Тайны национальной политики ЦК РКП.Стенографический отчет секретного совещания ЦК РКП, 1923 г.

ЗАСЕДАНИЕ ВТОРОЕ (утром 10 июня 1923 г.).

Каменев (председатель). Заседание возобновляется. Продолжаются прения, прерванные вчера. Прошу товарищей помнить, что у нас 10-минутный регламент. Слово предоставляется тов. Фрунзе.

Фрунзе. Т.т., дело Султан-Галиева для нас представляет главный интерес с политической стороны. Оно важно и поучительно в том отношении, что вскрывает всю глубину той болезни, которая угрожает нашей партии на почве неправильного ведения национальной политики. Та картина, которая вскрылась здесь перед нами из речей всех предшествующих товарищей, в достаточной степени ярка и поучительна.

Но прежде, чем перейти к существу вопроса, я хочу сделать одно замечание о самой постановке его. Я считаю некоторым недостатком то, что доклад сделан ЦКК, а не ЦК партии. Лучше было бы, чтобы этот доклад сделал ЦК партии, потому что тогда центр тяжести был бы перенесен на чисто политические моменты. А так как сделала доклад ЦКК, то центр тяжести стал перемещаться в сторону формальную, юридическую. На этой последней стороне нечего останавливаться, поскольку имеются определенные точно установленные факты. Поэтому об этом разговаривать не приходится. То обстоятельство, что доклад сделала ЦКК, не дало нам возможности услышать здесь общего подробного анализа, и политического и экономического, той почвы, той обстановки, на которой вырастают явления, выявившиеся в деле Султан-Галиева. Я выражаю пожелание, чтобы члены Политбюро в своих выступлениях с достаточной полнотой коснулись этой стороны вопроса, потому что у них есть целый ряд фактов, относящихся не только к этому делу, но и ко всем аналогичного рода явлениям в жизни нашей партии.

Теперь по существу: я рассматриваю дело Султан-Галиева и, как здесь говорили, султан-галиевщину отнюдь не как дело, касающееся внутренней жизни Башкирии и Татреспублики. Это по существу явление гораздо более глубокое. Уже XII с’езд нашей партии показал, что подобного рода борьба, напоминающая борьбу группировок в Татреспублике, была и в Грузии. Обращаясь к Украине, я должен сказать, что некоторые признаки этого явления мы имеем и у себя. Может быть, пройдет несколько лет, когда и нам на Украине придется разрешать те проблемы, которые возникают в связи с жизнью партии в Татреспублике.

Существуют глубочайшие корни, которые рождают подобного рода явления. В чем корни этого? — их нужно открыть и по ним бить. Во-первых, они кроются в том совершенно здоровом и естественном протесте, который имеет место на местах против линии, названной нами, линией великодержавного или великорусского шовинизма. Затем, эти настроения питаются фактом, который нельзя уничтожить сразу — фактом естественного неравенства, вызывающегося отсталостью ряда национальностей. Наконец, здесь имеет место и наличие националистических настроений среди местных народностей.

Центр тяжести лежит в первых двух фактах: они основные. Но надо сказать, что XII с’езд нашей партии, принимая свои тезисы, сделал правильно, что не пошел по пути тех товарищей, которые стремились исключить необходимость борьбы с националистическими настроениями на местах. Настоящее дело вскрывает это особенно наглядно. Но из этого бесспорного факта в связи с настоящим делом мы могли бы сделать неправильные политические выводы. Было бы неправильно, если бы мы, отметив в деле Султан-Галиева вредный и опаснейший уклон, переоценили бы его значение и несколько смягчили бы борьбу по той основной линии, которая была намечена XII с’ездом. Это было бы величайшей ошибкой. Необходимость борьбы с великодержавными настроениями, настоящим делом подчеркивается как раз еще резче и с еще большей отчетливостью. Единственный правильный путь заключается в том, чтобы наша партия на местах взяла в свои коммунистические руки инициативу реальной и фактической помощи делу национального возрождения отсталых восточных и всяких других народностей, делу изживания экономического и другого вида неравенства. Это настоятельная наша задача. И в этом смысле у всех, у кого появились взгляды, что следует ослабить нажим в этом направлении, — с этими мыслями нужно раз и навсегда покончить. Наоборот, эту линию нужно подчеркнуть.

Но, с другой стороны, следует отметить также, что необходимость борьбы с националистическими тенденциями на местах точно также должна быть нами взвешена и расценена соответствующим образом. Необходимо отчетливое и яркое представление о сущности этих группировок. Необходимо определить удельный вес и значение их, их влияние на последующее развитие нашей работы, а также и с точки зрения отражения ими основных линий нашей коммунистической политики. С этой точки зрения, мне кажется, нужно установить теперь твердую, ясную, отчетливую линию в отношениях партии к таким группировкам в их основных очертаниях. Я думаю, что здесь мы должны прямо сказать, что как бы ни велики были ошибки практические и реальные той группировки, к которой принадлежат Саид-Галиев, Ибрагимов, для меня ясно, что эта публика своя, коммунистическая. Они могут головотяпствовать, ошибаться и т. д., но видно, что это, безусловно, публика, которая, ошибаясь, все-таки хочет найти правильную коммунистическую линию. Что касается тех, чье мнение выражал Султан-Галиев, то мне кажется, что на практике в большинстве моментов их поведение, вероятно, было правильно, они проводили правильную линию с точки зрения директив партии, но по существу здесь было и нечто другое. Для меня султан-галиевщина, по крайней мере, в правой части, есть не что иное, как выражение мелкобуржуазной идеологии, прикрывающейся коммунистическим флагом.

Вот основная политическая характеристика этого течения. Из сказанного мною не следует делать вывода, что эти элементы, как сказал, кажется, тов. Ибрагимов, не должны быть в рядах нашей партии, что следует пересмотреть ряды этих товарищей и выкинуть тех, которые разделяют взгляд Султан-Галиева. Это неверный подход. Многие из этих товарищей небезнадежны для партии и могут стать настоящими коммунистами. И не только они, а все те элементы интеллигенции, которые сейчас формулируют общественное мнение в этих окраинных республиках, должны быть об’ектом нашей политической деятельности. Мы должны поставить себе задачу привлечь их к себе.

Но основная ставка наша должна быть на ту молодежь, которая нарастает, на здоровую молодежь, которая хотя и ошибается часто, но при соответствующем внимании с нашей стороны может быть хорошим резервом для партии. Если мы сумеем провести такого рода линию, то наша задача на ¾ будет выполнена. Путь к этому должен заключаться в углублении партийно-воспитательной работы. Других путей я не вижу. Вот точка зрения, с которой мы должны подойти к этим явлениям.

Я должен отдать должное нашему Политбюро, которое, на мой взгляд, проявило большую дальнозоркость и чуткость тем, что созвало настоящее совещание с той программой, которая здесь поставлена. Это служит наглядным доказательством, что ЦК и Политбюро относятся серьезным образом к выполнению тех решений, которые принял XII съезд нашей партии. Это является первым залогом того, что наша задача изживания неладов внутри нашей партии на почве национальной будет успешно продвигаться вперед. Все будет зависеть от характера, который примет вторая часть работы нашего совещания.

Что касается самого Султан-Галиева, то я бы сказал, что этому делу, как персональному, я особого значения не придаю. Применим ли мы резолюцию ЦКК или более резкую, это не существенно, самое главное, чтобы мы сделали на практике соответствующие политические выводы и тем создали почву, на которой бы в наших рядах на окраинах не было места таким элементам, в отношении которых мы колеблемся, когда мы принимаем те или иные решения против них: а что, не сбежит ли он, если мы его, скажем, захотим убрать с того или иного поста или нет? В отношении многих сейчас так приходится ставить вопрос, причем многие допускаются на ответственные посты в партии. Это должно быть изжито. Это мы изживем тогда, когда из своих рук не выпустим руля борьбы за культурные и национальные интересы всех отсталых наших народов. В этом основная задача и основной смысл султан-галиевского дела с политической стороны.

Орджоникидзе. Товарищи, я записался вчера после выступления тов. Рыскулова. Мне кажется, что в выступлении тов. Рыскулова, — который как ни говори, а все-таки два письма от Султан-Галиева получил и до сих пор их в кармане держит, хотя и не отвечал на них (я далек от обвинения тов. Рыскулова в связи с Султан-Галиевым, но Султан-Галиев счел нужным связаться с Рыскуловым), — в выступлении тов. Рыскулова был тот недостаток, что вместо того, чтобы без всяких недомолвок сказать определенно, что представляет, по его мнению Султан-Галиев и султан-галиевщина, он повернул руль против своих «левых».

Кто такие его левые? Вы видели вчера этих левых перед собой, это Ходжанов и Икрамов.

Скрыпник. Ни Ходжанов, ни Икрамов.

Орджоникидзе. Я был в Туркестане и знаю, что Ходжанов и Икрамов принадлежали к другой группировке, чем Рыскулов. Ходжанов говорит, что он не левый. Я тоже считаю, что он не левый, но тов. Рыскулов говорит о левых, имея в виду его. Я считаю, что в этом отношении не прав тов. Рыскулов. Земельную реформу, о которой он говорил здесь, проводил тов. Ходжанов, проводил самым бешеным темпом. Насколько ему это удалось, это вопрос другой.

Относительно национальной политики. Вчерашнее выступление Ходжанова вы видели. Его выступление против великодержавного шовинизма было более слабо, чем Рыскулова. Если Рыскулов думает Советскую власть в Туркестане без этих товарищей организовать и укрепить, он ошибается. Я считал необходимым заявить это и потому, что я, побывав в Туркестане, настаивал в Москве потом на том, чтобы тов. Рыскулова вернуть в Туркестан.

Затем, Икрамов говорил относительно бухарских левых. Я не могу умолчать об этом, так как я был одним из тех, который разгонял этих левых. Я считаю, товарищи, что это были не левые и не правые, а просто никакого отношения к коммунизму не имеющие. Шииты боролись с Суннитами, персы с бухарцами. Один из главарей этих левых устроил восстание в Бухаре в то время, когда басмачи нападали на тов, Ходжаева. Как же можно было их оставлять? Как можно было их считать коммунистами? Товарищи туркестанцы приняли их на своей территории и поддерживали их, это большая ошибка. И Средне-Азиатское Бюро было замешано в этой штуке. (Голос с места: Ошибка меньшая, чем разгон).

Дальше, товарищи. Нельзя, чтобы султан-галиевское выступление было использовано так, как тов. Ибрагимов этого хочет, что надо, мол, дифференцировать мусульманское крестьянство. Об этой дифференциации кое-какое представление я имею. В пример приведу дифференциацию Чечни. Там дифференциация привела к тому, что стали господствовать муллы. Если мы с подобной дифференциацией будем действовать в Туркестане, то получатся те же самые результаты. В Якутске тоже расслаивали якутов, но что из этого вышло? И если это будет повторяться, то мы наверняка потеряем все и вся. (Голос с места: там больше восстаний нет).

Мне кажется, что те товарищи, которые хотят об’яснить выступление Султан-Галиева только нашими ошибками в национальной политике или хотят сказать просто, что это плод великодержавничества, упускают из виду то обстоятельство, что в борьбе за влияние на мусульманские массы мы имеем очень сильного конкурента — кемалистскую Турцию, которая при всякой нашей политике будет бороться против нас. Не знаю, известно ли товарищам то обстоятельство, что мы не имеем ни одного мусульманского уголка, где не было бы кемалистских турецких агентов, которые ведут бешеную агитацию против нас. (Голоса: правильно)

Я говорил с тов. Каменевым, он сказал, что Султан-Галиев под Казанью сражался в наших рядах, готовил отряды против Колчака. Мне решительно это ничего не говорит, потому что каждый прогрессивный мусульманин интеллигент пойдет против черной реакции Колчака, так как она неприемлема для мусульманина интеллигента. В Азербейджане муссаватская власть была большевиками свергнута вместе с самыми заядлыми панисламистами, пантюркистами и иттихатистами. В свержении муссаватской власти принимали участие и кемалистские турецкие офицеры, которые были вместе с нами чуть ли не в революционном комитете и вместе с нами свергали муссаватскую власть. Так что здесь участие того или другого мусульманского интеллигента в борьбе против реакции, не только русской реакции, но и против английских ставленников, ничего еще не доказывает. Это не значит быть коммунистом. Это значит быть только попутчиком нашим. Должен кстати указать на такой пример: в азербейджанской мусульманско-учредительной семинарии учащиеся носили в первый год советизации Азербайджана значки-портреты Мустафы Кемаля, — не Нариманова, а Мустафы Кемаля. Мне кажется, что тот блок, который был между нами, турецкими офицерами в мусульманских районах и частью мусульманской интеллигенции, направленный против англичан и их ставленников, не может продолжаться. Турецкие представители очень часто заявляли, что мы вам, большевикам, дали возможность советизировать Азербайджан, Туркестан, Дагестан. Султан-Галиев, мне кажется, является одним из тех интеллигентов туркофилов, интеллигентов панисламистов, пантюркистов, которые вообще не приемлют Советской власти, как бы ни была правильна наша национальная политика. Нельзя допустить, чтобы вся мусульманская интеллигенция была за Советскую власть, чтобы среди мусульманской интеллигенции не было контрреволюционеров.

Конечно, наша национальная политика проводилась в уродливой форме в Туркестане и на др. окраинах. Я был свидетелем такого явления в Туркестане: узбек приходит на вокзал. Русский комендант его гонит с платформы и когда его спрашивают, почему он это делает, он отвечает: все сарты часоточные и нельзя их пускать на платформу. Конечно, отношение самое уродливое, хулиганское. XII с’езд партии дал вполне исчерпывающий ответ и конкретные указания, как нам вести национальную политику на окраинах. При добросовестном проведении решений XII с’езда партии, работы хватит на 2-3 года и для левых и для правых коммунистов, лишь бы только были коммунисты, а не султан-галиевцы. Совершенно уместно и своевременно указание в резолюции тов. Куйбышева, что нам абсолютно необходимо выращивать на окраинах действительный и преданных партии коммунистов-интернационалистов.

До сих пор, товарищи (это надо определенно сказать), во многих наших областях и в особенности в мусульманских районах человек считает себя коммунистом, но почему он коммунист, что такое коммунизм — он не знает. Он, например, считает нормальным такое явление, как так называемый «шахсей-вахсей». И если партия его за участие в этом исключает, то он заявляет: что же я сделал преступного? Ясно, что этот коммунист ничего в коммунизме не понимает и ничего не понимает в Советской власти.

Говорят о левых и правых коммунистах. Я считаю, что такое деление неверно. Например, что такое левые и правые коммунисты среди мусульман во время шахсей-вахсей? Одни за всемерную помощь шахсей-вахсей, другие считают, что нечего поощрять шахсей-вахсей, надо вести культурную борьбу против ужасов шахсей-вахсей. Мы ясно и определенно должны сказать, в особенности те из нас, которые сами вышли их мелких национальностей и работаем среди них, что если товарищи великороссы имеют полное право и должны бичевать великодержавный шовинизм, в чем мы сами также поможем им, со вместе с этим мы должны бить своих националистов, пример султан-галиевщины еще раз подтверждает нам, куда мы пришли бы, если бы мы в этом отношении предоставили полную свободу нашим националистам. Среди правых есть правые коммунисты и правые не коммунисты, которые совершенно ничего общего не имеют с нашей партией — это султан-галиевцы. С первыми сговор и совместная работа, со вторыми — беспощадная борьба.

Мануильский. Товарищи, я не думал выступать по той простой причине, что резолюция, предложенная тов. Куйбышевым, ясна, точна, и в этом отношении никаких новых мероприятий, если оставить криминальную сторону дела Султан-Галиева, партия в данном вопросе предложить не может. Но для меня показательно было не само дело Султан-Галиева, здесь изложенное, для меня гораздо более показательны (что и заставило меня выступить) были те речи, которые здесь раздавались.

Я имею в виду, прежде всего, речь тов. Рыскулова, речь тов. Халикова, речь тов. Енбаева. Эти речи во мне, быть может, больше посеяли тревоги, как у представителя коммунистов одной из национальностей, чем даже само дело Султан-Галиева. Тов. Халиков здесь приводил нам ряд фактов из Башкирской практики, когда тов. Петерс проезжал и рекомендовал, главным образом, обратить все внимание на центр борьбы с башкирским национализмом.

Тов. Халиков, базируясь на резолюции XII партийного съезда, борется, главным образом, с великорусским шовинизмом. Я утверждаю, что правильная партийная линия была бы та, если бы тов. Халиков предпочел бороться со своим башкирским национализмом, а тов. Петерс, в значительной степени русифицированный, боролся бы с великорусским шовинизмом.

Голос. Этого нет.

Мануильский. К сожалению, у нас получается совершенно обратная картина. Чем характерно это дело Султан-Галиева, — сейчас, в нашей обстановке? Я утверждаю, что решения XII партийного съезда, которые мы все приветствуем и которые мы сейчас на местах проводим, развязали у нас национальную стихию. Это я говорю, как представитель коммунистов одной из национальностей. Они развязали эту стихию в том смысле, что резолюция XII партийного съезда становится в известном смысле хартией для коммунистов национальностей, угнетавшихся бывшей царской империей, в борьбе против великорусского шовинизма. Задача, которая стоит перед нами, заключается в том, чтобы решения XII партийного съезда проводились, главным образом, нашей партией в лице великорусской части ее. Но если мы из решений XII партийного съезда сделаем своего рода «хартию вольностей» для наших национальностей и если коммунисты бывших угнетавшихся национальностей возьмут на себя в этом направлении инициативу, то товарищи, мы будем способствовать только развязыванию этой национальной стихии.

