Свет и радость

Глава 2

— О боже, ну ты только посмотри на себя!

Я лечу в гостиную на звук восторга в мамином голосе.

До этого мгновения я даже не подозревала, как сильно мне не понравится, когда мама сжимает мужской бицепс.

— Мама? — зову я, и она поворачивается ко мне, сияя. Кэл, к счастью, похоже, забавляется.

— Я познакомилась с твоим парнем, — произносит она таким тоном, будто не ожидала, что он существует в природе, хотя я предупредила ее несколько часов назад (и, если быть честной… да, я его «выдумала»). Она снова поворачивается к Кэлу и радостно принимает цветы. — Я так счастлива, что ты приехал. Джэммин делает брискет, он будет отвратительный, но я хочу услышать все о тебе. Мириам мне ничего не рассказывает. — Она кричит вверх по лестнице: — Джэммин!

Кэл бросает на меня растерянный взгляд.

— Джэммин? — шепчет он.

— Папу зовут Бенджамин. А летом, когда они с мамой познакомились, она была помешана на Бобе Марли и песне Jamming. Так что так она его и зовет.

Он кивает, улыбаясь, и в этот момент с лестницы слетает папа.

— Ну ты и великан, — говорит папа, пожимая Кэлу руку. А мне хочется раствориться в воздухе. Может, это была ужасная идея.

В этот момент врываются мои сестры, Сара и Нина, их мужья, жены и дети, болтая во весь голос, будто постучать в дверь — это непосильное испытание.

— А ты кто? — спрашивает племянник Этан, глядя на Кэла из-под толстых очков.

Все одновременно замечают нового мужчину в комнате и разом разворачиваются. Это правда смешно: все в семье Броди — низенькие. Сейчас они выглядят как жители страны Оз, ждущие, пока Дороти объяснит, откуда взялась.

Но Кэл не теряется.

— Я Кэл. Парень твоей тети. Ты, наверное, Этан, сын Сары и Джереми?

Сара и Нина так резко оборачиваются ко мне, что у них могли бы шеи хрустнуть. Я едва удерживаюсь от смеха. И поражаюсь, что Кэл запомнил все имена, которые я ему назвала.

— Ты Кэл Дюран из Giants, — говорит Джереми, муж Сары, и делает Кэлу кулачок. — Сочувствую насчет колена. Пиво хочешь?

Он хватает Кэла за локоть и уводит на кухню. Кажется, всё даже проще, чем я думала.

Все идут следом — никто в этом доме не тусуется нигде, кроме кухни. Уже хаос. Три племянницы то спорят, то щекочет друг друга. Этан, которому, между прочим, уже десять, снова поднимает руки, чтобы я его подняла. Мои сестры, жена Нины Дженни и мама громко обсуждают гениальную идею Нины начать бизнес по продаже специй:

— Кому вообще нужен целый пакет тмина? Что, если продавать маленькие по тридцать граммов?

Дженни и мама — против, Сара — за.

Никто меня не спрашивает.

Никому не интересно, что я, между прочим, понимаю в том, как запускать продукт.

Я сажаю Этана на табурет к огромному кухонному острову и подтягиваю к нему мамину сырную тарелку. Мы сидим вдвоем, молча жуем сыр — два интроверта под грохот семейного пинг-понга.

Кэла загнал в угол Джереми, чтобы говорить о футболе, но каждые пару минут его взгляд находит мой. Невероятно: у меня появился якорь в море, где я обычно болтаюсь одна.

— Так, дамы и микробы! — говорит папа, хлопая в ладони, пытаясь собрать всех.

— Ты думаешь, что это смешно? Называть нас «микробами» — это грубо, — говорит маленькая Кара.

— В этом случае ты — дама, — серьезно отвечает папа.

— А мы, мальчики, микробы, — шепчет Кэл Каре, и она хихикает.

— Ужин подан, — продолжает папа. — Брискет делал я, извиняюсь заранее. А вот латкес я купил собственноручно, так что они должны быть съедобные.

Он ставит картофельные оладьи рядом с суховатым брискетом. Все хватают тарелки и начинают накладывать. Папа сам наваливает мне сверху яблочное пюре и сметану — будто я не умею.

Мы с Кэлом садимся последними, прижавшись боками, потому что двенадцать человек за столом на десять — это всегда тесно. Его теплая, твердая нога касается моей и сердце у меня уходит в пятки.

— Ну, Кэл, — говорит папа, — что ты знаешь о Хануке?

О. Кэл выглядит неожиданно уверенно.

— Это праздник победы Маккавеев — маленького отряда, вставшего против огромной армии, которая пыталась запретить иудаизм. Когда они вернули себе храм, масла хватало на один вечер, но оно горело восемь. Поэтому и отмечают восемь вечеров Хануки.

