XXVIII ЛЕОНОРА ГАЛИГАИ

Теперь мы должны вернуться к Стокко: напомним, что мы расстались с ним во дворе роскошного особняка Кончини на улице Турнон. Особняк этот, расположенный в двух шагах от дворца Марии Медичи, был куплен Кончини у сеньора де Лианкура, перестроен и заново отделан. Впрочем, данные сведения не имеют никакого отношения к миссии Стокко, о которой мы собираемся вам рассказать. Для этого нам придется отправиться в Фонтене-о-Роз, где мы побывали вместе с Одэ де Вальвером, и остановиться неподалеку от дома матушки Перрен, куда приехала Мюгетта на своем ослике Гризоне. Впрочем, остановка наша будет недолгой.

И Одэ де Вальвер, и Стокко слышали, как юная цветочница называла малышку Лоизу своей дочерью. Как и Одэ де Вальвер, шпион Леоноры не дождался разгадки значения этих слов и понял их буквально. Когда первое его изумление прошло, он ухмыльнулся:

— Per la Madonna, вот уж и впрямь — не верь глазам своим! У этой недотроги, у этой суровой добродетельной особы, оказывается, есть дочь! Вот смеху-то! Глядя на ее надменное и холодное лицо, я чуть было и вправду не поверил в ее невинность. И не я один! Однако мне это непростительно: я-то прекрасно знаю цену всем этим девицам. Так, значит, у нее есть любовник?.. Интересно, кто же сей счастливчик? Кто успел откусить от лакомого кусочка и стать отцом крошки Лоизы?..

И Стокко разразился нехорошим смехом:

— А наш славный синьор Кончини!.. Ну и вид у него будет, когда я сообщу ему эту новость!.. А я ее непременно сообщу… Ни за какие деньги не откажу себе в таком удовольствии. Cristo Santo! He так уж часто мне случается от души посмеяться!..

Мечтая о том, как расстроит он своего хозяина, Стокко тем не менее продолжал следить за Мюгеттой. Девушка закрыла за собой калитку, и Одэ де Вальвер нашел себе место у изгороди, позволявшее ему все видеть и слышать. Стокко последовал примеру Вальвера. Но так как он вовсе не желал быть замеченным молодым человеком, ему пришлось устраивать свой наблюдательный пост с противоположной стороны.

Однако, в отличие от Вальвера, случай был к нему менее благосклонен: он расположился слишком далеко и не мог услышать разговор Мюгетты с матушкой Перрен, тот самый, который мы вам пересказали выше. Но хотя Стокко и не слышал, о чем говорили две женщины, он все прекрасно разглядел и сделал следующий вывод:

«Она обожает свою дочь!..»

Поразмыслив же, он решил: «Я узнал все, что требуется… Пожалуй, мы смогли бы сыграть на ее материнских чувствах и на ее любви к ребенку…»

Эта идея показалась ему заслуживающей внимания, и он принялся соображать, какие выгоды можно отсюда извлечь. Надо сказать, что делал он это без каких-либо определенных намерений, скорее просто так, по привычке, ибо натура его была такова, что он оживлялся только тогда, когда ему удавалось сотворить очередную гнусность.

В отличие от Стокко Одэ де Вальвер вскоре покинул свой пост. Итальянец не заметил его ухода. Простояв возле живой изгороди до самой ночи, он дождался часа, когда матушка Перрен принялась запирать ставни и двери. Убедившись, что юная цветочница осталась ночевать в домике, Стокко пустился в дорогу.

Однако далеко он не ушел, а остановился в первом же трактире, чтобы немного перекусить: с утра у него во рту и маковой росинки не было. Стокко быстро расправился со скромным ужином, щедро оросив его местным молодым вином, а потом вернулся на свой пост возле утопавшего в цветах домика, закутался в плащ и, следуя примеру стоиков, устроился на ночлег в ближайшей канаве.