Я чрезвычайно рад, что Центральный Комитет партии поставил этот вопрос. Я должен сказать, что делу Султан-Галиева придали слишком большое значение. Если бы мы покопались в нашей национальной политике на окраинах, мы бы нашли десятки таких дел, как Султан-Галиева. Я вам приведу факты из практики, например, нашей украинской политики. В 1920 году мы имели аналогичное дело по созданию внутри-фракционной национальной группировки на У крайне. Мы тогда приняли те же меры: мы выкинули из партии небольшую группу лиц и, таким образом, ликвидировали эту попытку внутреннего разрыва нашей партии. Мы имели второй факт подобной султан-галиевщины: в 1921 году на окраине, прилегающей к Польше, мы имели попытку сноситься с враждебными и повстанческими элементами и переписку при помощи шифра. Кстати сказать, здесь один из крымских товарищей пытался объяснить действия Султан-Галиева достаточно своеобразным образом: дескать, велись переговоры с повстанцами не раз в прошлом и в силу исторической инерции эта тенденция к переговорам сохранилась. Я, товарищи, конечно, понимаю, что сила исторической инерции иногда давит. Но меня смущает другое: почему эта сила исторической инерции привела к пользованию шифром между членами партии, внутри одной и той же партии? Этого крымский товарищ в своей речи не разъяснил. Что мы сделали, когда установили такого рода переписку с нашими украинскими басмачами? Мы были немножечко суровее, чем ЦК нашей партии, мы применили высшую меру наказания к этим коммунистам и, как оказалось после, совершенно не ошиблись.

Мы имеем целый ряд фактов, что наши волисполкомы, которые сталкиваются с крестьянской стихией, в целом ряде бандитских выступлений находились в сношениях с главарями. Они не всегда принимали активное участие, но занимали дружественный нейтралитет к бандитам, находясь в переписке с отдельными атаманами. Чем это объясняется? Объясняется это всецело тем, что крестьянская стихия гораздо сильнее давит на наш низовой, чем на верхушечный аппарат. Ясно, что тут должна быть длительная работа по воспитанию. Но когда эта крестьянская местная стихия начинает давить в этом смысле на такое высокое учреждение, как наше нынешнее совещание, если мы находим отголосок этих настроений здесь, то я высказываю некоторую тревогу. ЦК партии должен поставить решительную борьбу со своим великорусским национализмом, — это ваше, товарищи, дело. А мы окраинные коммунисты, в первую очередь должны вести ожесточеннейшую борьбу со своим национализмом вместо того, чтобы, базируясь на решении XII партийного съезда, поставить вопрос так, как его ставила либеральная буржуазия по отношению к реформам: вырвали одну уступку и давали бой на этой уступке правительству. У нас повторяется, к сожалению, та же история. Стоит посмотреть нашу работу хотя бы в комиссии, разрабатывающей конституцию, и видеть, как некоторые представители национальностей выступают в защиту решений XII съезда, — невольно при виде этого зрелища охватывает тревога. Этот национальный уклон нам, коммунистам-националам, надо бросить. Очередная боевая задача, стоящая перед нами, окраинными коммунистами, — это борьба со своим национализмом. Если сейчас наш государственный аппарат должен реализовать решения XII партийного съезда в виде ряда практических мероприятий, то не надо забывать огромную воспитательную работу, которая стоит перед нашей партией. Мы свой национализм должны уничтожить и в этом заключается наша очередная задача. Я думаю, что из решения по делу Султан-Галиева вытекает один политический урок: оставим кесарево — кесарю, оставим русским товарищам борьбу со своим национализмом, и мы убеждены, что под руководством нашего ЦК эта борьба будет проведена успешно. Но я хотел бы, чтобы очередной задачей для коммунистов-националистов, в качестве урока из дела Султан-Галиева, было твердое решение бороться со своими внутренними националистическими уклонами.

Мухтаров. Товарищи, мне хочется остановить ваше внимание на некоторых моментах обсуждаемого вопроса для того, чтобы не могло создаться хоть тени односторонности под впечатлением речей некоторых товарищей. Ведь задачей совещания, как говорил и тов. Каменев и тов. Куйбышев, является необходимость добиться взаимного понимания. А это понимание может ускользнуть, если удариться в односторонности и, особенно, если будем говорить не на тему.

Султан-Галиев до последнего времени в татарской среде был известен и популярен, как революционер-большевик. Он работал и в Красной Армии, и во многих пролетарских учреждениях, на самых ответственных постах. И не случайно, как думает тов. Орджоникидзе, он участвовал в формировании отдельных частей. Он участвовал в широкой работе и в самые критические минуты, был вне каких-либо подозрений. Дальнейшая его работа и выдвижение до крупных постов здесь в Москве, где он состоял членом коллегии Наркомнаца и председателя Федкозема, утверждает нас в убеждении, что не случайно объясняется нахождение его внутри нашей партии. Если таким образом мы устанавливаем неоднократно выраженное ему в процессе его выдвижения доверие партии, то согласитесь, могло ли быть странным доверие к нему работников татар, башкир и других? По-моему, в этом ничего странного нет. Если мы категорическим образом отмежевываемся от его контрреволюционного поступка, то все же мы не можем отрицать, что в период революционной его работы мы шли с ним и во многом он помогал революционному развитию среди нас.

Лично я считаю, что преступление не может являться логическим завершением, как некоторые старались доказать, прирожденного его национализма. Здесь уже говорили, что такой теории и практики нет и не было. Я думаю, и ЦК может подтвердить, что в прошлой деятельности Султан-Галиева выражений контрреволюции не наблюдалось, и мы, я заявляю, не видели их. Стало быть, момент зарождения преступления есть формация последнего периода и в этом меня убеждает та окружающая обстановка, которая была в период X съезда советов и почти вплоть до XII съезда партии. Как писал Владимир Ильич, чуждый нам советский аппарат воспринял постановления X съезда советов, как ликвидацию всех самоопределений. А волна таких же чаяний прокатилась и по всей периферии. А в это время проведение вопросов национальных республик здесь не в пример осложнилось и затруднялось. На это много примеров, даже на практике сношений у Татреспублики. Взять хотя бы проведение земельного кодекса. Ведь пришлось апеллировать в Политбюро, чтобы добиться удовлетворения справедливых требований. И не зря тогда говорили, что необходимо на каждые двери Наркомзема приклеить вырезки из программы партии по национальному вопросу. В этот период, создалась, таким образом, обстановка возбуждения. И на острие давления оказался, в силу своего положения, Султан-Галиев. И могло быть так, что независимо от логического хода мыслей, он мог совратиться и совсем свихнуться с пути. Я это говорю отнюдь не в оправдание хоть на тысячную долю поступка Султан-Галиева. Еще раз заявляю, что его поступок мы резко и категорически осуждаем.

Дальше, я должен остановиться на ошибочной оценке Татреспублики, как имеющей наличие националистичности, что связывается с преступлением Султан-Галиева. По-моему, это просто голословно. На чем зиждется это обвинение? На том ли, что Султан-Галиев писал письма татарским работникам (оговариваюсь — никогда ни об одном басмаче он нам не писал)? — на том ли, что Султан-Галиев использовал курьеров Татпредставительства не по назначению? — или потому, что татарские работники встречались с ним в прошлой революционной деятельности? Невольно создается впечатление, что обвинение дано слегка несерьезно. А обвинение очень тяжелое. Особенно, когда годами идешь в ногу в рядах партии, когда в самых трудных условиях налаживаешь не только работу в национальной республике, но и добиваешься дружного и взаимного понимания с русскими товарищами, когда хоть частично достигаешь сознательной поддержки Советской власти отсталыми татарскими крестьянами и, наконец, когда наши же воспитанники двух командных татарских курсов в Казани в полном составе сражаются в Бухаре против басмачей и удостаиваются наград и похвал высшего командования, — в этот момент обвинить в измене революции этих же татарских работников, простите, абсурдно. Тем более ЦК, в лице секретарей (это подтвердит и тов. Сталин), не раз одобрял нашу линию поведения и всю деятельность. Поэтому думаю, что надо было обследовать вначале нашу деятельность поближе и тогда делать выводы. А некоторые товарищи в своих сопоставлениях идут очень далеко и не к месту используют свое орудие. Они сваливают все в одну кучу, — как здесь, например, вытащили вопрос о бывшей борьбе левых и правых и старались спутать его с разбираемым вопросом.

Голос. О нас не беспокойтесь.

Мухтаров. Я о вас не беспокоюсь, наши территории разные.

Сталин. Дорога одна.

Мухтаров. Да, дорога одна, все на тот свет придем... Мне кажется, что делать этого — нельзя. Нельзя потому, что элементы обоих группировок остаются в партии и с контрреволюцией ничего общего не имеют. Тов. Каменев здесь уже прерывал одного товарища, прося говорить только по теме, и надо полагать, что основные прения по затронутым в повестке вопросам будут обсуждены у своего места, но поскольку здесь уже касались хотя бы этой правизны и левизны, я принужден сказать два-три слова.

Бухарин очень хорошо сделал, заявивши, хотя и поздно, на XII съезде о своей ошибке, как о глупости. Но ведь его постановка национального вопроса все эти годы питала таких, как Шамигулов. Они противопоставляли себя ленинскому толкованию национального вопроса. Мы работали в Татреспублике по ленинской школе. Наши расхождения в условиях Татреспублики углубились до X съезда партии, когда «левые» не различали никаких особенностей в социально-экономическом состоянии разных национальностей. Мы же говорили о необходимости учета разности стадий социально-экономического развития. X съезд партии правильность такого взгляда подчеркнул особенно точно, оговорив, что система кавалерийских набегов в революционизировании, например, Туркестана, никуда не годится. И только после этого «левые» внешне признали свои ошибки и признали необходимость отказа от идеалистического уклона.

Подробнее этих моментов мы, видимо, коснемся при обсуждении дальнейших пунктов повестки совещания. Коснусь лишь заявления тов. Саид-Галиева, который сказал, что его в 1921 г. выгнали из Татреспублики в 24 часа, как ставленника Москвы. Такое заявление, конечно, можно встретить только с улыбкой. Ведь мы живем не в стране Керзона. Я расскажу, как обстояло дело фактически и что можно всегда проверить на основании документов в архиве Областного Комитета Татреспублики. Дело в том, что Областной Комитет и партконференция констатировали неработоспособность состава правительства во главе с Саид-Галиевым и постановили из деловых соображений освежить этот состав, заменив некоторых. После этого тов. Саид-Галиев...

Саид-Галиев. Конференция сколькими голосами это констатировала?

Мухтаров. Большинством.

Саид-Галиев. 46 — против, 52 — за.

Мухтаров. Ваше дело собирать цифры. Так вот, тов. Саид-Галиев на другой день после решения Областного Комитета созывает коммунистов татар из обеих бывших группировок (и своей, которая называлась левой, и тех, которых называли правыми и ставит вопрос о необходимости блокированного выступления обоих групп против русских коммунистов...

Саид-Галиев. Ложь.

Мухтаров. Я докажу это документами. Они говорили, что нужно ополчаться против русских, потому что те хотят постоянной сменой работников татар сами управлять республикой. Согласитесь, можно ли быть человеком принципиальным и так бросаться из одной крайности в другую? Те, кого называли правыми, заявили, что это антипартийно и националистично и отказались от всякого участия в этом вопросе. Дальнейший ход действий был таков, что один из соучастников Саид-Галиева, тов. Касимов, кинулся в агитацию среди беспартийных делегатов съезда против указанного постановления ОК и тем самым уже выявил опасность такой беспринципности, какая была у Касимова и ему подобных. Тогда ОК приказал Саид-Галиеву выехать из Татреспублики. Где же тут, товарищи, снятие Саид-Галиева, как ставленника Москвы?

В заключение, товарищи, я еще раз заявляю, что нам в Татреспублике не до басмачества и наше участие в этом вопросе всегда будет определяться высокой по качеству и количеству красной силой.

Скрыпник. Т.т., вопрос о Султан-Галиеве, поставленный здесь, не является просто делом личным, он поставлен в плоскость партийной политики. Здесь было много характерных попыток, исходя из этого дела, изменить политику нашей партии. Я слышал здесь выступление т.т., работающих на Востоке, которые вспоминали свои старые грехи, борьбу и сводили старые счеты. Я думаю, что эту борьбу и эти старые счеты можно было бы отбросить, скинуть со счетов. Но Саид-Галиев пытается из этого дела вывести определенную политику, произвести пересмотр состава всех руководящих работников восточных республик. Тов. Ибрагимов даже говорил: каждого нужно персонально допросить, каким крестом крестишься; если окажется, что ты крестишься не двухперстным крестом и не открещиваешься от всех прежних устремлений Султан-Галиева, то подлежишь исключению из партии. Надо определенно заявить, что значат эти попытки. Товарищи, которые не были согласны с линией, намеченной XII съездом РКП, пытаются данный случай использовать, чтобы на практике провести иную линию.

Троцкий. Совершенно верно.

Скрыпник. Таково положение на самом деле. Товарищи, которые не были согласны с линией партии в целом, оставшиеся в меньшинстве, теперь думают на почве данного случая взрастить себе роскошные цветы. Мне кажется, этого нельзя дозволить. Если мы подходим к вопросу об определении партийной линии, так надо посмотреть, в какой плоскости дело Султан-Галиева поставлено в ЦК и ЦКК.

Разумеется, товарищи, каждый вопрос партийной жизни ставить перед возможно более широкими кругами партийных работников необходимо, но позвольте спросить Политбюро и ЦК: в вопросе о нашей партийной политике по национальному вопросу с чем мы имеем дело? С двумя перегибами — великодержавным и национальным, местным. Руль партийного корабля находится в руках Политбюро, и оно не должно его повертывать ни в ту, ни в другую сторону. Я опасаюсь, чтобы другая постановка дела Султан-Галиева на настоящем совещании не привела бы к какому-нибудь сдвигу нашей линии.

Тов. Ленин вполне правильно в известном, пока еще не опубликованном, к сожалению, письме говорил о необходимости яркой борьбы с великодержавным шовинизмом, как с первоочередной задачей, и это было принято XII съездом по докладу Сталина. По этому поводу я напомню, что в древности, когда строилось какое-нибудь здание, во главу угла лилась кровь, убивался кто-нибудь из преступников или рабов. Если во главу нашей правильной партийной политики нужно положить кровь, то (я говорю, конечно, лишь о политическом явлении), — то кровь должна пролиться.

Позвольте рассказать об одном деле на Украине. Дело Степового. Он работал в Бердянске, работник украинской партии боротьбистов, вступил в нашу партию в 1920 г., заведовал укрпробразом. В конце 1922 г. в Берлине была открыта некая петлюровская заговорщицкая организация, южный штаб повстанческих войск, — три-пять человек плюс 20 человек антуража, но опасная организация, которую надо было преследовать. Один из ее руководителей состоял в У КП (украинской коммунистической партии, борющейся против нас и имеющей петлюровский уклон), где был провокатором от петлюровцев, но вместе с тем служил в уездном отделе Наробраза, заведующим которого был Степовой. И вот, когда была раскрыта эта петлюровская организация, против Степового было выдвинуто обвинение в покровительстве повстанческому штабу, в содействии ему, в причастности к петлюровщине. Когда начались аресты, то получились сведения, что и Степовой должен быть арестован. Степовой бежал из Бердянска в Харьков, прибежал в КК и, рассказавши свое дело, просил разобрать его из центра, опасаясь пристрастности бердянских органов. Контрольная Комиссия и ЦК направили специальную комиссию в Бердянск выяснить полностью дело его прикосновения и, после тщательного расследования постановили отменить постановление Бердянского упарткома об исключении из партии и восстановить его как члена партии. С этим постановлением Степовой вернулся в Бердянск и через несколько дней был арестован и сидел несколько месяцев, причем потом дело ЦК было затребовано и он был освобожден. Было признано, что дело было злостно инсценировано против него и против председателя уездной ЧК Вронского, возбуждено расследование на предмет постановки показательного дела, как не должно использовать нами, коммунистами, в нашей советской стране свою власть на почве национальной вражды. Мне кажется, что кровь одного из таких преступников тоже было бы нужно положить во главу угла правильной партийной политики, наряду с кровью преступников типа Султан-Галиева.

Если мы подходим к делу Султан-Галиева, я спрашиваю, с чем мы имеем дело — с националистическим уклоном или с искажением уклона?

ЦКК признала, что уклон националистический в восточных республиках имеется в наличности, этб общее явление, но в деле Султан-Галиева мы имеем дело с новым явлением — развитием и с уродливым выражением этого уклона. Выступавшие здесь говорили иначе, беря в скобки то и другое явление, но тем самым, соглашаясь с резолюцией Центральной Контр. Комиссии, на самом деле высказывались против нее. Я считаю, что мы в деле Султан-Галиева имеем дело не с общей почвой, на которой националистический уклон имеет место, — с этой почвой будем иметь дело потом, это вопрос всей нашей текущей работы: в настоящий момент мы имеем дело с ликвидацией при помощи резолюций XII съезда. А некоторые выступавшие товарищи выставляли дело таким образом, как будто бы оно и возникло благодаря резолюции ХII съезда, которая дескать, развязала национальную стихию и поэтому мы неизбежно будем иметь султан-галиевщину и других республиках.