Он бросает взгляд на меня, приподнимая бровь — как щенок, ожидающий похвалы.

Я знаю, что не должна находить это таким привлекательным. Он просто пять минут покопался в интернете. Но он так искренне хочет сделать мне хорошо.

Я незаметно под столом показываю ему одобрительный жест и стараюсь сохранить серьезность.

— Абсолютно верно, — говорит папа. — Главное правило любого еврейского праздника: кто-то пытался нас уничтожить, у него не получилось — значит, пора есть.

Начинается привычный семейный бедлам: шум, перебивания, осторожные попытки есть так, чтобы не зацепить брискет.

Странно наблюдать за своей семьей глазами человека, который видит их впервые.

Трогательно смотреть, как Кэл умиляется моим племянницам и племяннику.

Забавно видеть, как он смеется над папиными сухими шутками.

Но особенно — смотреть, как на его лице постепенно проявляется возмущение.

Когда мама впервые произносит «мои маленькие палочки», у Кэла округляются глаза.

Когда она спрашивает, где живут его родители, и, услышав «в нескольких кварталах отсюда», говорит «Как мило», он морщит нос.

А когда меня перебивают, он каждый раз сжимает челюсть чуть сильнее.

Я привыкла.

Но спустя полчаса начинаю подозревать, что у него вот-вот пойдет пар из ушей.

— Пойдешь за добавкой? — спрашивает он, поднимаясь.

— Серьезно? — бурчу я, глядя на разгромленные тарелки с латкес и салатом и целую гору нетронутого брискета.

Он поднимает меня за руку так легко, будто я пушинка.

— Я не совсем понял, что ты имела в виду раньше, — шепчет он, накладывая себе еще брискета. Я качаю головой, чтобы он не накладывал мне. — Но да, твоя семья относится к тебе как к двенадцатилетней.

Я фыркаю, стараясь не расхохотаться. Хотя мне переживать не о чем — никто все равно на меня не смотрит.

— Хочешь, я… не знаю… что-то скажу? Когда они так делают?

Мое сердце мягко сжимается.

— Спасибо, — отвечаю я искренне. — Но нет. То, что ты рядом, — уже много.

— Но я ведь ничего не делаю, — говорит он искренне, почти расстроенно. Мне приходится напомнить себе, что дело не лично во мне. У Кэла просто врожденная потребность быть щитом.

— Удивительно, но уже то, что кто-то это видит, — потрясающе, — признаюсь я.

Он сжимает мне плечо, и мы возвращаемся за стол.

Вечер продолжается, и Кэл покоряет всех с невероятной легкостью. Папа раз пятнадцать говорит, как счастлив, что Кэл взял добавку брискета. Дети визжат, показывают ему, как играть в дрейдл, и хохочут, когда он театрально плачет, проигрывая все свои шоколадные монетки.

Я в ужасе понимаю, насколько сильно он покоряет и меня.

В какой-то момент он приносит мне кусочек того самого выдержанного сыра гауда, который я почти доела с маминой тарелки.

— Это зачем? — спрашиваю я.

— Тебе вроде понравилось, — пожимает он плечами и возвращается к игре.

Он принес мне сыр?!

Мне срочно нужен личный девиз, чтобы напоминать себе — все это понарошку.

Но меня окончательно добивает момент, когда мы начинаем убирать со стола, и Кэл вдруг восторженно произносит:

— Шелз!

Он заметил черепаху в аквариуме — мамин талисман, и его радость от простой детали моей семейной истории плавит меня, как свечку. Он такой хороший. Он, кажется, ищет радость буквально в каждом мелочи.

Когда я провожаю его к двери, не могу удержаться от объятий.

— Спасибо, — шепчу я, уткнувшись в его крепкую грудь, не желая отпускать. К счастью, кажется, он тоже не спешит.

— Я боялась, что идея была безумная с того момента, как вышла из аэропорта. Но вечер оказался… удивительно веселым. Ты сделал его веселым.

Он улыбается мягко, плечи расслаблены, а в глазах отражается целый вечер папиного вина и детских игр.

— Мне тоже было приятно, — говорит он.

И только теперь я понимаю, что мы впервые остались вдвоем с аэропорта. Воздух стал тяжелее, взгляды — прямее, ожидание — более явным. Мое тело напрягается, когда он наклоняется ближе. На мгновение мне кажется, что он собирается меня поцеловать, хотя рядом никого нет.

Но, видимо, я не так поняла. Он просто убирает с моего виска непослушный локон, едва-едва касаясь кожи. Эти легчайшие прикосновения поджигают меня сильнее любого поцелуя.

— Спасибо, что пригласила, — говорит он спокойно. — Увидимся завтра.