Свет и радость

Глава 6

На сочельник я прихожу к нему на порог под проливным дождем.

Наверное, так даже символичнее. В тот вечер, вернувшись в дом, мы оба снова закупорили в себе все, что успело подняться на поверхность. А сейчас я собираюсь шагнуть в настоящий ливень. Уютный ритм восьми вечеров Хануки сменяется новой реальностью — Рождеством, по которому нужно ходить как по тонкому льду.

И все же я благодарна, что теперь хотя бы понимаю, почему этот лед такой хрупкий.

Дверь открывают родители Кэла — невозможно перепутать, у них те же настороженно-оптимистичные лица, что и у него. Мама почти такая же миниатюрная, как я, а вот отец сложен так же, как сын.

— Вы, наверное, Мириам, — говорит его мама, робко раскрывая руки. Я делаю шаг вперед и обнимаю ее, и слышу, как облегченно она выдыхает. — Я Джуди, а это Чарльз. Как здорово, что вы у нас сегодня.

— Спасибо, что пригласили, — отвечаю я и переступаю через порог.

В доме идеальный порядок. Без вычурности, но видно, что над всем поработали. Повсюду рождественский декор — венки на каждой двери, фарфоровая деревня Санты вдоль консольного столика, в каждом горшке пышная пуансеттия.

Все очень мило. У меня забирают промокшее пальто, предлагают питье, на столе — аккуратная тарелка с сыром и крекерами. Я сразу замечаю на подносе свой любимый сыр и улыбаюсь, понимая, кто, скорее всего, о нем попросил.

И стоит мне о нем подумать, как я слышу Кэла — еще до того, как он появляется. Старые дома не умеют скрывать скрип ступеней.

— Прости, мне никто не сказал, что ты уже здесь, — говорит он, спускаясь.

На нем красно-зеленый рождественский свитер, волосы собраны в пучок резинкой в тон, лицо напряженное. Он, честно говоря, невыносимо милый. И очень наглядное напоминание о том, что, по его словам, не может между нами случиться.

— Все в порядке, — уверяю я. — Твой папа уже делает мне напиток, мне прекрасно.

— У тебя носки и ботинки совершенно мокрые!

Я смотрю вниз.

— Ничего страшного, — отмахиваюсь. — Не переживай.

Он качает головой и идет в гостиную. Я следую за ним и сразу замираю. Огни оплетают каждую деталь комнаты, а в центре стоит огромная елка, увешанная таким количеством игрушек, каких я никогда не видела. Кэл наклоняется и шарит среди подарков.

— Я не большая специалистка по Рождеству, — говорю я, — но почти уверена, что в сочельник нельзя просто так вылавливать любые подарки из-под елки.

Он фыркает и выпрямляется, держа в руках небольшую коробочку в обертке.

— Это что? — спрашиваю.

— Ничего особенного, просто маленький подарок для тебя.

— Ты же говорил, что…

— Это совсем пустяк. — Он жестом показывает, чтобы я открыла. Я не хочу спорить. Разворачиваю бумагу — внутри мягкие уютные носки с бубенчиками и полосками, а сверху надпись «Шерстливого Рождества!» — Родители обожают рождественские носки, — объясняет Кэл. — Завтра у всех будут свои пары, так что я купил и тебе, и подумал… — он смотрит на мои промокшие ноги, — что сегодня они пригодятся куда больше.

Я сжимаю его плечо, слишком боясь, что если попытаюсь обнять, то снова потянусь к нему сильнее, чем следует, хотя он довольно ясно высказался в тот вечер.

— Спасибо.

Мама заглядывает в гостиную и зовет нас к столу, и мы идем за ней в столовую.

За ужином я наконец до конца понимаю, что имел в виду Кэл, когда говорил, что рядом с моей семьей он был одной своей версией, особенной. Потому что сейчас так веду себя уже я. Я впервые вижу, как это — быть буфером между человеком и его собственной семьей, рядом с которой он не может просто расслабиться. Его родные тихие, с понятной подспудной грустью, но при этом совершенно не понимают, что ему нужно. Они буквально ступают вокруг него на цыпочках, надеясь, что одной вежливости хватит, чтобы протянуть вечер, нашпигованный минами-слонами. Все это трогательно и по-человечески хорошо… и при этом ужасно душно.

Поэтому я становлюсь самой позитивной и лучшей версией себя из всех возможных. Рассказываю им про Nosh Sticks. Расписываю сцену с Кэлом и Этаном на «Хануке на площади» как эпическую драму. Настойчиво прошу их открыть мой подарок — оливковое масло из маленькой тосканской винодельни с новой системой фильтрации, от которой я в восторге и о которой могу говорить бесконечно.

И я вижу, как моим энтузиазмом потихоньку раскручивает всех троих. Будто банки с тугой крышкой, которым нужна пара дополнительных резких ударов по дну, чтобы наконец поддались.

После десерта я поднимаюсь, собираясь уходить, но нас ждет сюрприз. Дождь превратился в настоящий субтропический ливень, улица уже ушла под воду.