Это ложное понимание нашего партийного положения. Мы имеем до сих пор еще неопределенную стихию великодержавничества и когда вчера один из товарищей сказал, что здесь имеется один товарищ, который отрицает необходимость существования национальных республик, тов. Мануильский, мой товарищ по делегации, заявил: «это во всяком случае не тов. Скрыпник», вероятно потому, чтобы не сказали, что это тов. Мануильский. (Смех) Но во всяком случае факт несомненный, что имеется еще много таких товарищей, которые и сейчас признают ненужность и вредность существования национальных республик. Во всяком случае, дорогие товарищи, мы имеем еще непреодоленную стихию сознательного великодержавничества. В сем случае, ударяя жестоко по искажениям уклона национального, мы не должны перегибать палку и не уравнивать вообще всех и вся и не пересматривать нашу новую партийную линию, линию, намеченную XII съездом. Дело Султан-Галиева подчеркивает искажение лишь одного уклона и в этом его об’ективное значение. Нет необходимости пересмотра нашей партийной линии. Дело не в том, чтобы идти за тов. Мануильским, который здесь делает попытку возродить линию Либкнехта — «враг в собственной среде». Эта линия была правильна, но это не всегда правильно, тов. Мануильский. Когда левые коммунисты Германии пытались в этом году по поводу Рура проводить эту линию, то и Коминтерн и наша партия резко отвергли ее.

Линия партии должна остаться неизменной. В этом отношении нужно резко и определенно подчеркнуть задачи, стоящие перед нами, приняв резолюцию ЦКК, которая подчеркивает необходимость местной борьбы местных коммунистов с местным национализмом. Необходимо эту работу усилить и вместе с тем необходимо поставить, как основную задачу партии, в осуществлении резолюции XII съезда — преодоление великодержавничества, которое еще не преодолено, это чудище обло, огромно, стозевно и лаяй. Оно живет и продолжает жить на территории всего Союза ССР. Нужно заткнуть глотку сему чудовищу и это устранит, наконец, ту почву, на которой появляются националистические уклоны, а если мы уклоны устраним, тогда и искажения их, вроде султан-галиевщины, исчезнут. Вот единственное и правильное понимание дела Султан-Галиева. Делать же такой вывод, какой делает тов. Фрунзе, сказавший, что мы подобное же дело будем иметь в будущем и в других местах, на Украине и т. д. — мне кажется, совершенно неправильно.

Фрунзе. Будет еще.

Скрыпник. Не обещайте, тов. Фрунзе. Султан-галиевщина — националистический уклон, переходящий в измену, возникает тогда, когда имеется торжествующее великодержавничество, когда на этой почве имеются националистические уклоны, ведущие к искажению, подобно султан-галиевщине. Я надеюсь, я уверен, что мы преодолеем националистического и великодержавнического уклонов, а, следовательно, не будем иметь почву для султан-галиевщины в других странах.

Должен сказать, товарищи, еще одно. Для того, чтобы сие осуществить, нужна, как говорил тов. Ходжанов, внутрипартийная общественность. То, что я слыхал здесь на первом заседании, не убеждает меня в наличности такой партийной общественности во многих местах. Я слыхал много речей, но не во всех их слыхал необходимую искренность, это я должен сказать, как мое глубокое убеждение. Мы, украинцы, много скандалили, много кричали, много бушевали, но в партийной неискренности мы были не повинны и умели громко кричать на весь свет о своих нуждах и потребностях, оставаясь целиком на партийной почве. Если восточные товарищи отбросят некоторую долю политиканства, которое вчера проглядывало в их речах, то, товарищи, будет создана почва для здоровой партийной жизни, для того, чтобы вопросы, стоящие в каждой отдельной стране, рассматривались без экивоков на Троцкого, на Сталина и т. д., без всего этого антуража, свойственного восточной дипломатии, к сожалению, перенесенной здесь в среду нашей партии.

Рыскулов. Я взял слово для того, чтобы дать справку по речам некоторых выступавших ораторов, касавшихся моей речи.

Прежде всего относительно вопроса о левых. Некоторые поняли так, что я высказывался и критиковал выступления так называемых левых коммунистов, ответственных работников, и тем становился как будто бы на положение правого коммуниста. По этому вопросу я хочу дать исчерпывающую справку и изложить свой взгляд. Я сам себя причисляю к левым, т. е. если коммунистическая партия считается левой, я считаю себя тоже таким левым и имею к этому не словесное только, личное заявление, а исторические данные. Например, относительно моей работы в 1919 году. Недавно в заграничной газете «Дни», была напечатана статья, где говорится о том, что в 1919 году я в Туркестанском ЦИК предлагал для спасения голодающего туземного населения, количеством несколько миллионов, реквизировать все излишки выше трудовой нормы и все имущество у всех, без различия национальностей, для того, чтобы накормить голодных. Таково было мое предложение. Это верно. Но ЦИК, возглавлявшийся русскими жел.-дор. рабочими, отвергнул мое предложение. В дальнейшем я также мог бы привести из моей работы сколько угодно примеров в этом отношении. Когда кто-либо считает себя левым, он ссылается не только на ту или иную работу, но и на свое социальное происхождение. А как я понимаю левых? Я не говорю, что левых не должно быть, что с левыми нужно бороться и т. д. Левые левым рознь. Есть левые, которые стоят на известной принципиальной позиции и вполне уясняют свои, взгляды. Например, на Востоке молодежь. Молодежь там самый приемлемый и самый коммунистический слой, из которого мы должны черпать силы и пополнять ряды партии. Эта молодежь стоить на принципиальной позиции. Она борется со всяким уклоном в сторону феодализма, в сторону духовенства, в сторону буржуазии. Но совершенно другое дело, когда человек неизвестного происхождения, попавший в ряды партии, называет себя левым коммунистом, гнет левую линию и предлагает упразднить автономные республики, предлагает осуществить немедленно коммунизм и т. д., не считаясь с су шествующей обстановкой, — это уже не левизна, это уже контрреволюция против Советской власти, и о таких левых я и говорю здесь, и о них сколько угодно фактов имеется в туркестанской действительности. Были левые, бывшие вчера правыми, которые прежде заявляли, что во взглядах сходятся сданным составом правительства, а на завтрашний день, после смены правительства, как в 1920 году, ставшие левыми, с тем, чтобы получить какой-нибудь пост. Таких фактов было сколько угодно. Против таких людей, которые афишировали себя левыми, т.к. хотели пост получить, нужно бороться. С такими левыми, которые хотят создать басмачество, хотят оттолкнуть от нас крестьянские трудовые слои — кустарей на Востоке, с такими левыми нужно бороться. Совершенно другой вопрос — люди, стоящие на точных позициях нашей партии, люди, ориентирующиеся на действительно трудовые слои, — против таких людей никто не высказывается. Я сам себя причисляю к таким людям.

И вот вам факт, происшедший здесь. Перед открытием собрания со стороны одного из левых — по крайне мере он так себя называет — тов. Саид-Галиева вносится предложение, чтобы первый вопрос — о Султан-Галиеве — перенести на второе место, потому что те кто сочувствует Султан-Галиеву, не будут высказываться открыто. А если на второе место перенести, можно их поймать чекистским путем и можно потом арестовать их. Я думаю, такое отношение к собравшимся здесь, в большинстве возглавляющим в данный момент высшие партийные и советские органы в республиках, такое отношение, пренебрежительное и возмутительное даже, недопустимо. Недопустимо ловить каких-то контрреволюционеров среди здесь сидящих людей, которые все почти известны Центральному Комитету, и потом делать ссылки на свои заслуги в продразверстке и упрекать меня за то, что я не соглашался на уничтожение автономных республик. О чем все это говорит? Это говорит о карьеризме, а не о принципиальной линии. Они говорят, что автономные республики нужно уничтожить и, однако, партия на XII съезде об этом не говорит, а говорит о другом, о широком привлечении трудовых масс в окраинах, если таковые еще не привлечены. Если сейчас выступать с таким предложением, это значит в Туркестане создавать контрреволюцию и укреплять позицию басмаческого движения. На такие собрания и по таким общим вопросам выносить свои татарские дела, свою татарскую склоку не следует. Дело Султан-Галиева совершенно никакого отношения не имеет к Востоку, к подлинному Востоку, никакого отношения не имеет к Средней Азии. Заниматься своими внутренними делами на таких больших собраниях не следует. Тут указывалось, что как будто бы я говорил, что левым нет места на Востоке, что левые не должны ехать работать на Восток. Я об этом не говорил, но я говорил, что левые, которые поедут на Восток и будут там гнуть левизну, не считаясь с обстановкой, и создавать этим контрреволюцию, — конечно, таким левым там не место. Но если ответственные работники будут стоять на известной принципиальной позиции, позиции, координированной с существующей обстановкой, и проводить свою коммунистическую точку зрения, конечно, против них никто не будет высказываться.

Что касается правых, то я совершенно не защищал правых коммунистов или имеющих правый уклон. Была масса случаев, когда из состава туземных коммунистов правого уклона были перешедшие на сторону басмачества. В частности, здесь указывалось на Усман-Ходжаева, но он со мной не работал. Это, кажется, бухарский работник.

Троцкий. Пред-ЦИК.

Рыскулов. Ничего общего с Усман-Ходжаевым я не имел. Другие, может быть, имели. Валидова я видел в 1920 году, мы совещались по тем вопросам, которые ставились в Центральном Комитете, но тогда Валидов занимал высокий пост, тогда с Валидовым Центральный Комитете сам считался. Валидов руководил Башреспубликой. Я не знаю, кто такой был прежде Валидов и, поскольку ЦК сам относился к нему с доверием мы не могли подозревать, чтобы с Валидовым могло случиться что-либо впоследствии.

Спрашивают, почему я не указал на проступки Султан-Галиева? Конечно, верно, что его надо осудить и резолюция ЦКК вполне правильна. Но я об этом много не распространялся, потому что и без меня достаточно людей, и без меня ЦКК вполне разработал это обвинение, так что особенно выпячивать тот момент, что Султан-Галиева нужно чуть-ли не расстрелять, я в этом заседании, чтобы показать лишь себя, не хочу. Резолюция, вынесенная ЦКК, совершенно правильна и никакого смягчения здесь быть не может. Но смешивать Султан-Галиев с теми работниками, с которыми он переписывался и сваливать все в одну массу, — не следует. Нужно быть осторожным. Возможно, что найдется ряд работников, которые сходились во взглядах с Султан-Галиевым. Относительно тов. Скрыпника, говорившего, что необходим пересмотр состава работников всех автономных республик и областей, чтобы так называемых левых сажать, а имеющих правый уклон уничтожать, я скажу, что это значило бы фактически сорвать постановление XII съезда партии по национальному вопросу. Я в своей речи на съезде и сейчас говорю, что решения эти совершенно правильны и отвечают действительности, но я имею пессимистическое убеждение, что едва ли эти решения мы сумеет провести в жизнь, ибо на местах слишком обостренное положение. Состав местного аппарата в большинстве своем возглавляется людьми, которые вовсе не сочувствуют решениям XII съезда партии. Если к этому действительному положению прибавить и левизну, и афиширование себя в левизне, — то это будет полный срыв решений XII съезда партии. Эти решения превратятся только в пустой разговор и все это останется на бумаге, а в действительности никакого изменения на месте не будет. Поэтому я думаю, что одно дело — говорить о своих убеждения и стоять на этих убеждения, проводить правильную политику по отношению к крестьянству, по отношению к мелкой буржуазии, по отношении к интеллигенции, а другое дело — просто здесь кричать, что нужно уничтожить автономные области и делать отсюда выводы, совершенно не соответствующие решениям XII партийного съезда. И тем работникам, которые здесь выступают в качестве левых, я должен сказать, что о вас на Востоке (об Ибрагимове и о Саид-Галиеве) и о вашей левизне никто не знает и что на Востоке в этом отношении нужно воспитывать своих людей и своих левых.

Председатель. Я должен сделать замечание по поводу некоторых указаний тов. Рыскулова. Я не понял сделанного здесь заявления относительно предложения о перестановке пунктов порядка дня в том смысле, будто бы оно направлено к тому, чтобы кого-нибудь ловить. Если в этом предложении был бы такой оттенок, то я ни в коем случае его не допустил бы.

Петров. Товарищи, нас, рядовых националов, вопрос о Султан-Галиеве чрезвычайно интересует, в особенности меня. Когда я получил телеграмму о том, что один из видных националов, занимающий ответственный пост в Наркомнаце и вообще в нашей революции играющий довольно солидную роль, в особенности в Татарской республике, обвиняется в антикоммунистическом и антисоветском движении и потому исключается из партии, я был поставлен в большое недоумение. Лично я даже полагал, не сделано ли по этому вопросу какой-нибудь ошибки со стороны ЦКК. После доклада ЦКК это мое подозрение не оправдалось. Я убедился, что решения как ЦКК, так и ЦК партии вынесены вполне правильно. Но в связи с этим вопросом о Султан-Галиеве из вчерашних прений можно было уловить другой вопрос, который получил формулировку султан-галиевщины. И меня, конечно, в данном случае интересует не столько вопрос о Султан-Галиеве, сколько вопрос о султан-галиевщине, и вот с этой точки зрения я и буду подходить к разбору вопроса о Султан-Галиеве.

Из доклада ЦКК нельзя было уловить, был ли произведен соответствующий анализ, не сомневаюсь, что анализ был произведен, но результат этого анализа все же не был доведен до сведения настоящего совещания.

Само собою понятно, когда мы будем сталкиваться с вопросом о султан-галиевщине, то должны будем учитывать и индивидуальные стороны того или другого товарища, замешанного в этом течении. На мой взгляд, одной из главнейших, побуждающих причин этой самой султан-галиевщины является неправильное проведение решений по нац. вопросу в наших партийных учреждениях. И постановления X съезда партии по национальному вопросу, и соответствующие циркуляры ЦК партии на местах проводятся очень и очень некрасиво. Это является, по-моему, одной из главнейших причин султан-галиевщины. На эту сторону нужно обратить сугубое внимание. Я не сомневаюсь, что внимание на это будет обращено при обсуждении следующего вопроса нашей повестки. Для того, чтобы подтвердить это положение, я должен сослаться на несколько фактов, которые имеют отношение к Области Мари, представителем которой я являюсь.

У нас нац. политика проводилась очень ошибочно. (Как проводится она теперь, мне неизвестно, потому что я работаю в другой губернии) В результате этих ошибок у нас были постоянные недоразумения. Несмотря на то, что в географическом отношении мы являемся одной из автономных областей, близко примыкающих к центру, мы наблюдаем, что политика национальная, в практическом ее проведении, неправильна. Эта неправильность об’ясняется тем, что многие товарищи центровики имеют, по-моему, совершенно превратное суждение о нашей основной линии в национальном вопросе. У нас в Маробласти был инцидент, который чуть не довел до вооруженного столкновения. Для ликвидации этого инцидента был командирован тов. Кубяк, ответственный инструктор ЦК, который производил эту ликвидацию и на одном из торжественных заседаний комитета партии самым торжественным образом заявил, что национальная политика нашей партийной жизни никакого значения, по существу, не имеет, а мы просто имели дело с декларацией, имеющей целью завоевать симпатию широких масс.

Троцкий. Кто это сказал?

Петров. Это сказал тов. Кубяк, ответственный инструктор ЦК партии. Я не буду говорить, какое впечатление произвело на рядовых товарищей марийцев, бывших на этом заседании, но тотчас же после заседания стали говорить, что они совершенно иначе понимают национальный вопрос. Вот такие заявления ответственного работника, от имени высшего партийного органа, дезорганизующе влияют на всю партийную организацию автономных республик и областей. Поэтому одна из главнейших причин возникновения султан-галиевщины — это неправильное проведение в жизнь на местах правильной национальной линии нашей партии. На эту сторону ЦК следовало бы обратить большое внимание.

Если коснуться вплотную этого вопроса, коснуться того, как мы, националы, должны реагировать на этот крупный факт, то я лично полагал бы, что вопрос персональный, касающийся самого Султан-Галиева, надо отбросить в сторону: тут надо иметь в виду султан-галиевщину. Мое мнение такое: если бы у нас была уверенность, что те репрессии, которые мы подготовляем Султан-Галиеву, могли бы искоренить султан-галиевщину, то я обоими руками голосовал бы за резолюцию ЦКК. Но если у нас нет уверенности и гарантии, что с применением этой репрессии уничтожится султан-галиевщина, то я полагал, что вопрос о Султан-Галиеве на формальную плоскость ставить нельзя. Не надо забывать, что советская страна — это не Англия или Франция, а это союз различных народов, который имеет совершенно другую национальную политику. Этот момент надо учитывать.

Резюме сводится к следующему: султан-галиевщина может быть изжита и может в дальнейшем не появляться при одном условии — если на местах правильная национальная линия нашей коммунистической партии будет проводиться правильно. До тех пор, покуда этой правильной работы не будет, султан-галиевщину изжить невозможно. Если мы ликвидируем султан-галиевщину, но не изменим нашей практической линии, появится другая султан-галиевщина и опять мы должны будем собираться и коллективно решать такой же вопрос.

Ербанов. Т.т., мне приходится на таком большом и ответственном собрании быть впервые. Я, как представитель одной из окраинных автономных областей (Бурят-Монгольской), с большим вниманием заслушал прения, которые здесь происходили. Лично считаю, что подходить к делу Султан-Галиева с точки зрения лишь оценки тех разногласий, которые происходят в той или иной организации, недостаточно. Я вполне присоединяюсь к тем т.т., которые говорят, что в сторону национализма наблюдается в наших организациях определенный уклон и что корень этого зла лежит чрезвычайно глубоко.