Нам остается предположить, что у него были на то веские причины: очевидно, он хотел выяснить, во сколько девушка тронется в обратный путь.

На рассвете следующего дня он мог наблюдать, как Мюгетта, забрав две огромные корзины с цветами, возвращалась обратно в Париж. Он видел, как малышка Лоиза, повиснув на шее девушки, плакала, не желая расставаться со своей «маменькой». Он слышал, как Мюгетта пообещала ей:

— Не плачь, моя малышка, я вернусь утром в четверг.

Стокко понял, что она говорила всерьез, а не просто для того, чтобы успокоить ребенка. Ибо вскоре он услышал, как, обращаясь к дородной крестьянке, девушка произнесла:

— Не забудьте, матушка Перрен, приготовить для меня цветы, потому что я пробуду здесь недолго — ровно столько, сколько понадобится Гризону, чтобы подкрепиться и передохнуть.

«Отлично, — сказал себе Стокко, — она появится утром в четверг. Теперь, когда я узнал все, что хотел, можно возвращаться».

И, весело хихикая, он поздравил себя:

«Per santa Madonna, за эти день и ночь я заработал по меньшей мере пятьсот пистолей. Если прибавить их к тем пяти сотням пистолей, что должен мне синьор Кончини, это составит тысячу пистолей, или десять тысяч ливров!..»

Совершив в уме эти приятные подсчеты, Стокко прибавил шагу, чтобы опередить Мюгетту. Некоторое время он шел, укрываясь за кустами, на обочине, но, убедившись, что девушки поблизости нет, вышел на дорогу и торопливо зашагал в Париж. Добравшись до города, он прямиком отправился к Леоноре Галигаи и рассказал ей все, что ему удалось узнать. При этом он воздержался от выражения своего собственного мнения по поводу увиденного и услышанного.

Выяснив все интересующие ее подробности, Леонора погрузилась в размышления. О чем она думала? Горящими, словно уголья, глазами Стокко впился в лицо Леоноры, но ничего не мог на нем прочесть: Леонора, как и Фауста, умела скрывать свои мысли и чувства. Придя к какому-то решению, она небрежно произнесла:

— Теперь ты можешь доложить обо всем Кончино.

С обычной нагловатой усмешкой Стокко спросил:

— О чем же мне ему докладывать, синьора?

— Обо всем, о чем ты только что рассказал мне. Нельзя обманывать Кончино, — назидательно заключила она.

Последняя рекомендация, идущая вразрез с собственными поступками Леоноры, заставила Стокко ухмыльнуться. Однако же он предусмотрительно промолчал.

— Но расскажешь ты ему все в среду вечером, — небрежно бросила Леонора.

На лице Стокко появилась недовольная гримаса, и он позволил себе возразить:

— Синьора, но монсеньор ждет уже неделю, его терпение может лопнуть.

И теребя мочку уха, он завершил:

— К тому же, corpo di Cristo, я не прочь получить пятьсот пистолей, которые он мне обещал!

— Кончино не умрет, если подождет еще пару дней, — отрезала Леонора. — Что до тебя…

Она протянула руку к ящику, открыла его, достала оттуда увесистый кошелек и вложила его в руку Стокко.

— Теперь ты сможешь спокойно ожидать своих пяти тысяч ливров.

Разумеется, кошелек мгновенно исчез в кармане Стокко. Полностью удовлетворенный, итальянец поклонился и сладким голосом произнес:

— О, госпожа, вы — сама щедрость! Как приятно трудиться для такой великодушной синьоры!

— Мне нужны эти два дня, — зловеще улыбаясь, промолвила Леонора и, не повышая голоса, многозначительно прибавила: — Смотри, не забудь.

— Я исполню все, о чем просит синьора, — заверил ее Стокко.

А про себя сказал:

«Ах, бедняжка, не хотел бы я оказаться в шкуре малютки-цветочницы!»