— Ты не можешь в такой дождь идти домой, дорогая, — говорит Джуди, выглянув в окно. — Очень мило, что вы с такой серьезностью относитесь к идее ночевать у родителей по отдельности, но мы все взрослые люди. Оставайся, переночуешь у нас. Ты все равно придешь на рождественское утро, так что нет смысла скакать туда-сюда. — Она хлопает меня по руке, и в этом жесте столько тепла, будто я у них уже годами. — Мы так рады, что ты появилась в жизни Кэла.

Впервые за все это представление во мне кольнуло настоящее сожаление. Наверное, следовало почувствовать его еще на прошлой неделе — но как я могла жалеть о том, что познакомилась с Кэлом? А вот об этом — о двух людях, которые потеряли любимую невестку и наблюдали, как ломается их сын, — об этом я, возможно, должна была подумать заранее.

Но, видимо, карма решила, что пора. И сейчас она закроет меня в одной комнате с мужчиной, в которого я влюбляюсь, а он не может позволить себе хотеть от меня ничего.

Прекрасно.

Я гляжу на Кэла — он выглядит таким же ошарашенным этой перспективой.

— Я все равно могу проводить тебя домой, если ты хочешь… — начинает он, но его мама сразу перебивает:

— Глупости. — Она берет меня за руку и тянет наверх. Я оглядываюсь на Кэла — у него каменное лицо, помощи ждать неоткуда. — Тебе нужна пижама? Можешь взять футболку Кэла… Хотя, может, лучше так: у меня есть запасные рождественские пижамы, будет мило. — Она начинает рыться в комоде, а я даже не знаю, как ее остановить.

Кэл поднимается следом и шепчет мне на ухо:

— Я правда могу отвести тебя обратно, если ты захочешь.

Но Джуди уже находит нужный комплект и, сияя, протягивает его мне. Такое довольное лицо невозможно перечеркнуть отказом.

— Спасибо, Джуди, — говорю я. — Мне очень приятно.

Я снова смотрю на Кэла. Он кивает, принимая нашу общую судьбу с тем же обреченным видом, что и я.

— Спасибо, мам, — говорит он. — Ну, тогда мы пойдем спать.

Я иду за ним через коридор в комнату, будто законсервированную в его студенческие годы: везде кубки за футбол, на стенах — универсальное искусство из разряда «мама решила, что так будет красиво» лет двадцать назад. На каминной полке — фотографии подростка Кэла с красивой девушкой, которую он позже, видимо, назвал женой. И сердце у меня сжимается, неудивительно, что ему тяжело здесь, где каждая деталь пропитана счастливыми воспоминаниями.

— Я могу спать на полу.

Я оборачиваюсь — он стоит в дверях, выглядит несчастным.

— Я не позволю тебе еще сильнее убить колено, — возражаю. — Нормально, переживем. Поделим кровать. Это будет… — я бросаю взгляд на кровать и понимаю, что она максимум полуторка. Снова смотрю на Кэла, он приподнимает брови.

— Я маленькая, — выдавливаю я. — Я помещусь.

Кэл садится на край кровати, смеясь:

— А я — нет. И точно не помещусь спокойно.

Я закрываю лицо руками:

— Вот и думай теперь, это такая расплата за ложь?

— Мы с тобой уже две религии задействовали, — усмехается он. — Можно и третью подключить.

— Нет никаких рождественских метафор, которые могли бы нам помочь?

— Кажется, Санта в таких случаях выдает только уголь. Не припоминаю рождественских песен про то, как обманываешь родителей, а потом вынужден делить кровать с женщиной, которая тебе нравится, но с которой тебе не стоит встречаться.

— Тут где-то напрашивается шутка про «список плохишей», но все варианты звучат слишком двусмысленно.

Он кидает в меня подушкой, и я взрываюсь смехом.

— Я переоденусь в ванной, — говорит он, поднимаясь. — Потому что я джентльмен. — Подмигивает и закрывает за собой дверь.

Между нами столько всего могло бы быть неловким за эту неделю. Но почему-то каждый раз мы будто обходим острые углы. Постоянно вытаскиваем друг в друге свет.

Похоже, мне остается принять этот ханукально-рождественский перекресток как маленькое чудо, которое однажды заставит меня улыбнуться при воспоминании.

Я переодеваюсь и забираюсь под одеяло. Через пару минут он тоже ложится и выключает свет.

Он выглядит в этой кровати просто абсурдно огромным. Я у самого края, но мы все равно соприкасаемся, и наше дыхание звучит слишком громко для такой тишины.

— Это смешно, — наконец говорит он, переворачиваясь. — Если мы будем стараться вежливо не касаться друг друга, один из нас точно свалится.

Картина и правда забавная.

— Да, я не спасу твое колено, если ты грохнешься им вниз.

— Можно я… — начинает он.

— Да, — выдыхаю я, и тут же позволяю себе расслабиться. Его рука обнимает меня, подбирая мое маленькое тело под себя.

Удивительно, как быстро я перехожу от нервной бессонницы к уютному кокону. Его подбородок почти касается макушки моей головы, мои ноги заканчиваются где-то выше его, я вся в его тепле.