Мы не должны забывать, что все т.т., работающие в автономных областях и республиках, в частности и у нас в Бурят-Монгольской области, являются недостаточно выдержанными марксистами. Я беру смелость сказать, что в большинстве автономных областей и республик наши партийные организации не являются действительно коммунистическими, т. е. строго выдержанными марксистски, и тем более не являются чисто пролетарскими организациями. Мы почти все вышли из мелкобуржуазной, может быть, даже и националистически настроенной интеллигенции. Поэтому для того, чтобы не было у нас уклонов, шатаний, группировок в сторону «левизны» и «правизны», прежде всего необходимо, чтобы ЦК обратил самое серьезное внимание на то, как проводится марксистская линия на местах нашими руководящими органами.

Удивительно то, что лишь теперь, на 5-6 году революции выносится такое постановление, какое принято на XII съезде, постановление с целым рядом в высшей степени ценных практических указаний. Все эти вопросы должны быть разрешены еще в 1918-19 годах, а не теперь, когда уже проведено строительство автономных республик и областей. Нам, работникам, сидящим на местах, приходится работать в чрезвычайно тяжелых условиях. Ведь мы имеет в большинстве мелкобуржуазное население, на 100% пропитанное национализмом, имеем туземную интеллигенцию, воспитанную на крайнем национализме, имеем всевозможные религиозные и прочие течения. Нам, молодым партийным работникам, приходится выявлять политическую линию и устанавливать тактический подход при условиях полнейшего отсутствия определенных, строго выявленных директив со стороны ЦК применительно к особым условиям отдельных автономных республик и областей. Это нас ставит в чрезвычайно тяжелое положение.

Я не хочу здесь этим сказать, что чувствуется взаимное непонимание, но недостаточную связь безусловно нужно констатировать. ЦК, безусловно, не знает в достаточной степени действительного положения на местах, ему не известны всевозможные группировки населения, проявления ненормальностей в рядах национальных организаций. Необходимо самым строгим образом учесть весь опыт нашей работы, как можно лучше связаться с центром и самым строгим образом навести определенный контроль, строжайший надзор за постановкой дальнейшей работы на местах со стороны ЦК. Я считаю, что недостаточно внимания обращается со стороны центра в смысле дачи полных, точных директив по партийной линии той или другой области или республики. Между тем, мы становимся перед сложнейшими проблемами. Например, мы вынуждены установить наше отношение к интеллигенции. Это вопрос чрезвычайной сложности, который в Бурятской области должны быть поставлен в одной плоскости, а в Татарии — в другой. То же самое и с религиозным вопросом. У нас он может быть разрешен в одной плоскости, а среди магометанского населения — в другой. На эту сторону нашими центровиками, повторю, должно быть обращено серьезное внимание. Практически я это себе мыслю в смысле создания специального органа при ЦК, который должен бдительно следить и учитывать опыт партийной работы на местах и координировать работу отдельных республик и областей.

Я хотел бы еще затронуть один вопрос — это проявление великодержавного шовинизма. Начну с фактических данных. Дальревком в лице своего председателя тов. Кобозева, недостаточно выдержан в смысле проведения нац. политики. Например, когда мы подняли вопрос об объединении автономных областей, то нас обвиняли в империализме, национализме, аннексионизме и проч. Нам говорили, что мы стремимся захватить Прибайкальскую ж.д. с тем, чтобы способствовать ее захвату японским империализмом. Этим примером я хочу подчеркнуть, что в центре обращается недостаточно внимания на тех работников, которые работают на местах. Конечно, т.т. Сталин, Троцкий и другие такую чепуху нам не сказали, а вот такой товарищ, как Кобозев, начинает пороть ерунду. Наша антисоветская интеллигенция, наши ламы и теократы, подхватили это и использовали проявление великодержавного шовинизма со стороны тов. Кобозева в свою пользу. Если этим путем пойдем, безусловно, дойдем до такого момента, когда станут кричать — долой коммунистов, долой власть советов и пр. Поэтому я считаю, что на эту часть со стороны партии должно быть обращено сугубое внимание.

Дальше я хотел бы остановиться на одном чрезвычайно больном вопросе — это о так называемом коммунистическом воспитании членов нашей партии. Членов коммунистических организаций во областях и республиках можно разделить, грубо говоря, на две группы. Первая группа — с определенным националистическим уклоном, сохранившая еще дружбу и связь с националистской интеллигенцией, на которую косвенно оказывается давление со стороны националистически настроенной интеллигенции, группа товарищей коммунистов, которые может быть, не сознавая сами этого, пляшут обычно под дудку националистов, которые сидят у них за спиной. И вторая группа, которая строит, вернее любит строить «левизну», показать, что они марксисты первой руки и этим самым они хотят завоевать себе симпатию в партийной среде. Мне кажется, чтр в области ликвидации группировок — «левизны», «правизны» и проч. — борьба со стороны ЦК безусловно должна быть поставлена самым беспощадным образом.

Меня удивляет выступление некоторых товарищей, как Ибрагимова и др. Я бывал в Наркомнаце, прислушивался к голосу товарищей и знал, что в татарской группировке что-то неладно. Ибрагимов говорил, что Султан-Галиев проводил свою политику из Москвы в порядке дачи директив местам и что в конце концов всевозможные заявления, поступающие из Татарии, были написаны здесь, в Москве, а места их только подписаны. А вы тов. Ибрагимов, об этом ведь знали, почему вы не ставили в известность ЦК? (Голос: материал в ЦК есть). Очевидно надо было давно поставить вопрос о том, достоен ли Султан-Галиев быть членом партии.

Наконец, я хотел сказать, что в партийных организациях областей и республик, как организациях, вышедших преимущественно из мелкобуржуазной среды, отсутствует необходимая железная дисциплина. ЦК должен обратить сугубое внимание на уничтожение всякого рода разгильдяйства на местах, ибо это в конечном результате ведет к склокам, группировкам и проч. Никаких группировок, никакой «левизны» и «правизны» не должно быть. Есть лишь одна коммунистическая партийная линия, определенная партийным съездом и ЦК, которую и нужно строжайшим образом проводить, а если ты ее не проводишь, ты не член нашей партии. Нечего форсить словами «правый коммунист», «левый коммунист», сторонник Троцкого или Бухарина и т. д. С моей точки зрения это не марксистский подход. И нельзя так поступать в особенности тогда, когда имеешь дело с малоподготовленной массой и такими организациями, как коммунистическая партия в областях и республиках.

Нимвицкий. Товарищи, здесь, конечно, самый важный вопрос, это не вопрос о самом Султан-Галиеве, а о султан-галиевщине. Я должен оговориться, что совершенно не отождествляю султан-галиевщину с правым течением. По-моему, центр тяжести в том, что имеется на лицо султан-галиевщина, которая есть не внутрипартийное течение, не правое течение, а враждебная нам контрреволюционная организация, которая внедрилась в нашу партию, старается разложить эту партию и использовать ее для своих контрреволюционных целей. Это мы должны подчеркнуть определенно. Деятельность Султан-Галиева, которую здесь пытались толковать так и этак, на протяжении всего времени с момента вступления его в партию и до самого последнего времени указывает на то, что это есть ярый представитель националистического течения. Мы знаем, что он тесно, идейно связан с валидовщиной. Здесь товарищи указывают на то, что еще до революции он являлся сотрудником контрреволюционной газеты, он принимал участие с Валидовым в выработке программы особой коммунистической партии восточных народов, которая должна помимо нашей коммунистической партии войти в Интернационал потому, что ЦК не проводит правильной политической линии. Он принимал участие в выработке того обращения Валидова в ЦИК, в котором Валидов отстаивал свои позиции. Вся дальнейшая деятельность Султан-Галиева красной нитью подчеркивает то, что это не было ошибкой, недоразумением, что это не является исключительно результатом того русского шовинизма, который сильно поднял голову в настоящее время в связи с НЭПом, а что это была систематическая, строго обдуман на я работа, направленная на разложение наших рядов и на борьбу с советской республикой. За недостатком времени я не могу огласить всех тех материалов, которые у нас имеются, которые вполне последовательно, постепенно изо дня в день показали бы, что действительно то, что я говорю, происходило таким образом.

Я хочу остановиться на кое-каких фактах, которые имели место у нас. Султан-Галиев страшен не тем, что он действовал один, что он совершил одну эту ошибку, страшна именно султан-галиевщина. В рядах нашей партии имеются типы, которые помогали ему эту политику вести, которые являлись его агентами в тех или иных окраинах республики, которым он давал определенные директивы. Это не партийное течение, не правизна и не левизна коммунистической партии, это не контрреволюция. Я могу указать факты и выступавшие здесь товарищи из национальных республик также их приводили.

Каждое выступление, каждый шаг на месте оценивался именно с точки зрения этой группы, с точки зрения Султан-Галиева, с точки зрения расширения национальной розни, с точки зрения борьбы и разложения коммунистической партии. Когда, наконец, на последний съезд Башкирии явился Султан-Галиев, которого, кстати сказать, никто не приглашал, которого никакое официальное учреждение ни партия, ни наш высший советский орган не послал, он в первую голову устроил заседание своих сторонников совместно с беспартийными, где изложил им тезисы своего доклада и в своем приветственном слове обосновал все те шовинистические положения, которые подготовлялись его сторонниками еще до этого съезда. В дальнейших своих сношениях с этими сторонниками он указывал на необходимость достать, прислать ему определенное количество денег. Но, товарищи, откуда же эти сторонники могли взять эту колоссальную сумму, которая нужна была для их работы? Какие логические выводы должны отсюда мы сделать? Какие лозунги должны на месте эти товарищи получать и какие фактически давались? От куда, где они позаимствовали эти большие суммы? Из своих процентных отчислений, что ли? Нет. Это вносило определенную дезорганизацию в наш советский аппарат. Я хочу подчеркнуть здесь одно: необходимо нам ту резолюцию, которая предлагается Контрольной Комиссией, дополнить. Эта резолюция является однобокой. Здесь совершенно прав тов. Орджоникидзе, который указал, что нельзя все время отыгрываться на одном, все время указывать, великодержавный шовинизм да великодержавный шовинизм, это альфа и омега. Не так обстоит дело. Вы не представляете, товарищи, в каких условиях, нам на местах приходится работать. Одно дело работать в своей коммунистической среде и другое время работать, зная, что в этой среде, которая тебя окружает, имеются контрреволюционеры, которые идут на все, вплоть до того, чтобы составить единый фронт с басмачеством, с Валидовым и т. п. При таких условиях невольно, так сказать, будешь перегибать палку и совершать целый ряд ляпсусов. И если мы ограничимся той резолюцией, которую предлагает Центральная Комиссия, ограничимся этими пунктами, не внесем добавления, не осудим самым решительным образом этой султан-галиевщины, именно этих сознательных контрреволюционеров, которые помогают ему вести эту работу на местах, — я думаю, что мы этим делу не поможем, не искореним султан-галиевщины, как бы мы не боролись с великодержавным шовинизмом. Это мы должны определенным образом подчеркнуть. Я дольше хочу указать еще на то, что вот эту резолюцию, которую нам предлагает ЦКК, некоторые из выступавших здесь товарищей уже сумели использовать и, так сказать, отыграться на этой революции. Один из них эту палку не только перегнул, а, так сказать, сломал. Он договорился до того, что насколько у нас силен этот великодержавный шовинизм, насколько он является основной причиной султан-галиевщины, что даже к самому Султан-Галиеву нужно как-то особенно подойти, отнестись к нему не так строго, как отнеслась Контрольная Комиссия, чуть ли не предлагал оставить его в рядах партии. Это логически следовало как раз из всех тех слов, которые здесь говорил тов. Петров. Большая часть ораторов говорили о султан-галиевщине в том смысле, что считают вполне законным, нормальным явлением, что в среде этой партии есть такие элементы, которые делают единый фронте басмачеством. Этого я абсолютно не понимаю. Такую мягкотелость мы ни в коем случае проявлять не можем. Мы должны здесь резко и определенно сказать, что таким элементам в партии нет места.

Я не говорю, что нужно пересмотреть весь состав работников той или другой республики, что нужно выгонять всех правых. Я считаю только, что у нас есть султан-галиевщина, с которой нам бороться нужно, от которой нам нашу партию обязательно нужно очистить, иначе, товарищи, следующая часть резолюции, которая гласит о том, что нужно вести работу на местах, что нужно там воспитывать коммунистические элементы, эта часть резолюции сведется на нет. Молодые товарищи, вполне коммунистически настроенные, но еще неустойчивые, только начинающие разбираться, — они относятся с определенным уважением к своим старшим товарищам, которые имеют порою пятилетний стаж, как Султан-Галиев. Они даже печатают его портреты наравне с портретом тов. Ленина. И когда приходит такой человек, не правый и не левый коммунист, а заядлый контрреволюционер, и старается разжечь молодежь, посеять смуту и толкает эту молодежь на шовинистический путь, тогда мы должны положить этому конец.

Итак, товарищи, я хочу сказать вот что: у нас есть Султан-Галиев и султан-галиевщина, сознательная контрреволюция в рядах нашей партии, а к ней примыкает ряд группировок, которые в силу целого ряда причин (и нашего великодержавного шовинизма, и в силу старого наследия, и так называемого торгового капитала, о котором так много говорил один товарищ), создают единый фронт, начиная с Султан-Галиева и кончая басмачеством. Я хочу только еще подчеркнуть, что к этой резолюции обязательно нужна поправка о том, что мы должны очистить свои ряды от таких элементов и должны показать, что недопустимо коммунистам соединяться с беспартийными против коммунистов же. А если мы этого в резолюции не скажем, мы этим самым посеем среди молодых товарищей полное недоумение. Этого, товарищи, быть не должно, иначе мы никогда не справимся с теми задачами, которые перед нами стоят, никогда не воспитаем нового поколения коммунистов и всегда будем через каждое полугодие сталкиваться с этим вопросом, всегда будем говорить, но дело не продвинется вперед.

Еще, товарищи, одну фактическую поправку. Вчера здесь тов. Халиков в своем выступлении заявил, что представитель ЦК на партийной конференции в Башкирии, тов. Петерс, заявил, что в Башкирии, нет совершенно никакого русского шовинизма, а исключительно башкирский шовинизм. Товарищи, я заявляю, что это не верно и категорически против этого протестую. Тов. Петерс говорил о том, что башкирские работники прислали в ЦК письмо, где указывали на все притеснения, которым они подвергаются со стороны русских коммунистов. Конференция этого не подтвердила. Не было ни одного выступления на конференции, которое бы подтвердило, что здесь есть притеснение, что здесь есть господство русского шовинизма. Дальше тов. Петерс указывал, что материалы и фактические данные, которые были на конференции, не подтверждают тех жалоб, которые были направлены в ЦК и, наконец, по одному тому тов. Петерс уже не мог этого говорить, что резолюция, принятая по докладу Областного Комитета, в которой говорится, что Областной Комитет должен бороться и с проявлением русского шовинизма, и с проявлением шовинизма башкирского, вырабатывалась при участии тов. Петерса. Он это говорил. Он не мог говорить о том, что у нас там не существует русского шовинизма.

Троцкий. Товарищи, я думаю, что мы поступили совершенно правильно, когда вопрос о деле Султан-Галиева поставили первым пунктом порядка дня, потому что здесь уже из прений выяснилось, что некоторые товарищи понимают это дело или подходят к нему, так сказать более юридически, в частности, только что говоривший тов. Нимвицкий, который здесь занимался анализом того, откуда поступали деньги на агитацию Султан-Галиева и прочее, что совершенно не лежит в плоскости настоящего партийного совещания. Большинство ставит вопрос вполне правильно, т. е. политически. Но совершенно ясно, что если бы только у двух-трех-пяти товарищей было предположение или опасение, что вопрос здесь ставится не в плоскости партийно-политической, а в плоскости, так сказать, следственной, то это нам совершенно испортило бы всю работу по обсуждению основных вопросов нашей конференции. Поэтому очистить поле нашей работы от наиболее тягостных моментов было первым делом, первой задачей.