И он действительно не забыл приказания Леоноры. Но не забыл он также и явиться в назначенный день к Кончини. Стокко прибыл на улицу Турнон как раз в тот час, когда Кончини принимал Фаусту, поэтому ему пришлось подождать. После отъезда Фаусты Стокко стал ждать ухода Пардальяна: его нимало не интересовал шевалье, но он хотел убедиться, что его предательство осталось незамеченным.

Как мы уже говорили, для Стокко все окончилось самым наилучшим образом. Успокоившись, он направился прямо в кабинет Кончини и остановился на пороге, заметив, что комната пуста. Поняв, что хозяин все еще занят, Стокко вздохнул и решил пока побродить по дворцу.

…Кончини пребывал в отвратительнейшем настроении. Несомненно, причиной его был визит Фаусты и тот плачевный результат, который он имел для итальянца. Его крайнее раздражение объяснялось и еще одним обстоятельством: не зная целей Фаусты, он попросил Леонору незримо присутствовать при их встрече. И теперь Леонора проведала о том, о чем раньше даже не подозревала. В сущности, это ничего не меняло, ибо он был уверен, что может во всем положиться на свою жену. Тем не менее повод для беспокойства у него появился: Леонора была безумно ревнива, и он не без основания ожидал, что она потребует от него объяснений. Предстояла очередная супружеская сцена — скорее всего более бурная, чем обычно. Подобная перспектива заранее приводила его в бешенство.

Кончини не ошибся. Как только Фауста покинула особняк, Леонора вошла к нему в кабинет, села в кресло и принялась ждать мужа; ее молчание было красноречивей самых витиеватых речей. Именно этого больше всего и боялся Кончини. Обхватив голову руками, Леонора погрузилась в глубокие размышления; судя по выражению ее лица, они были не из приятных.

В таком положении и застал ее Кончини. Яростно хлопнув дверью, он влетел в кабинет и принялся ходить взад и вперед. Своим разгневанным взором он, казалось, хотел испепелить жену. Бледный, как мел, с прыгающей нижней губой, он первым ринулся в атаку:

— Ну что, вы выслушали вашу светлейшую синьору Фаусту? Чтоб ад поскорей забрал ее к себе!.. Да уж, примите мои поздравления, сударыня!.. О, Dio porco, ну и веселенькие же переговоры вы затеяли!.. Ведь это вы утверждали, что союз с Фаустой непременно принесет нам успех!.. Christaccio! Вот вам и результат!.. Теперь у меня за спиной враг — и какой враг!..

Он говорил долго, беспрерывно осыпая жену яростными и совершенно несправедливыми упреками. Речь его была плодом холодного и эгоистического расчета.

Она с серьезным видом выслушивала все его обвинения. Ее светлые глаза взирали на него с немым обожанием; однако она не шелохнулась и не проронила ни слова в свою защиту, не сделала ничего, чтобы остановить поток обидных и жестоких фраз. Она знала, что весь пыл его красноречия направлен на то, чтобы отвлечь ее от предстоящего разговора, а значит, никогда не услышать того, что она собиралась ему сказать. Она не перечила Кончини, догадываясь, что тот скоро выдохнется; это случилось даже скорее, чем она предполагала. Но дождавшись возражений и исчерпав все свои аргументы, Кончини умолк.

Тогда заговорила Леонора. Речь ее была уверенна, спокойна и свидетельствовала о ее полнейшем самообладании:

— Вы никогда не говорили мне, Кончини, что у вас до нашего брака был ребенок.

Не считая нужным пускаться в объяснения, Кончини взорвался:

— Sangue della Madonna, а почему я должен был вам об этом говорить?.. Когда я женился на вас, вы прекрасно знали, что я не невинная девушка, только что выпущенная из монастыря!.. Неужто ваша отвратительная ревность заставит вас преследовать меня за каждую юбку, за которой я волочился, когда мы с вами еще не были даже знакомы?..