И уже засыпая, я почти уверена, что слышу его шепот:

— Твой смех все делает легче.

Просыпаюсь я в пустой кровати и ненавижу, что это так расстраивает.

Если уж я оказалась героиней штампа «одна кровать на двоих», разве мне не положено по крайней мере бонусом проснуться, крепко обняв того, кто мне так отчаянно нравится?

Если сегодня последний день, когда я притворяюсь девушкой Кэла, разве я не заслужила хоть маленькое рождественское чудо?

Наверное, человеку, который празднует Хануку, стоило ожидать именно такого исхода.

Я тихо спускаюсь вниз, смущенная тем, как выгляжу: волосы растрепаны, а умыться удалось только его кусковым мылом.

Но едва я вхожу в гостиную, как все поднимают головы и искренне радуются мне. Полная противоположность тому, что бывает у меня дома. Там мне еще повезет, если кто-то заметит, что я вообще пришла. А в доме Дюран я — гостья, которую ждут. Джуди хлопочет вокруг меня, уверяя, что в ее пижаме я выгляжу прелестно (думаю, она просто счастлива, что появился еще один низенький человек). Чарльз вскакивает и бежит за кофе и пирожным. А Кэл смотрит на меня с такой нежностью, что я готова лопнуть. Будто он действительно проснулся, обнимая ту, кто ему тайно нравится… но кому он отказывает в праве сделать его счастливым. Я не удерживаюсь и сажусь рядом с ним на диван.

— У меня кое-что для тебя, — говорит он и протягивает маленькую коробку.

— Еще подарок? — дразню я.

— У тебя было восемь вечеров, чтобы я полюбил Хануку, а у меня есть только две ночи и один день.

— Вообще-то Рождество длится двенадцать дней, — подсказывает Джуди вполне прозрачно. Кэл закатывает глаза и сует мне коробку.

Я открываю и начинаю хохотать. Елочная игрушка. Но явно для Хануки: синяя, с менорой. И, главное, в форме черепашьего панциря.

— Я же не смогу повесить это дома, если Шелс увидит! — смеюсь я. — Где ты вообще такое достал?

— Зашел в магазин при синагоге на Хаселл-стрит, — говорит он так спокойно, будто это самое обычное место, куда он заходит. Мне становится тепло при мысли, как он там стоит, окруженный менорами и болтушками-волонтерами. — Шелс переживет. Это не настоящий панцирь, их нельзя покупать или продавать. Но логгерхед — официальная рептилия Южной Каролины, поэтому их образ на всех местных поделках.

— И сколько какая-нибудь бабушка просвещала тебя насчет ханукальных игрушек и морских черепах?

— Минут двадцать, не меньше, — пытается он удержать серьезность.

— «Официальная рептилия»?

— В двадцати восьми штатах есть такие. И да, в Нью-Йорке тоже. И это тоже черепаха.

— Не верю, что она знала это наизусть.

— Именно знала, Мириам, — говорит он. — Потому что у ее подруги Эстер есть двоюродный брат Джеффри Диновиц, депутат законодательного собрания Бронкса, и в две тысячи шестом он привлек школьников, чтобы выбрать обыкновенную щелкающую черепаху. И добился, чтобы ее утвердили.

Я смеюсь так сильно, что у меня наворачиваются слезы.

— Знаешь, восемь ночей Хануки не могли бы подарить тебе более еврейского опыта, чем эта беседа.

— Это было на одном уровне с летающими гелтами, — соглашается он.

За смехом легко прильнуть к нему боком, позволить себе еще один день притворной близости.

И день и правда выходит идеальным. Я, кажется, должна была догадаться, что при всей своей репутации Рождество окажется веселым. Я смотрю, как Кэл и его родители открывают подарки; тронута тем, что Чарльз и Джуди приготовили пару и для меня. Мы смотрим рождественские фильмы. Все вместе помогают Джуди готовить ужин, а потом едим его в четыре часа дня, потому что «традиция». (Слушайте, для евреев достаточно слова «традиция», чтобы не задавать лишних вопросов.)

Когда Кэл провожает меня к двери в конце вечера, мы задерживаемся. Смотрим друг на друга, так много хочется сказать и нет ни одной фразы, которая помогла бы.

— Спасибо, что вернула мне радость Рождества, — произносит он. Его взгляд скользит по моим растрепанным волосам; я вижу, как его рука будто тянется убрать прядь за ухо. Разочаровывает, что он этого не делает.

— Спасибо тебе, что сделал Хануку веселее, чем она когда-либо была, — отвечаю я.

Он тянет меня в короткое объятие — скорее порыв, чем решение. Но потом крепче сжимает, вдыхая меня. Все несказанное нависает между нами.

И как бы мне ни хотелось спорить с его убеждением, я знаю лучше многих: человека нельзя заставить измениться.

Я нехотя отстраняюсь и целую его в щеку:

— Увидимся в нашем районе, Кэл.

А потом разворачиваюсь и ухожу. Праздники кончились.