Здесь рассуждали о том, что такое Султан-Галиев. Есть ли искаженное проявление национальной тенденции или прямая измена? Султан-Галиев захвачен в известный момент деятельности, когда эта деятельность приняла явно изменнический характер. Это несомненно. Но эта измена, — на какой почве она выросла? Обстояло ли дело так, что турецкое посольство скажем, послало своего агента, который, притворяясь коммунистом, вкрался к нам в доверие и затем стал заниматься контрреволюционной работой? Если бы здесь так обстояло дело, то, конечно, незачем было бы утруждать наше собрание рассмотрением этого эпизода. Но нет, дело обстоит иначе: Султан-Галиев, занимая определенную позицию внутри партии, эволюционировал и ожесточался на почве этой своей национальной позиции и перешел ту грань, где недозволенная фракционная борьба превращается уже в прямую государственную измену. Вот в чем суть дела. Именно поэтому Султан-Галиев очень ярко представляет ту опасность национального уклона, о которой многие здесь уже говорили. Мы берем Галиева именно в этой его политической эволюции. До какого именно пункта он дошел, т. е. какая уголовная статья соответствует его действиям в тот момент, когда он был арестован, — не этот вопрос нас здесь интересует, а вопрос о том, каким образом Галиев дошел до измены, — вот что нас интересует прежде всего. Здесь причина двойная. Во-первых, несомненно, общая, основная причина: старое положение татар, вообще тех национальностей, которые были угнетаемы, невозможность для нас за эти годы — и по вине нашей и по беде — исправить это положение, невозможность, в силу трудных условий, завоевать вполне за этот срок доверие угнетенных ранее национальностей, выразить новый режим полностью в учреждения и т. д. А другая причина, ближайшая, — та, что в среде тех товарищей, с которыми Султан-Галиев находился в ближайшем общении, он не встречал необходимого противодействия, он не находил необходимого сопротивления (Голоса: Правильно). Вот вам доказательство. Некоторые татарские товарищи приезжали сюда делегацией выяснять вопрос о Султан-Галиеве, хлопотать за него. Были и у меня, тов. Енбаев и другие. Я с ними по этому поводу об’яснялся. Я говорил: либо здесь, товарищи, ошибка, т. е. просто документ кто-нибудь подделал, — тогда надо всем нам поспешить выяснить ошибку. «Может быть это плохой перевод с татарского», — говорили они. (Я написал в соответственные учреждения, что вот приехавшие товарищи могут помочь проверить перевод. Оказалось, что преступные письма писались по-русски). Хорошо. Либо ошибка, говорю я, либо верно. Если верно, то по законам гражданской войны мы Султан-Галиева в 19-20 гг. расстреляли бы наверно. Они говорят: да, конечно. Считаете ли вы возможным (тогда этих документов у меня не было, а были лишь первые устные сведения), считаете ли вы вероятным, спрашиваю я тов. Енбаева и других, или хотя бы только психологически возможным, политически, что Султан-Галиев мог пожелать вступить в сношения с басмачами? Тов. Енбаев говорит: «абсолютно исключено». Политически, говорю, вы были с ним солидарны? — Он отвечает: «в общем и целом — да», т. е. принадлежали к одной тенденции. — И вы считаете невозможным, чтобы он дошел до такого преступления? — «Невероятно, нет». Таков был ответ. — Что этим я хочу сказать, товарищи?

Хочу ли я сказать, хотя бы в далекой степи, или хочу ли я кому-нибудь позволить — на основании моих слов заключить, что я отождествляю в какой бы то ни было степени политическую линию тов. Енбаева с султан-галиевщиной? Ни в коем случае! — Что я хочу сказать? Я хочу сказать, что на этом фланге, на фланге национализма, у т.т. Енбаева и других не было достаточной бдительности и достаточной чуткости, — вот что я хочу сказать. Они больше реагировали на одну беду, которая есть, несомненно, подавляющая, преобладающая и основная — великодержавничество! — но не развили в себе чуткости по отношению к той опасности, которая, с другой стороны, может подорвать работу, т. е. туземного национализма. И в ярком обнаружении этого — значение дела Султан-Галиева. Оно ставит надолго столб, напоминая, что у этого столба начинается обвал. Да, этот столб предостерегает товарищей национальных коммунистов от величайших опасностей. Политика нашей партии, поскольку она может быть в своем практическом проявлении ошибочна в том или другом случае, или даже делать общий уклон на 5 или 10 или более градусов не туда, куда нужно. Политика партии должна и может поправляться только на основании доверия к силе своей партии, к ее добросовестности, к ее внимательному отношению к нациям, угнетавшимся раньше, — только партийными же путями можно линию партии выпрямлять. Если внутри партии этого доверия нет, тогда все рушится и тогда, вместо партийной границы, получается систематический обвал, в который многие могут обрушиться. Нужно, поэтому, твердо усвоить, что дело Султан-Галиева ставит крепкий столб на определенном участке партийной границы. Я думаю, что в этом смысле нам нужна поправка к резолюции, и набросок такой поправки я предложил.

Я думаю — и опять таки я не хотел бы тут быть ложно понятым, и буду всячески противодействовать, если бы мои слова захотели истолковать в смысле юридического «вменения» — я думаю, что если тов. Фирдевс правильно говорит, что из того, что Султан-Галиев переписывался с рядом работников, которых он считал настроенными оппозиционно к господствующей линии в национальном вопросе или ее местному проявлению, видя в них более или менее надежных единомышленников, если он обращался к ним с письмами и некоторые ему отвечали, — то это вовсе не значит, что они шли или были внутренне способны на действия, означающие измену революции. Но этой юридической постановкой дела нельзя ограничиваться. Я думаю, что некоторым из товарищей — я говорю это так общо просто потому, что не знаю персонального состава достаточно близко, не мог по своей работе в других учреждениях за этим следить, — некоторым товарищам, я говорю, нужно бы себя спросить: вот, после опыта, который дало дело Султан-Галиева, после тех связей, которые вокруг него обнаружились, в той обстановке, которая их самих, этих товарищей, окружает, целесообразно ли тем или другим товарищам оставаться на той работе, которую они сейчас выполняют? И не лучше ли было бы им (я говорю не об исключении из партии, нет), не лучше ли им самим сказать себе: да, я этой опасности не видал, я до известного периода поддерживал связи, которые заключают в себе большую опасность. Может быть, им лучше вырвать себя временно из этой среды, перейдя в другие районы, ближе к партии. Это вопрос, который нужно поставить перед собою некоторым товарищам, и попытаться разрешить его с помощью ЦК.

Значит ли все это, что так называемые «левые» товарищи правы. Вот вопрос, который тут был поднят самими «левыми». Я думаю, что то обстоятельство, что некоторые из наших многоуважаемых левых пытались все это дело истолковать, будто бы это некоторый капитал в пользу «левого» «непримиримого» крыла, это обстоятельство показывает, что именно в «левую» сторону нужно бить и бить серьезно, ибо эта опасность очень велика. Тут пытались парализовать это соображение тем, что «левые не изменяют». Вчера здесь во взаимной полемике фракций напоминали, что вот тогда-то правый перебежал к басмачам, а тогда-то левый и т. д. Было приведено несколько случаев. Я думаю, что если в 1918-19 гг. «левые» и «правые» могли перебегать поочередно, то сейчас гораздо больше шансов на это со стороны правого крыла, т. е. при данной кристаллизации обоих течений правое крыло более способно выделять из своей среды отдельные элементы, которые забывают, где кончается партия и где начинаются его враги.

Голос. Это всегда так было.

Троцкий. Тут говорят «всегда». Я статистикой измен 19-го года не хочу заниматься. Достаточно, если я признаю это по отношению к сегодняшнему дню. Но вопрос этим не исчерпывается. Говорят, левые «свои». Согласен, но если «свои» помогают своим поведением правому крылу, то как тут быть? Есть французская пословица о том, что никто лучше не нагадит, как свои, никто лучше «своих» не предаст, — не в том смысле, как собирался предать Султан-Галиев, а в том, что устроят — из величайшего энтузиазма и добросовестности — такую историю, что потом ее будешь расхлебывать много лет. Несомненно, что к «своим» принадлежит тов. Шамигулов. Я помню, в 19-м году мне пришлось по поручению ЦК разбирать в Уфе партийный конфликт в Башкирии. На заседании Губкома был тов. Шамигулов (если я только не ошибусь).

Голос. Правильно, и Валидов.

Троцкий. Валидова на этом заседании не было, его вызвали затем. И я должен сказать, что я приехал тогда в Москву в таком настроении, что предлагал самые решительные меры (некоторые из них были отклонены, а остальные приняты). Я был чрезвычайно встревожен той опасностью, которая, как я убедился, грозит нам от шамигуловщины. Как я ее формулировал: это своя внутренняя опасность. Они, левые, не предадут, они не пойдут к врагу — ни в каком случае, — но они оттолкнут от нас целый ряд элементов, слоев и групп, которые мы должны и можем завоевать, но которые вследствие левых ошибок могут быть завоеваны нашим врагом. Не всегда и не все друзья лучше врагов.

И когда тов. Мануильский произносил здесь свою речь, я часть своей шевелюры чуть не вырвал. Речь тов. Мануильского представляет собой переведенную на русско-украинский язык шамигуловщину. Что же говорит Мануильский: «резолюция ХII-го съезда прекрасна сама по себе, но вы развязали крестьянскую стихию». Эта стихия давит, видите ли, даже на это собрание. Кроме этого, говорит он, если резолюция ХII-го съезда не будет проводиться руками великороссов, то все рушится. Это его подлинные выражения. Я говорю, товарищи, что нельзя больше скомпрометировать резолюцию XII съезда, чем это сделал тов. Мануильский. Я бы предложил премию тому, кто мог бы сделать это лучше.

Мануильский. Есть и другие, т. Троцкий, которые компрометируют резолюцию съезда.

Троцкий. Я говорю в данный момент о тех, которые компрометируют ее с этой трибуны и речи которых могут принести величайший вред. Что сказал тов. Мануильский? Вы, товарищи великороссы, проводите решения XII съезда своими руками. Но ведь это отрицание самых основ резолюции съезда. Затем: «разнуздываете крестьянскую стихию». Но вспомните, в какой плоскости велись прения по вопросу о крестьянской стихии на последнем съезде? Когда говорят о Великороссии, то как будто понимают, что пролетариат не выдержит, если не свяжется с «крестьянской стихией», не установит с ней правильных отношений. Но когда говорят об Азербейджане или Туркестане, то тут то же самое явление характеризуется выражением «разнуздываете крестьянскую стихию». Но ведь забота о смычке в Азербейджане и Туркестане направлена на ту же социальную категорию — «крестьянскую стихию» — только помноженную на национальные трудности. Мы вскрыли национальный вопрос не в первый раз, но в такой обстановке, когда партия гораздо более свободна от других, затрудняющих ее работу обстоятельств, свободна, прежде всего, от военных фронтов, может оглядеться более спокойно, более внимательно подойти к отдельным сторонам национального вопроса. Вот в чем существо и значение решений XII съезда. А тут делают вывод: «не разнуздывайте крестьянскую стихию». «Великороссы, проводите решения своими руками». Это совершенно неверная постановка вопроса.

Тут тов. Саид-Галиев — тоже свой — читал нам те вопросы, которые он предлагал тов. Ленину. Сперва ответы тов. Ленина он сообщить не захотел (у него, по-видимому, была конспирация с тов. Лениным, они состояли в одной фракции) (смех). Но потом, под настойчивым давлением всего совещания, он прочитал и ответы. Вы помните, как Саид-Галиев хотел наводящими вопросами довести тов. Ленина до такого положения (тов. Саид-Галиев хороший педагог!), чтобы тов. Ленин вынужден был сказать: «да, Саид-Галиев прав». Я должен сказать, что он этот метод применял сегодня и ко мне. Если вы, Троцкий, будете выражать мнения, не совпадающие с моими, то можете попасть в дурную компанию. Вот смысл его предостережения!

Тов. Саид-Галиев в ответ на свое письмо тов. Ленину не получил ожидавшегося им результата. На первый вопрос: должны ли существовать национальные республики, тов. Ленин ответил: «да». На вопрос, долго-ли? — он, вероятно с некоторым сомнением по поводу современности самого вопроса, ответил: «да, долго». (Смех) Третий вопрос — должны ли русские коммунисты выступать по отношению к туземным, как педагоги, получил ответ: «нет, как помощники». Обратите внимание! Я очень опасаюсь, товарищи, что тот тон, которым говорил тут тов. Нимвицкий, очень мало похож на тон помощника.

Нимвицкий. Султан-Галиеву я не хочу помогать.

Троцкий. Если вы мне так отвечаете, не желая меня понять, то я опасаюсь, что вы еще более решительно отвечаете башкирским товарищам на их недоумения и вопросы. И, наконец, на четвертый вопрос (для Саид-Галиева самый интересный): не вытекает ли из этого, что я, Саид-Галиев, стою на правильной точке зрения по национальному вопросу (в этом ведь сущность вопроса), — тов. Ленин ответил: «Сообщите точные факты о деятельности одной фракции и другой». Только всего!

Вот почему, надо думать, тов. Саид-Галиев, примерно в течение двух лет, до настоящего совещания, молчал на счет этих ответов.

Некоторые говорившие здесь товарищи спрашивали: а обязательно ли быть с правыми или с левыми, примыкать к одному из двух незаконных учраспредов? Саид-Галиев, как вы помните, признал, что и у него есть свой учраспред. Значит, кроме учраспреда, который полагается по уставу партии, мы констатировали контрреволюционный учраспред, которым заведовал Султан-Галиев, и, кроме того, есть учраспред (без достаточных финансов, как нам жаловались), который состоял близко к Саид-Галиеву. Так вот, говорю, здесь выступали некоторые товарищи, я записал их фамилии: Хидыралиев, Икрамов, Ходжанов, которые выражали законное сомнение: нужно ли вообще принадлежать к одному из этих двух учраспредов, — и их речи понравились мне более всего. Почему?

Я должен тут сказать по адресу «левых» и таких товарищей, как Нимвицкий, что они недооценивают трудностей работы воспитания коммунистов в этих национальных республиках. Мы имеем там не только отсталую среду в социальном смысле, но имеем и застойную среду: производительные силы там не развиваются, промышленность не растет, а в некоторых районах даже продолжает падать. Вот основа затруднений.

При таком положении левизна, как и правизна, не дает гарантии коммунистической твердости; максимальную гарантию дает зато связь с РКП в целом. Сохранение и развитие этой связи есть первейшее условие. Поэтому и нужно поставить тот столб, о котором я говорил, с надписью: «дальше — обвал». Но именно потому, товарищи, что у нас есть РКП с накопленным величайшим в мире революционным опытом, нужно и должно подходить гораздо более выдержанно, гораздо менее нетерпеливо и непримиримо по отношению к товарищам национальным коммунистам, выходящим с низов, подходить к ним гораздо более педагогически (если взять формулу Саид-Галиева). Я прямо скажу: для нас в Башкирии, в любой из национальных республик, коммунист искренний, хотя бы сегодня еще малосознательный, но вышедший из низов и связанный с ними, в десять раз важнее, чем, скажем, железнодорожный рабочий в том районе. Почему? Потому, что последнего можно воспитать в Москве, а затем передвинуть и перебросить, куда нужно; а башкирский коммунист — совсем другое дело: мы через него завязываем глубокую связь на месте, которая даст драгоценнейший результат в дальнейшем.

Я не говорю уже о том, что в силу логики вещей у нас кое-где на окраинах есть прекрасные рабочие, те же железнодорожники, например, которые через жен, тещ и пр. связаны с русскими кулаками, захватившими большие площади земли и борющимися с туземным населением. Это тоже факт, имеющий крупнейшее значение: он приводит к тому, что пролетарское руководство и старое колонизаторство переплетается иногда и завязываются в тяжкий узел. Отсюда необходимость умелого политического маневрирования. В каком же положении партия и ее центр оказываются перед этим сложным переплетом? Здесь некоторые товарищи, как, например, тов. Ербанов, обвиняли ЦК в том, что он не делает твердых директив относительно того, как в каждом данном случае поступать на местах. Этих твердых директив нельзя, однако, предпослать заранее, нельзя их выдумать, формулировать заранее из центра, а нужно вырабатывать в своеобразной обстановке каждой данной специальной среды. И центр не имел здесь до поры до времени другой возможности, как комбинировать или чередовать правых и левых, поскольку, прямо скажу, более зрелое и сейчас явно растущее коммунистическое партийное течение, которое проявилось и прекрасно проявилось на этом совещании, поскольку оно не поглощало и сейчас еще не поглощает, не впитывает в себя эти уклоняющиеся вправо и влево оттенки. Другими словами: общепартийный центр вынужден был маневрировать, пользуясь то правыми, то левыми — до тех пор, пока передовые элементы коммунистов-националов сами не научатся этому маневренному тактическому искусству. Наше совещание должно ускорить наступление новой главы. Потому что, товарищи, нет необходимости для проведения нашей политики принципиально и в то же время маневренно, выдвигать толевых, то правых, поочередно; одни и те же товарищи-националы могут выдвигать то одну, то другую сторону нашей политики, активно маневрируя в своей национальной среде. Это и есть основная задача совещания: помочь преодолеть специфически-национальную «левизну»; поставить твердый столб, пользуясь делом Султан-Галиева, в смысле предостережения против опасности специфически-национальной правизны, и помочь тому основному течению, которое явно крепнет и которое правильно выражает нашу линию, помочь ему самому, при поддержке всей партии, проводить сознательно необходимые маневры без срывов в ту или иную сторону.

Настоящее совещание показывает, насколько своевременно был поставлен на XII съезде нацвопрос. Надеюсь, что теперь не сомневаются в этом и те, которые раньше сомневались. Нужно только, чтобы эти решения проводились. Между тем, товарищи националы, с которыми мне приходилось сталкиваться по самым различным делам, как члену Политбюро, и по военной линии, нередко заявляют: «Вы смотрите, многие ответственные работники из центра говорят, что решения XII съезда — это, дескать, только для внешней политики». Кто это вам сказал? — спрашиваю. Почему вы не заявляете об этом официально, почему вы в ЦК партии не сообщаете, что такой-то член партии тогда-то и там-то сказал, что резолюция XII съезда по национальному вопросу не имеет практического значения, я принята только для внешней политики, и т. д. Кто это, где и когда сказал? Я недавно говорил об этом с товарищами-башкирами: не сомневаюсь, говорил я им, если бы какой-либо ответственный работник повел такую линию, изображая важнейшее принципиальное решение, как уловку, ЦК предложил бы его исключить из партии, а ЦКК вероятно поддержала бы это предложение. Важнейший вывод, который мы будем развивать дальше, при обсуждении второго пункта порядка дня, это — воспитание коммунистов на местах. В прекрасной речи, которую произнес тов. Икрамов, он правильно выдвинул этот момент, как основной. На это дело уделить гораздо больше сил, чем мы до настоящего времени уделяли, нам, несомненно, придется. Но я не буду, однако, предвосхищать вопроса, которым мы займемся подробнее при обсуждении соответственных пунктов выдвинутого Политбюро предложения.