Закрыв глаза, Леонора болезненно содрогнулась. Ее лютая ревность не терпела даже намека на связи, которые были у Кончини до их женитьбы. И она открыто заявила об этом:

— Да, мой милый Кончинетто, я так люблю тебя, что ревную даже к тем женщинам, которых ты знал до нашего с тобой знакомства. Но будь справедлив: я ни разу не упрекнула тебя за твое прошлое, ибо оно мне не принадлежит.

— Тогда прекратим этот разговор, — жестко оборвал Кончини. — Избавьте меня от ваших упреков.

— Единственное, в чем я упрекаю вас, так это в том, что вы не рассказали мне о таком серьезном событии, как рождение вашего с Марией ребенка… ребенка от королевы!

— О, Christaccio! — заорал Кончини. — Но почему я должен был вам об этом рассказывать, если этот ребенок умер?!

И остановившись перед Леонорой, он расхохотался. Леонора медленно поднялась, взяла руки Кончини в свои и сильно сжала их. Устремив свой обворожительный взор на мужа, она тихо прошептала:

— А вы уверены, что она умерла, мой Кончино?

Кончини вздрогнул; страшное предчувствие тяжким грузом навалилось на него. Однако он распрямился, словно сбрасывая с себя эту тяжесть, и ответил:

— Черт возьми! Совершенно уверен!

— А я, — все так же шепотом возразила Леонора, — я уверена, что ты ошибаешься, Кончино: она жива!

— Ерунда! — осклабился Кончини, делая вид, что считает предположение жены совершенно необоснованным; и все же он не смог скрыть охватившую его дрожь.

— Ты ошибаешься, — с непоколебимой уверенностью повторила Леонора.

И с жаром зашептала, но так тихо, что Кончини пришлось нагнуться, чтобы расслышать ее:

— Безумец! Сразу видно, что ты не знаешь синьору Фаусту так, как знаю ее я… Если она завела разговор об этом ребенке, если она угрожала тебе разгласить тайну его рождения и обещала устроить скандал, который наверняка нас погубит, это значит, что этот ребенок жив и она знает, где его найти.

— Это невозможно! — содрогнулся Кончини. — Ландри Кокнар никогда не был предателем. Я уверен, что он в точности исполнил мое приказание.

— Этот Ландри Кокнар был настолько щепетилен, что прежде чем утопить младенца, решил его окрестить. Ты об этом не знал. А синьора знала. Я же готова поручиться, что этот Ландри Кокнар в своей щепетильности пошел еще дальше: окрестив ребенка и тем самым избавив его от вечных мук чистилища, он спас его и от смерти. Это ясно как день. За доказательствами дело не станет.

Синьора обещала тебе сохранить тайну и не воспользоваться имеющимися у нее в руках доказательствами. А эта синьора никогда не лжет. Однако у нее своя манера говорить правду. Почему она с легкостью дала тебе такое обещание? Потому что не она, а этот ребенок положит начало скандалу, ребенок начнет против тебя войну. А это, как ты сам прекрасно понимаешь, будет гораздо действеннее, чем война, развязанная самой синьорой: все преисполнятся сочувствием к бедному дитяти, призывающему к ответу своих преступных родителей… родителей, приказавших умертвить его.

— Diavolo! Diavolo! — бормотал Кончини, нервно теребя усы. — Что делать? Что делать?

В глазах Леоноры зажглись торжествующие огоньки. Бесстрастным голосом она отчеканила:

— Найти ребенка и схватить его. Я этим займусь. У меня есть кое-какие соображения на сей счет. Если я не ошибаюсь, поиски мои будут недолгими. Через сорок восемь часов девица будет в нашей власти.

— А когда девица окажется в наших руках, мы найдем способ заставить ее замолчать, — просиял приободрившийся Кончини. — Великолепная мысль, сага mia!

Она поняла, что он не уловил самого главного, однако не стала объяснять ему его ошибку, а лишь выразительно повторила:

— Именно так, Кончино, именно мы, мы с тобой, сумеем заставить ее замолчать!