Скажу только в заключение, что каждый раз, когда я говорил с некоторыми из товарищей-националов, которые считают себя обиженными, меня поражала одна сторона: чрезвычайная чуткость к обиде, невниманию, высокомерию. Сегодня, например, тов. Орджоникидзе рассказывал пример, как узбеков не пускают на ташкентский вокзал, потому что-де сарт — «чесоточный». Представьте себе, с каким негодованием узбеки должны к этому относиться. Один башкирский коммунист рассказывал мне: «Коммунисты центра говорят: мы лучше знаем, как проводить политику, а когда иной из них в башкирскую кибитку войдет, то он нос зажимает, воздух тяжелый, говорит, и уходит». Или вот тов. Петров — мариец, который здесь выступал, пишет в одном письме о том же... Не помню, как называют марийскую избу, но в нее — пишет Петров — не может войти русский коммунист, потому что дух тяжелый. Верно ли это? Конечно, это могло быть, и вероятно было. Это могло бы, конечно, и с марийцем случиться. Но там не было бы национальной обиды... Эти примеры показывают нам величайшую чувствительность и чуткость в этом отношении, свидетельствуют, как наболело все это чрезвычайно. Если войдет башкир или мариец, который прошел школу городской культуры, который отвык от воздуха кибитки — к нему будет совсем другое отношение. И ему не понравится, и он скажет — «дух тяжелый». Но это будет свой. Другое дело, если войдет великоросс-центровик, не знающий ни нравов, ни языка, и ему не понравится воздух башкирской кибитки, и он обнаружит это. Это уж является актом национального высокомерия и, следовательно, фактом сокрушения советского союза. Вот почему для нас сейчас вопрос о воспитании кадров из молодежи национальных республик является одной из центральных задач нашей партии.

Сталин. Я взял слово, чтобы сделать несколько замечаний к речам товарищей, которые здесь выступали. Что касается принципиальной стороны вопроса, затронутого в связи с делом Султан-Галиева, я постараюсь осветить его в своем докладе по второму пункту.

Прежде всего по вопросу о самом совещании. Здесь кем-то было сказано (я забыл, кем именно), что настоящее совещание представляет необычайное явление. Это неверно. Такие совещания не представляют чего-либо нового для нашей партии. Настоящее совещание по числу четвертое за время существования Советской власти. До начала 1919 г. было 3 совещания. Тогда обстановка позволяла нам собирать такие совещания. В дальнейшем после 1919 года, в 1920-21 году, когда мы ушли с головой в гражданскую войну, у нас не было времени для такого рода совещаний. И только теперь, после того, как мы с гражданской войной покончили, когда наша работа пошла вглубь по линии хозяйственного строительства, после того, как и сама партийная работа стала более конкретна, особенно в национальных областях и республиках, — мы вновь получили возможность созвать такого рода совещание. Я думаю, что ЦК не раз будет прибегать к этому средству, чтобы создать полное взаимопонимание между теми, кто проводит политику на местах, и теми, кто ее вырабатывает. Я думаю, что следует созывать такие совещания не только ото всех республик и областей, совещания в известной степени огульные, ибо на них можно решать лишь вопросы, имеющие более или менее общий характер, но и совещания по отдельным областям и республикам для выработки более конкретных решений. Только такая постановка вопроса может удовлетворить и ЦК, и работников на местах. Я слушал некоторых товарищей, говорящих о том, как я Султан-Галиева предупреждал, как я получил возможность познакомиться сего первым конспиративным письмом на имя, кажется, Адигамова, который почему-то молчит и не выступает, хотя раньше всех и больше всех должен был бы высказаться именно он. Я получил упрек со стороны этих товарищей, что я чрезмерно защищаю Султан-Галиева. Да, я действительно защищал его до последней возможности, и я считал это и продолжаю считать своею обязанностью. Но я защищал его до известной грани. И когда эта грань была перейдена Султан-Галиевым, я отвернулся от него. Его первое конспиративное письмо говорит о том, что он, Султан-Галиев, уже порывает с партией, ибо тон его письма почти белогвардейский, ибо он пишет о членах ЦК так, как могут писать только о врагах. Я с ним встретился случайно в Политбюро, где он защищал требования Татреспублики по линии Наркомзема. Я его тогда же предупредил, передав ему записку, где называл его конспиративное письмо антипартийным, где обвинял его в устройстве организации Валидовского типа, и сказав ему, что если он не прекратит нелегальную антипартийную работу, кончит плохо и всякая поддержка с моей стороны будет исключена. Он с большим смущением ответил мне, что я введен в заблуждение, что действительно писал Адигамову, но писал не то, а что-то другое, что он как был, так и остается партийным человеком и дает честное слово и впредь быть партийным. Тем не менее, через неделю после этого он посылает второе конспиративное письмо, где обязывает Адигамова установить связь с басмачами и их лидером Валидовым, а письмо сжечь. Получилась, таким образом, подлость, получился обман, заставивший меня прервать с Султан-Галиевым всякую связь. С этого момента Султан-Галиев стал для меня человеком, стоящим вне партии, вне советов и я не считал возможным говорить с ним, несмотря на то, что он несколько раз порывался зайти ко мне «побеседовать». Таковы факты. Меня упрекали левые товарищи еще в начале 19-го года, что я поддерживаю Султан-Галиева, берегу его для партии, в надежде, что он перестанет быть националистом, сделается марксистом. Я, действительно, считал своей обязанностью поддерживать его до поры до времени. Интеллигентов, мыслящих людей, даже вообще грамотных в восточных республиках и областях так мало, что по пальцам можно пересчитать, — как же после этого не дорожить ими? Было бы преступно не принимать всех мер к тому, чтобы уберечь нужных людей с Востока от разложения и сохранить их для партии. Но все имеет предел. А предел этот наступил в тот момент, когда Султан-Галиев перешагнул из лагеря коммунистов в лагерь басмачей. С этого времени он перестал существовать для партии. Вот почему турецкий посол оказался для него более приемлемым, чем ЦК нашей партии.

Я слышал такой же упрек со стороны тов. Шамигулова, что я, вопреки... настояниям покончить одним ударом с Валидовым, защищал Валидова, стараясь сохранить его для партии. Я, действительно, защищал, надеясь, что Валидов может исправиться. Не такие люди исправлялись, об этом мы знаем из истории политических партий. Я решил, что Шамигулов слишком просто решает вопрос. Я его совету не последовал. Правда, предсказание Шамигулова оправдалось через год. Валидов не исправился, он ушел к басмачам. Но все-таки партия выиграла от того, что мы на год задержали уход Валидова из партии. Если бы мы в 1918 году расправились Валидовым, я убежден, что такие товарищи, как Муртазин, Адигамов, Халиков и другие не остались бы в наших рядах.

Голос. Халиков остался бы.

Сталин. Может быть, Халиков не ушел бы, но целая группа работающих в наших рядах товарищей ушла бы вместе с Валидовым. Вот чего мы добились своей терпимостью и предусмотрительностью.

Я слушал т. Рыскулова, и должен сказать, что его речь была не вполне искренняя, полу-дипломатическая (Голос. Верно). И вообще его речь производила на меня тяжелое впечатление. Я ожидал от него большей ясности и большей искренности. Что бы не говорил тов. Рыскулов ясно, что у него лежат дома два конспиративных письма Султан-Галиева, которых он никому не показывал, ясно, что он был связан с Султан-Галиевым идейно. И что Рыскулов отмежевывается отдела Султан-Галиева в части криминальной, утверждая, что он не связан с Султан-Галиевым по линии, идущей к басмачеству, — это уже пустяки. Не об этом идет речь на совещании. Речь идет об идейной и идеологической связи с султан-галиевщиной. Но что такая связь у тов. Рыскулова с Султан-Галиевым была, — это ясно, товарищи, этого не может отрицать сам тов. Рыскулов. Но разве не настало время для того, чтобы здесь, с этой трибуны, отмежеваться, наконец, от султан-галиевщины, решительно и без оговорок? В этом смысле речь тов. Рыскулова была полудипломатической и неудовлетворительной.

Тов. Енбаев держал тоже дипломатическую, неискреннюю речь. Разве это не факт, что тов. Енбаев и группа татарских работников, которых я считаю великолепными практиками, несмотря на их идейную невыдержанность, что они обращались в ЦК, после ареста Султан-Галиева, с требованием немедленного освобождения, с полным ручательством за Султан-Галиева, делая намеки на то, что документы, взятые у Султан-Галиева, не подлинны? Разве это не факт? Что же, однако, обнаружилось по расследовании? Обнаружилось, что все документы были подлинны. Подлинность их признал сам Султан-Галиев, сообщив при этом о своих грехах больше, чем в документах сказано, признал свою вину целиком, до конца, и, признав, раскаялся. Разве не ясно, что после всего этого тов. Енбаев должен был решительно и бесповоротно признать свои ошибки и отмежеваться от Султан-Галиева? Этого тов. Енбаев, однако, не сделал. Он нашел случай поиздеваться над левыми, но отмежеваться от султан-галиевщины решительно и по-коммунистически, отмежеваться от той пропасти, куда угодил Султан-Галиев, он не захотел, полагая, видимо, что дипломатия спасет.

Речь тов. Фирдевса была сплошной дипломатией от начала до конца. Кто кем руководил идейно: Султан-Галиев Фирдевсом или Фирдевс Султан-Галиевым — этот вопрос я оставляю открытым. Я думаю, однако, что идейно скорее Фирдевс руководил Султан-Галиевым, чем обратно. Я не вижу ничего особенно недопустимого в теоретических упражнениях Султан-Галиева. Если бы у Султан-Галиева дело ограничилось идеологией пантюркизма и панисламизма, это было бы полбеды, я бы сказал, что эта идеология, несмотря на запрет, данный в резолюции X съезда партии по нац. вопросу, может считаться терпимой и что можно ограничиться критикой ее в рядах нашей партии. Но когда идеологические упражнения кончаются работой по установлению связей с лидерами басмачей, с Валидовым и другими, то здесь оправдывать басмаческую практику невинной идеологией, как пытается сделать это тов. Фирдевс, — никак уж нельзя. Этаким оправданием деятельности Султан-Галиева никого не проведете.

Это можно найти оправдание и для империализма, и для царизма, ибо у них тоже есть своя идеология, иногда довольно невинная с виду. Так рассуждать нельзя. Вы не перед трибуналом тут стоите, а перед совещанием ответственных работников, которые требуют от вас прямоты, искренности, а не дипломатии.

Хорошо говорил, по моему мнению, тов. Ходжанов, недурно говорил тов. Икрамов. Но я должен отметить одно место в речах этих товарищей — место, наводящее на размышление. Оба они сказали, что между Туркестаном нынешним и Туркестаном царским нет никакой разницы, что только вывеска сменилась, что Туркестан остался прежним, таким же, каким он был при царе. Товарищи, если это не обмолвка, если это продуманная речь и если это сказано с полным сознанием, то нужно сказать, что в таком случае басмачи правы, а мы неправы. Если Туркестан в самом деле есть колония, как при царизме, то тогда басмачи правы, тогда мы не должны судить Султан-Галиева, а он должен нас судить, как людей, терпящих в рамках Советской власти существование колонии. Если это верно, я не понимаю, почему вы не ушли сами в басмачество? Очевидно, т.т. Ходжанов и Икрамов не продумали это место своей речи, ибо они не могут не знать, что нынешний советский Туркестан в корне отличается от Туркестана царского. Это темное место в речах этих товарищей я хотел отметить с тем, чтобы товарищи постарались подумать над этим и исправить свою ошибку.

Я принимаю на себя часть тех обвинений, которые тов. Икрамов изложил, имея в виду деятельность ЦК, что мы не всегда были внимательны, и нам не всегда удавалось во время ставить те практические вопросы, которые диктовались обстановкой восточных республик и областей. Конечно, ЦК перегружен, и он не в состоянии везде поспевать. Но было бы смешно думать, что ЦК все может сделать в свое время. Конечно, школ мало в Туркестане. Местные языки еще не вошли в обиход государственных учреждений, учреждения не национализированы. Культура вообще низка. Все это верно. Но разве можно серьезно надеяться, что ЦК или партия в целом сумеют в два-три года поднять культуру Туркестана? Мы все кричим и жалуемся на то, что культура русская, культура русского народа, более культурного, чем другие народы Союза Республик, низка. Об этом все время Ильич кричит, — что культурности у нас нет, что нет возможности в два-три и даже десять лет поднять существенно русскую культуру. А если нельзя в два-три и даже десять лет поднять русскую культуру, то как же можно требовать ускоренного поднятия культуры в областях не-русских, отсталых, малограмотных? Разве не ясно, что девять десятых «вины» падает тут на обстановку, на отсталость, что с этим, как говорится ничего не поделаешь?

О левых и правых. Есть ли они в коморганизациях в областях и республиках? Конечно есть. Этого отрицать нельзя.

В чем состоят грехи правых? Они состоят в том, что правые не представляют и не могут представлять противоядия, надежного оплота против националистических веяний, развивающихся и усиливающихся в связи с НЭПом? То, что султан-галиевщина имела место, то, что она создала некоторый круг своих сторонников в восточных республиках, особенно в Башкирии и Татарии, — это с несомненностью говорит о том, что правые элементы, которые там, в этих республиках представляют преобладающее большинство, не являются достаточным оплотом против национализма. Следует помнить, что наши коморганизации на окраинах, в республиках и областях, могут развиться и стать на ноги, сделаться настоящим интернационалистическим марксистским кадром только в том случае, если они преодолеют национализм. Национализм — основное идейное препятствие на пути выращивания марксистских кадров, марксистского авангарда на окраинах. История нашей партии говорит, что партия большевиков в ее русской части росла и крепла, борясь с меньшевизмом, ибо меньшевизм есть идеология буржуазии, меньшевизм есть проводник буржуазной идеологии в нашу партию и без преодоления меньшевизма она не могла стать на ноги. Ильич несколько раз писал об этом. Только по мере того, как большевизм преодолевал меньшевизм в его организационных и идеологических формах, он рос и укреплялся, как настоящая идеологическая партия. То же самое нужно сказать о национализме в отношении наших коморганизаций на окраинах. Национализм играет для этих организаций такую роль, какую меньшевизм играл в прошлом для партии большевиков. Только через националистическое прикрытие могут проникнуть в наши организации на окраинах всякие буржуазные, в том числе меньшевистские влияния. Наши организации в республиках могут стать марксистскими кадрами лишь в том случае, если они сумеют устоять против того националистического веяния, которое прет в нашу партию на окраинах, прет потому, что возрождается буржуазия, растет НЭП, растет национализм, есть пережитки великорусского шовинизма, которые также толкают вперед национализм местный, существует влияние заграничных государств, Турции, Афганистана, Антанты, поддерживающих всячески национализм. Борьба с этим врагом в республиках и областях представляет ту стадию, которую должны пройти наши национальные коморганизации, если они хотят окрепнуть как действительно марксистские организации. Другого пути нет. И в этой борьбе правые слабы. Слабы, так как заражены скептицизмом в отношении партии и легко поддаются влиянию национализма. Вот в чем грех правого крыла коморганизаций в республиках и областях. Но не менее, если не более, грешны левые на окраинах. Если коморганизации на окраинах не могут окрепнуть и развиться в подлинные марксистские кадры, не преодолев национализма, то сами эти кадры могут стать массовыми организациями, могут сплотить вокруг себя большинство трудящихся масс лишь в том случае, если научатся быть достаточно гибкими для того, чтобы привлекать в наши государственные учреждения все сколько-нибудь лояльные национальные элементы, идя на уступки с ними, если они научатся маневрировать между решительной борьбой с национализмом в партии и столь же решительной борьбой за привлечение к советской работе всех более или менее лояльных элементов из местных людей, интеллигенции и проч. Левые на окраинах свободны более или менее от скептического отношения к партии, от податливости к воздействию национализма. Но грехи левых состоят в том, что они не умеют быть гибкими в отношении буржуазно-демократических и просто лояльных элементов населения, они не умеют и не хотят маневрировать в деле привлечения этих элементов, они искажают линию партии по овладению большинством трудящегося населения в стране. А между тем, ту гибкость и эту способность маневрировать между борьбой с национализмом и между привлечением сколько-нибудь лояльных элементов в ряды наших государственных учреждений необходимо создать и выработать во что бы то ни стало. Ее можно создать и выработать только в том случае, если будем считаться со всей сложностью и специфичностью, которую мы встречаем в наших областях и республиках; если не будем заниматься простым пересаживанием тех образцов, которые создаются в центральных районах и которые не могут быть механически пересажены на окраины; если не будем отмахиваться рукой от националистически настроенных элементов населения, от националистически настроенных мелких буржуа; если научимся вовлекать эти элементы в общую государственную работу. Левые грешат тем, что они не понимают первостепенной важности этих сложных задач партии. Если правые грозят тем, что они своей податливостью к национализму могут затруднить рост наших коммунистических кадров на окраинах, то левые грозят партии тем, что они в увлечении своим упрощенным и скоропалительным «коммунизмом» могут оторвать нашу партию от крестьянства и широких слоев местного населения. Какая из этих опасностей наиболее опасна? Если товарищи, уклоняющиеся влево, думают и впредь практиковать на местах политику искусственного расслаивания населения, а эта политика практиковалась не только в Чечне и Якутской области, не только в Туркестане... Ибрагимов. Это тактика дифференциации.

Сталин. Теперь тов. Ибрагимов придумал тактику расслоения заменить тактикой дифференциации, но от этого ничего не изменилось, — если я говорю, они думают и впредь практиковать политику расслаивания сверху, если они думают, что можно русские образцы пересаживать в специфическую национальную обстановку, не считаясь с бытом и конкретными условиями; если они думают, что, борясь с национализмом, надо вместе с тем выкинуть за борт все национальное; словом, если левые коммунисты на окраинах думают остаться неисправимыми, — то я должен сказать, что из двух опасностей левая опасность может оказаться наиболее опасной опасностью.

Это все, что я хотел сказать по вопросу о левых и правых. Я несколько забежал вперед, но это потому, что все совещание забежало вперед, предвосхитив обсуждение второго пункта.

Надо подстегнуть правых для того, чтобы заставить их, научить их бороться с национализмом на предмет выковки настоящих коммунистических кадров из местных людей. Но надо также подхлестнуть левых, для того, чтобы научить их гибкости, умелому маневрированию на предмет овладения широкими массами населения. Необходимо все это проделывать потому, что истинна лежит посередине, между правыми и левыми, как правильно заметил тов. Ходжанов.

Наконец, два слова о судьбе самого Султан-Галиева. Тут говорили одни, что его нужно расстрелять. Другие сказали, что его нужно судить и проч. Я и до совещания говорил и теперь утверждаю, что тов. Куйбышев прав, думая, что его надо освободить. Человек признался во всех своих грехах и раскаялся. Из партии он изгнан и в партию, конечно, не вернется. Для чего же держать его в тюрьме?

Голос. Что он будет делать?

Сталин. Его можно использовать на советской работе По чему бы нет? Чем он хуже тех октябристских элементов из национальной интеллигенции, которые у нас в советских аппаратах сидят в восточных республиках?

Голос. Тем, что он был коммунистом.

Сталин. Если он был коммунистом, если он согрешил, раскаялся и официально в этом признался, зачем же его судить? С человеком покончено, как с политической единицей. Чего же еще?

Голос. Он теперь не свой.

Сталин. Он не свой, он чужак, но он, уверяю вас, не хуже тех некоторых военных специалистов, которые у нас на важных постах ведут очень важную работу.

Голос. Не надо освобождать.

Сталин. Таково мое мнение.

Председатель. В списке ораторов начинают появляться некоторые товарищи, желающие говорить вторично.

Микоян. Мы перешагнули через второй вопрос. Нужно или сначала дать Сталину сделать доклад и затем будем продолжать прения, или же после прений — доклад. Я считаю, что в основном товарищи высказались, а те, кто еще хотел бы высказаться, смогут высказаться по общему докладу. Я предлагаю прекратить прения.

Голос. Я лично, когда выступал в прошлый раз, то чувствовал, что своих 15 минут не использовал. Я говорил только десять минут и 5-ти минут не использовал. Поэтому прошу дать их мне.

Председатель. Все товарищи имеют желание такого же рода.

Мануильский. Я не знаю, как решит собрание. Тов. Троцким в чрезвычайно полемической форме (речь его была достаточно спокойна), мне было брошено обвинение в компрометации линии партии.

Председатель. У меня 15 ораторов, из них пять выступающих по второму разу. Незачем каждому выступать и объяснять, почему он хочет говорить. Нужно решить общий вопрос: прекращаются ли прения или мы дадим высказаться тем, кто говорит по первому разу.

Голос. Есть предложение: прения прекратить, а записавшимся дать слово после доклада тов. Сталина.

Председатель. Есть предложение продолжать прения до обеда.

Голос. По 5 минут.

Голос. Лучше заключительное слово.

Троцкий. Действительно, прав был тов. Микоян, что часть прений будет перенесена автоматически на вторую часть и тов. Мануильский получит возможность сказать в общих прениях то, что нужно, и о том своем партийном усовершенствовании, о котором он находит нужным сказать. Но у нас по поводу дела Султан-Галиева намечается комиссия для окончательной формулировки резолюций, так что там будет доделано это дело. Если понадобятся дополнения, то их внесут на пленум. Не целесообразно ли сейчас дать заключительное слово, сохранив возможность по принципиальным вопросам развить прения по докладу Сталина.

Председатель. Итак, кто за прекращение прений? Почти все. Прения закрыты. Нам предстоит заслушать заключительную речь и выбрать комиссию для окончательной редакционной обработки резолюции.

Слово имеет тов. Куйбышев.

Куйбышев. Товарищи, я не могу последовать приглашению тов. Фирдевса разделить деятельность Султан-Галиева на две части: одна — это его преступная переписка по поводу связи с басмачеством; вторая — переписка его с целым рядом товарищей, в том числе Фирдевсом. Такое разделение вопроса предполагает какую-то случайность поведения Султан-Галиева, которое привело его к акту, поставившему вопрос об исключении его из партии и даже о возможности применения к нему решительных карательных мер со стороны пролетарского государства. Тов. Фирдевс и некоторые другие товарищи говорили, что употребление слова «султан-галиевщина» в нарицательном смысле неправильно. Тем самым они хотели как бы совершенно устранить из поля нашего зрения тот общий вопрос, который по существу и был причиной созыва настоящего совещания. Они хотели изобразить положение так, что Султан-Галиев все время работал в рамках нашей партии, не совершал никаких преступлений, переписывался с товарищами, что не является преступным, и вдруг — споткнулся. И здесь, мол, обсуждается вопрос в той плоскости, что он вдруг споткнулся, а все остальное, что предшествует этому, к делу не относится. Такое упрощение вопроса сделало бы совершенно ненужным постановку его. Вся беда в том, что это падение Султан-Галиева не является игрой, что-ли, его психологии, каких-то внутренних психологических законов, которые вдруг из члена партии сделали преступника; вся эта история представляет характерное явление, требующее внимательного изучения и соответствующей оценки. Характернейшие стороны этого явления могут быть изучены только тогда, когда вы возьмете всю его деятельность в целом.

С другой стороны, было обратное упрощение вопроса некоторыми другими товарищами, Саид-Галиевым, Ибрагимовым и особенно резко Нимвицким. Султан-Галиев и его сторонники — контрреволюционеры, им не место в нашей партии: нужно вычистить попутно с ним и все то, что за ним шло: с кем он сносился, с кем переписывался, кого он в будущем мыслил связать с басмаческим движением и т. д. Всех их надо немедленно автоматически выкинуть из партии; вопрос ясен, Султан-Галиев контрреволюционер и все, кто с ним вместе, тоже контрреволюционеры. Это — второе упрощение вопроса, которое тоже мешает нам сделать правильный и полезный для партии вывод. Беда в том, что контрреволюция родится из явлений значительно более сложных, и тот провал, о котором говорил тов. Троцкий, тот, с виду неожиданный, психологический прыжок, который произошел в душе Султан-Галиева в момент, когда он писал о связи с басмачеством, этот прыжок был подготовлен целым рядом, суммой явлений, которые живы и существуют внутри партии, внутри российской действительности, с которыми нужно считаться и которые не могут быть устранены и уничтожены одним каким-нибудь автоматическим действием, являясь следствием более глубоко лежащих исторических экономических и социальных причин.

Тов. Мухтаров в своей речи ставил вопрос, приблизительно так же, как Фирдевс. Он говорил, что если Султан-Галиев обвиняется в контрреволюционности, то как будто обвинение распространяется и на него, Мухтарова. Он прямо сказал, что я в своем докладе пытался всех товарищей, с которыми Султан-Галиев был так или иначе связан, обвинить в контрреволюционности он не понял того, что падение Султан-Галиева и в моем докладе и в резолюции, и в выступлениях товарищей, солидаризировавшихся с ЦКК и ЦК, — это падение объяснялось предварительным процессом, который идет внутри нашей партии, является законным с точки зрения его естественности при данных условиях, в которых наша партия работает. У меня не было мысли подводить под одну гребенку т.т. Мухтарова, Фирдевса, Рыскулова и других, с которыми Султан-Галиев сносился. Смысл сопоставления этих фамилий заключается в том, чтобы предупредить этих товарищей, что на том пути, по которому они идут есть опасность совершить тот прыжок и пропасть, который совершил Султан-Галиев. Смысл заключается в том, что направление работы, мысль тов. Фирдевса Мухтарова и других (относительно их работы и мыслей по нац. вопросу нам известно по другим данным) может при известном своем продолжении привести к тем последствиям, которые уже выходят за пределы партии, пролетарского государства, вообще являются противными интересам и пролетариата и вопросу национального освобождения в целом.

Тов. Енбаев заслуживает того упрека, который тов. Сталин бросил Адигамову. Он не только не отмежевался от Султан-Галиева целиком л полностью, он позволил себе такое сравнение, против которого нужно самым решительным образом протестовать. Он говорит мало-ли было ошибок со стороны отдельных членов партии и трудные ответственные минуты. Султан-Галиев переживал лично трудную психологическую пору: с одной стороны — нарастающий НЭП и растущий на этой почве великорусский шовинизм, распад до некоторой степени партийных организаций в местах, где имеются национальности, раньше угнетавшиеся, и т. д. — одним словом, он переживал трудный психологический период, трудное время, трудную пору вообще для правильного разрешения национального вопроса. Были мол и другие трудные моменты в жизни нашей партии, когда т.т. делали огромные ошибки, например, Брест. Здесь очевидно имелись ввиду ошибки, совершенные тогда целым течением в нашей партии, так называемыми левыми коммунистами, те ошибки, которые были внутри нашей партии и являлись партийными течениями, не выходящими из ее рамок, подчиняющимся партийной дисциплине и во всяком случае не имеющими ничего общего с предательством интересов нашей партии. Становясь на путь этой аналогии, тов. Енбаев фактически защищает Султан-Галиева.

Тов. Шамигулов выступал с позицией крайней расправы со всеми, кто переживает тот начальный период в эволюции Султан-Галиева, который уживался в рамках партии, был терпим и с которым возможна была борьба мерами чисто партийного характера. Я думаю, что этот путь нам нужно самым решительным образом отвергнуть. Нив коем случае с этого совещания не нужно расходиться с таким представлением, что дело Султан-Галиева было поставлено на данном совещании и стало объектом внимания нашей партии как поворотный пункт, как изменение нашей внутрипартийной политики. Тов. Скрыпник почему-то заподозрил, что постановка этого дела предрешает какой-то поворот в политике нашей партии. Если эти основания для такого заподозривания имеются, то они должны быть самым решительным образом рассеяны.

Вопрос о Султан-Галиеве поставлен на данном совещании в плоскости конкретного проведения резолюции XII съезда и не больше. Этот случай приведен здесь как иллюстрация этих постановлений, как предупреждение об одной из опасностей, о которых съезд прямо и отчетливо говорит. Поэтому, предлагать использовать этот случай как это пытаются сделать т.т. Саид-Галиев и Шамигулов, как веху, по которой можно начать расправу с коммунистами, имеющими отдельные оттенки в области национального вопроса, — такую постановку вопроса нужно самым решительным образом отвергнуть. Я, конечно, не думаю, что после этого совещания будет мир, гладь и тишина среди коммунистов, работающих в республиках и областях, что всякая борьба может прекратиться, что можно будет сказать себе так, по-маниловски: мы посовещались, поговорили, приняли общую резолюцию, поговорили о мероприятиях и с этих пор будет полное единодушие, не будет никакой групповой борьбы по этому вопросу, не будет никаких разногласий. Я думаю, что это было не только маниловщиной, а крайне опасной иллюзией, неверно учитывающей некоторые перспективы и тенденции, имеющиеся в развитии нашей партии на окраинах. Это помешало бы осуществлению целого ряда задач, которые мы должны здесь себе поставить. Эти задачи сопряжены с работой по расчистке партии, по отбору наиболее коммунистических и интернационалистических элементов. В этом смысле мы можем сказать, что данные совещания несет не мир, а меч. Ясно, что эта борьба не должна носить того характера, который ей хотят придать товарищи Шамигулов и Саид-Галиев. Это борьба должна идти не по тем признакам, которые они выставляют по признакам «правых» и «левых». Эту тему затрагивают многие товарищи. Я знаю из своего опыта работы в некоторых республиках, что грань между правыми и левыми часто крайне непреодолима, в особенности в национальном вопросе. В чисто национальном вопросе, при определении взаимоотношений между партией и местными национальными организациями между работниками центра и мест, между СССР и отдельным автономным областям, в этих вопросах часто правый становится левым и наоборот, и с левизной, в смысле о котором говорил тов. Сталин, в смысле близорукости при анализе классовой и социальной обстановки, — с этой левизной должна быть борьба такая, какую мы ведем и в общих рядах РКП. Это явление скорее общепартийного характера, перенесенное на почву данной национальной республики. Борьба с левизной должна быть, но когда мы подходим к актуальным задачам, поставленным нам на совещании и имеющимся в резолюции, говоря о подборе истинно коммунистических и интернационалистических сил, то я лично полагаю, что о разделении на правых и левых идет речь, не это принимать во внимание, когда мы говорим об этом подборе. Не из этих двух течений мы должны выбирать, и даже не избирать между ними среднего пути, а мы должны руководствоваться несколько другими принципами; признаками партийности, преданности партии, выполнения всех ее директив, дисциплинированности, умения претворять в жизнь директивы партии, в конкретной действительности, соответственно особенностям каждой местности. Я приветствую выступления т.т. Ходжанова и Икрамова, которые игнорировали в своих выступлениях это деление на правых и на левых.

Перед нами стоит задача построения действительно коммунистических партий в советских республиках и областях, и тут товарищ, говоривший от Бурят-Монгольской республики, тов. Ербанов, правильно поставил вопрос: партия, а не левое и правое течения. Партия должна быть тем элементом, который должен вокруг себя кристаллизовать все эти новые молодые растущие силы восточных работников. А что этот рост и кристаллизации вокруг партии молодых растущих работников происходит, — это мне кажется, является ясным, хотя бы из выступлений, которые были здесь. Товарищи, соприкасающиеся с работой на Востоке, могут воочию наблюдать постепенный рост целого ряда товарищей, их коммунистическую закалку, их все большее и большее проникновение духом коммунистической партии и умение проводить и применять постановления партии, к конкретной деятельности, применяясь к особенностям данной области или республики. Эта ориентация на партию должна быть, мне кажется, основным моментом, который должен нами руководить, при принятии того или другого решения. А получается, что Саид-Галиев, когда говорит о третьем учраспреде, по существу говорит, что он пользуется теми же методами, которыми пользуется и Султан-Галиев. Он совершает ту же ошибку, что совершал и Султан-Галиев. Он противопоставляет себя фактически партии, он не рассуждает так, что если моя партия не одобряет мою линию, линию левизны, то я должен подчиниться и действовать так, как партия приказывает. Он считает себя правым и после партийного постановления, имеет мужество считать для себя возможным действовать организационно в направлении своей линии в противность партии в целом. Это тот же самый скользкий путь, по которому можно дойти до пропасти, в которую скатился Султан-Галиев. Тут нет принципиальной разницы. Это путь, чреватый очень серьезными и вредными последствиями. В моей резолюции, которую я предложил от имени ЦКК, есть-совершенно определенный пункт. При характеристике этого момента падения Султан-Галиева — говорится о том, что не только его идеи привели его в эту пропасть, но что его привела в эту пропасть и логика анти-партийной, тайной от партии, работы. Она всегда приводит туда, куда отдельные товарищи не хотели бы попасть. Логика тайной работы всегда приводит к противопоставлению организационно себя партии в целом. Я боюсь, что если бы Саид-Галиев и его группа, о которой он говорит совершенно определенно, если бы они продолжали работать и дальше, то логикой этой тайной от партии работы они так же пришли бы к конфликту с партией в целом, — такова логика нелегальной борьбы.

Я думаю, что нам нужно было бы самым решительным образом отмежеваться от направления речи тов. Нимвицкого. Как раз выступление его мне кажется, было действительно самой блестящей иллюстрацией того, как можно ошибаться, работая в тех или иных восточных республиках и как можно несознательно, не ставя это себе целью, создавать почву для возникновения течений, направлений в области национального вопроса, в итоге приводящих в султан-галиевщине. Вся его речь, мне кажется звучала полным непониманием сложности положения, в частности в той республике, в которой он находится. Это его механическое и автоматическое выбрасывание всего, что в той или другой форме идет за Султан-Галиевым, говорит за то, что эта сложность даже и не ночевала в голове т. Нимвицкого и он подходит крайне упрощенно к вопросу. Достаточно поставить только один вопрос: с кем бы стал работать т. Нимвицкий в Башкирии, если бы его мысль была доведена до логического конца и если бы его практические предложения прошли в жизнь? Совершенно ясно, что такое упрощение приводит к абсурду, приводит к тому, что мы отбрасываем от себя и те элементы, которые, идя по неправильному пути, обязательно должны придти к той пропасти, к которой пришел Султан-Галиев. Мы должны перевоспитать их и может нам удастся направить их по другому пути.

Голос. Неужели вы серьезно думаете, что он был один.

Куйбышев. Ведь теория Саид-Галиева и Ибрагимова, что имеются врожденные националисты... Ибрагимов протестует, — это ваше подлинное выражение, которое я записал после вашей речи.