И, глядя на него своим обворожительным взором, Леонора с устрашающей четкостью произнесла:

— Но помни, Кончино: молчать умеют только мертвецы.

На этот раз Кончини все понял. Он побледнел и в ужасе отшатнулся от жены.

Однако ее властный взор не отпускал его. Не сводя глаз с Кончини, Леонора пыталась убедить его в неизбежности этого убийства. Кончини сопротивлялся всего лишь несколько минут. Скоро он замолчал, растерянно кашлянув, а потом капитулировал.

— Но что скажет мать? — приглушенно спросил он. — Ведь мы же не можем с ней не считаться…

— Марию я возьму на себя, — живо перебила его Леонора. — Я поговорю с ней, и она все поймет.

Отбросив последние сомнения, Кончини решился.

— Я полагаюсь на тебя, — произнес он.

Он прекрасно понимал, что эти слова станут для его дочери смертным приговором. Но разве он уже не приговорил ее к смерти в тот день, когда она только появилась на свет? Разница была лишь в том, что сегодня исполнить приговор должна была его жена. А она не будет столь милосердна, как этот мерзавец Ландри Кокнар.

Легким кивком головы Леонора одобрила его решение. На губах ее мелькнула едва заметная улыбка — единственное проявление радости по поводу одержанной победы, которое позволила себе Леонора.

Как ни в чем не бывало она заговорила вновь; голос ее звучал громко и отчетливо:

— Я также займусь синьорой… Забудь о ней, Кончино, я с тобой, и я не боюсь ее!.. Синьора уже не та, что была прежде: история со скандалом придумана неплохо, но нам она больше не страшна, потому что мы разгадали маневр Фаусты. Остальное пустяки. Ее история с герцогом Ангулемским — всего лишь повторение истории с Гизом. Однако в тот раз ей ничего не удалось. Да, решительно, синьора теряет силы… Итак, пусть все идет своим чередом: Фауста, Ангулем, Гиз, Конде, Люинь — забудь о них… Раз на кону стоит твое счастье, а может, и твоя голова, то будь уверен — я уберу всех поодиночке, одного за другим. Пусть вьются возле трона — они не получат его… Он принадлежит тебе… И ты его займешь!

Исполненная страсти, она бросилась к нему на шею и жарким поцелуем впилась ему в губы.

— А теперь я пойду поговорить с Марией, — сказала она, отпуская его.

Бесшумно, словно порожденный мраком призрак, она удалилась к себе.

Скользя по темному коридору, она думала:

«Стокко сказал, что эта маленькая цветочница каждое утро носит цветы во дворец Соррьентес и проводит там добрый час… а это больше, чем нужно, чтобы продать товар… Прежде я не знала, что синьора и герцогиня Соррьентес — одно лицо, а потому не придала этому значения… Сегодня я это знаю… и задаю себе вопрос: почему синьора, которая никогда ничего не делает без причины, привечает эту уличную девчонку?.. Зачем?.. Не потому ли, что она и есть дочь Марии и Кончини?.. Да, я уверена, что это она!»

Ум ее лихорадочно работал: раз напав на след, она не оставляла его, пока окончательно не убеждалась либо в своей правоте, либо в своей ошибке. Она шла и повторяла:

«Мне надо непременно в этом разобраться… Впрочем, я уже пообещала Кончино, что его дочь будет в наших руках через двое суток. Прекрасно, значит, предположим, что это маленькая цветочница. Пусть даже потом окажется, что мы ошиблись. Главное, чтобы он поверил мне сейчас, чтобы поступил так, как я хочу… А от нее я всегда сумею избавиться».

Подумав еще немного, она приняла окончательное решение и со свойственной ей непреклонностью, которая временами так пугала Кончини, постановила:

— Он должен в это поверить… Иначе он будет бездействовать.

Загрузка...