Троцкий. Одни «прирожденные», а другие «врожденные».

Куйбышев. Когда некоторые товарищи говорят о том, что так называемое течение Султан-Галиева не является хотя сколько-нибудь характерным случаем развития определенного течения в партии, что дело в том, что он был врожденным националистом, что он был раньше кадетом, что раньше он был нашим противником и таким противником оставался все время и изменил потому, что он таков от природы, то ведь тут встает такой вполне законный вопрос: почему же Султан-Галиев, который в течении пяти лет был в нашей партии, который находился в течении пяти лет под воспитывающим влиянием коммунистической партии, почему он не перестал быть националистом? А он принимал активное участие в революции. Ведь отрицать за Султан-Галиевым известные заслуги в рядах нашей партии нельзя. Многие знают о его работе военной, многие знают о его работе в Татреспублике в трудные серьезные моменты, когда он проявлял и личное мужество. Нельзя так упрощать вопрос. Нельзя предполагать, что когда тот или другой коммунист, работающий среди восточных окраин, имеет неправильную тенденцию, то это происходит в силу врожденных национальных свойств. Это значит не понимать сложности задачи, это значит заранее отмахиваться от всего, что могут дать нам в смысле местных работников эти восточные окраины. Где вы найдете неврожденных националистов, товарищ Ибрагимов? Сколько было членов партии, коммунистической партии, среди мусульман, живущих на этих окраинах, в прошлом? Где там пролетарские элементы, которые могли бы поставить нам таких работников? Если плохо обстоит это дело у нас в России, поскольку пролетариат в процентном отношении составляет весьма незначительное количество, то там на окраинах, этот источник, этот резерв коммунистических сил очень мизерен.

Говорить заранее, что все, кто идет по неправильному пути в области национального вопроса, кто тянет вправо, — что все они ставятся за одну скобку с Султан-Галиевым, — это значит поставить крест на долгий период над выдвижением работников с мест. Работа наша должна заключаться в перевоспитании этих товарищей, в направлении их развития в другую сторону, и это нужно и это возможно. С одной стороны — перевоспитание их, с другой — воспитание молодого кадра, который растет и который, не будучи заражен этими националистическими тенденциями, может нам дать богатую жатву. Там трудная, там кропотливая работа, но она необходима сейчас, потому что мы не можем производить работу чужими руками отдельных товарищей, посланных из центра.

Другая работа, которая даст нам в будущем огромную жатву, это работа над растущим поколением, над новыми молодыми силами товарищей с мест. Тут был совершенно прав тов. Икрамов, когда говорил, что необходимо усилить агитационно-пропагандистскую работу, партийно-просветительную работу среди окраин. Вина ли это была наша или беда — трудно судить, скорее и то, и другое, — но совершенно очевидно, что XII съезд партии обязует нас этим вопросом заняться значительно сильнее.

Но помимо этого мне казалось бы, что мы должны здесь отметить и в своих резолюциях сказать, что не только пропагандистско-агитационная работа на местах, не только партийно-воспитательная работа там, не только построение партии путем работы коммунистов в республиках и областях необходимо, но и необходимо более детальное, более конкретное и более планомерное руководство работой со стороны ЦК, создание таких организационных условий, которые это постоянное, действительное и конкретное руководство делали бы возможным. Я думаю, что эта мысль из речи тов. Ербанова, говорившего от делегатов Бурят-Монгольской республики, должна получить те или иные конкретные формы в нашей резолюции.

Моя задача, как докладчика от имени ЦКК, была узка. Я должен был сообщить все материалы и те данные, которые легли в основу постановления об исключении Султан-Галиева. Прения на эту тему расширили, придав этому вопросу характер национальной проблемы, и по существу предвосхитили значительную часть прений, которые будут по второму вопросу. Я лично полагаю, что и та резолюция, которую мы будем принимать по вопросу о Султан-Галиеве, тоже могла бы быть расширена некоторыми пунктами, в соответствии с расширением этого вопроса здесь, и, в частности, должна быть принята та поправка, о которой говорил тов. Троцкий, поправка, одобренная, кажется, всеми членами Политбюро. Она, мне кажется, должна была бы войти в состав нашей резолюции. Я оглашу эту поправку: «Коммунистические организации в республиках и областях должны строжайше следить за тем, чтобы не только организационные, на. и идейные границы партии строго ограждались. Если партийная организация должна считаться не только с национальными, но даже и с националистическими настроениями, поскольку они захватывают широкие народные круги, то, с другой стороны, она не должна допускать, чтобы какая-либо ее часть растворялась в этих настроениях. Бороться за те или иные изменения национальной политики коммунист может не иначе, как через посредство парторганизации и строго партийным путем».

Я думаю, что к этой резолюции можно было бы еще прибавить пункт, говорящий о необходимости для товарищей, работающих в республиках и областях, как местных работников, так и центральных, точного выполнения резолюции XII съезда, упомянув о необходимости более актуально бороться с великорусским шовинизмом, с одной стороны, и о необходимости борьбы с националистическим уклоном среди местных работников — с другой. Может быть, можно было бы внести, опять-таки в соответствии с расширением этого вопроса на данном совещании, некоторые уточняющие, развивающие положения к некоторым пунктам резолюции, мною предложенной. В частности, я думаю, что пункт, говорящий о необходимости выращивания антинационалистических и коммунистических кадров, как задачи, на мой взгляд, первостепенной важности, самой актуальной, которая будет стоять перед нами в ближайший период нашего развития, — он должен получить большое развитие в этой резолюции и, может быть, несколько более конкретный характер.

Я полагаю, что нужно было бы выбрать комиссию, которая бы внесла в резолюцию возможные поправки и добавления. Комиссию я предлагаю составить в следующем составе: Куйбышев, Нариманов, Рыскулов, Ахундов, Ходжанов, Мухтаров и Шамигулов.

Председатель. Прения по первому пункту порядка дня исчерпаны совершенно. Предложение двоякое: во-первых, нам придется проголосовать за основу ту резолюцию, которая была оглашена тов. Куйбышевым, с поправкой тов. Троцкого. Я думаю, что нам не нужно решать вопроса о дополнениях, потому что во время обеденного перерыва вам будет роздано предложение, просмотренное Политбюро, которое будет положено в основу обсуждения 2-го пункта порядка дня, чтобы иметь некоторые рамки для обсуждения. Там все эти вопросы затронуты. Я сейчас голосую за основу то, что прочитано тов. Куйбышевым первый раз и то, что он прочел сейчас. Кто за принятие резолюции в основе? Принято единогласно.

Теперь, товарищи, о комиссии, предложенной тов. Куйбышевым. Есть ли предложения к составу комиссии? Нет. Кто за состав комиссии? Комиссия принята.

Теперь я должен прочесть два заявления и затем предоставляю слово поличному вопросу тов. Мануильскому и Рыскулову.

Тов. Троцкий просит огласить следующее заявление: «В своей речи я по неведению употребил слово сарт, а не узбек, не зная, что слово сарт считается унижительным. Прошу исправить в протоколах. Троцкий».

В связи с поднявшимся вчера вопросом об амнистии Валидова, о которой упоминали, вот выдержка их выходящей в Москве газеты «Эшче» от 13 декабря 1922 года. Там следующая заметка:

«Про Заки Валидова. Стоявший с начала революции во главе и белого и красного правительства Башкурдистана Заки Валидов два года тому назад, считая политику Советов на Востоке плохой (неправильной), отступил от советской работы. Не было даже известно, где он находится.

В последнее время этот самый Заки Валидов, подав заявление в Средне-Азиатское Бюро ЦКРКП, дал знать, что он ошибся, что теперь ( ? ) политика центра пошла по правильному руслу и просил его простить.

По рассмотрении этого заявления со стороны Средне-Азиатского Бюро постановлено его амнистировать, имеется лишь одно условие, а именно, чтобы Заки Валидов об изменении своего взгляда написал открытое письмо или воззвание» (газ. «Эшче», N 39 (192) от 13 декабря 1922 г.).

Рудзутак. После письма Валидова, которое мы получили, мы снеслись с Москвой, что с ним делать и по соглашению с Москвой было признано, что если он во всеуслышание заявит, что он ошибся, что он отмежевывается, что он выпустит воззвание к басмаческим элементам, чтобы они вернулись к мирному труду, то Советская власть может его амнистировать с тем, чтобы он не работал на Востоке. Но амнистии никакой не было, а было только постановление, что при этих условиях амнистия была бы возможной. Он после этого сведений никаких о себе не подал, а оказалось, что он в Восточной Бухаре начал свою работу дальше.

Председатель. Слово поличному вопросу принадлежит тов. Мануильскому.

Мануильский. Прежде, чем перейти к существу, я должен сказать, что тов. Троцкий здесь в чрезвычайно полемической форме устроил публичный конкурс на выдачу премии тому товарищу, который наиболее скомпрометирует линию партии.

Бухарин. Вы открещиваетесь от этой премии.

Мануильский. Тов. Бухарин, я должен сказать, что я никогда вашей позиции по национальному вопросу в прошлом не занимал. Я чрезвычайно благодарен тов. Троцкому за то, что он эту премию присудил мне. Беспристрастие тов. Троцкого здесь не подлежит никакому сомнению. Но я должен сказать, что если бы мы устроили другой конкурс насчет того, кто является представителем и защитником более угнетенных национальностей, та несмотря на весь полемический выпад тов. Троцкого, я бы голосовал, пожалуй, за тов. Троцкого, несмотря на то, что со стороны тов. Троцкого интерес к национальному вопросу появился с момента XII партийного съезда, а до XII съезда мы особенно благотворного влияния тов. Троцкого в борьбе с великорусским национализмом не чувствовали.

По существу, я сказал, что сейчас очередная задача, поскольку мы выходим из области общих деклараций и переходим к закреплению в общезаконодательных формах тех решений, которые намечены XII съездом, заключается в проведении этих решений через соответствующие государственные органы. Задачи великорусской части нашей партии заключаются в том, чтобы бороться со своим великорусским шовинизмом. Что касается окраинного и другого шовинизма, то эта задача должна лечь на наши плечи. Мы не хотим ни в какой мере спекулировать на великорусском шовинизме, чтобы поддержать окраинный шовинизм, — вот основная мысль.

Теперь в отношении развития мелкобуржуазной стихии. Что касается крестьянства, я говорил о влиянии крестьянских настроений на наши волисполкомы в части, когда говорил о бандитской стихии. Это было в другом месте. Но тот, кто не видит того обстоятельства, что сейчас, в связи с постановлением XII партийного съезда, наша мелкобуржуазная интеллигентская стихия поднимает голову и давит на нашу партию, кто не видит, что нам, коммунистам-националам, нужно себя обезопасить борьбою против шовинизма, тот просто проявляет коммунистическую близорукость. Более подробно, когда будет обсуждаться вопрос по существу, мы с тов. Троцким поговорим.

Председатель. Слово по личному вопросу принадлежит тов. Рыскулову.

Рыскулов. В своей речи тов. Сталин упомянул, что я, высказываясь относительно Султан-Галиева, решительно от него не отмежевался, что у меня искренности не было, и упомянул, что у меня идеологическая общность с Султан-Галиевым имеется. С другой стороны, тов. Куйбышев в своем заключительном слове указал, что одним из переписывающихся с Султан-Галиевым был тов. Рыскулов. Таким образом, устанавливается, что я, с одной стороны, имел идеологическую общность с Султан-Галиевым, а с другой стороны, я переписывался с ним. Я в своем слове указывал, что с Султан-Галиевым не переписывался, ничего общего с ним не имел и не знаю, кто такой Султан-Галиев, я не знал его прежде и он меня не знал. В его письме говорится, что он делает первую попытку со мной сблизиться и рекомендует посылать письма со специальным курьером. Вопросы, возбуждаемые им, это — относительно национального вопроса и относительно партсъезда, а о какой-либо организации разговора не было. Поэтому это было просто странное письмо, на которое я никакого ответа не дал. Второе письмо — относительно ряда студентов коммуниверситета, отправляющихся в Туркестан и, в связи с этим, относительно прений в ЦК по национальному вопросу. Я сказал, что представлю письмо и то, что там говорилось.

Голос. Поздно.

Рыскулов. Это не поздно, потому что письма получены мною недавно и дело Султан-Галиева выяснилось после партийного съезда. Я не знал, во-первых, что может возникнуть такое дело о Султан-Галиеве, и, во-вторых, я имел о Султан-Галиеве такое же представление, какое было у самого ЦК. Он был на ответственных постах, в 1920 году мы его считали человеком, которому больше всех доверяли. Поэтому, едучи на партийный съезд и не имея никаких порочащих сведений о коммунисте, о члене Коллегии Наркомнаца, я не догадался захватить письмо, а теперь я его захватил. Что Султан-Галиев в этих письмах подразумевает какую-то тайную организацию — об этом трудно было догадаться. Я просто думал, что человек пошел в оппозицию, что у него имеется личная обида и поэтому он хочет навербовать людей, в их числе меня тоже. Это один вопрос.

Второй вопрос — относительно идеологической общности с Султан-Галиевым. Я заявляю и перед ЦК партии и перед данным собранием, что ту оппозицию, в которую ударился Султан-Галиев и, правда, перешел границы, эту оппозицию я занимал до 1920 года, а не в этом году, и был самым отчаянным оппонентом, — ЦК хорошо знал об этом. Я выступал в ЦК чуть ли не с ругательствами и по вопросу военному, и по вопросу партийному, и по всем вопросам той политики, которая тогда проводилась. В заключение, моя работа в Туркестане закончилась уходом. На съезде народов Востока я эту оппозицию выявил. Всего этого я не отрицаю, но за это и пробыл два года в Наркомнаце в Москве в порядке почетной высылки и подвергался небывалым издевательствам со стороны ряда туркестанских товарищей. Эти издевательства шли не только по линии политической, но эти издевательства над коммунистом (ибо я был членом партии), производились над семьей в виде выселения, гонений и т. д. Несмотря на эти тяжелые переживания, я, однако, остался в Москве и не перешел на сторону противников. И бурный момент, момент оппозиции, все то, что может быть теперь чувствуют многие, я пережил уже давно. Я стою сейчас совершенно на другой точке зрения. Я сделал анализ своих прежних поступков и ряд своих поступков я считаю ошибочными, например, по вопросу о конституции, — но на три четверти они оказались правильными. Требования мои в архивах ЦК имеются и если их прочесть, то окажется, что три четверти их осуществлено. Поскольку дело обстоит так, я заявляю, что решение XII съезда партии правильно и за это решение я стою. Я никогда не кривил душой. Я всегда говорил в лицо ЦК прямо то, о чем я думаю, и в данном случае по вопросу о басмачестве я заявляю себя определенным противником. Если найдется кто-либо из отчаянных противников басмаческого движения, то в моем лице найдете горячего сторонника. Я представляю из себя такое лицо, которое ненавидит басмачество и всей энергией будет содействовать скорейшей его ликвидации. С другой стороны, я чувствую, что обстановка меняется в неправильную сторону, т.к. тов. Куйбышев отметил, что вместо того, чтобы заниматься проведением решений XII съезда, на месте эта работа объективно может превратиться во внутрипартийную склоку: работники разобьются на так называемых правых и левых и эта склока, как всякая склока, отстранит деловую сторону. И я боюсь, что на местах это опять приведет к тому, что мы решения XII съезда не проведем в жизнь.

Я заявляю, что у меня был собственный взгляд. Я никогда не мог починиться взглядам Султан-Галиева. Для этого я слишком самостоятелен, я не скрываю своих взглядов. И заявление тов. Сталина было неправильно. Сталин ошибается.

Сталин. Дай Бог.

Рыскулов. С той обстановкой, в которую попал Султан-Галиев, я ничего общего не имею. Если действительно имеется какое-либо сомнение, то, я думаю, атмосферу нужно разрядить. Один раз я уже заявлял тов. Сталину, что просто я хочу учиться, что это мне нужно для успокоения нервов, в конце концов нет совершенно сил подвергаться опять издевательствам. Я вторично заявляю и прошу меня освободить, дать возможность учиться, если есть сомнения. Если их нет, если вы считаете, что исторически я не могу перейти на сторону противников, то необходимо полное доверие. Заявление тов. Сталина я считаю заявлением ЦК; если это так — то нужно оставит меня в стороне от работы и освободить от нее.

Председатель. Я должен заявить, что не мог прервать тов. Рыскулова, потому что не знал, чем он кончит. Но сейчас я должен сказать, что к нашему совещанию вопрос о его работе и о доверии не относится и здесь решаться не может. А до тех пор, пока вы выбраны в кандидаты в члены ЦК, у вас нет оснований сомневаться, что не будет доверия к вам в той работе, которую вы ведете.

Слово имеет тов. Саид-Галиев.

Саид-Галиев. Я должен дать несколько справок. Первая — это о «левизне». Я еще раз подтверждаю, что группы левых, как таковой, не существовало, а есть часть членов партии националов, которые ведут борьбу с националистическим уклоном. Еще раз заявляю, что ЦК нуждается в том, чтобы он подошел вплотную к этому вопросу и тогда у нас не будет существовать никаких групп. Многие старались об’яснить причину «левизны», как погоню за портфелем. Это выражение избитое и совершенно недостойное нашего совещания. Тов. Рыскулов заявил о том, что он хочет учиться, а я думаю, что среди нас найдется десятка два т.т., которые тоже не раз об этом заявляли. У меня есть сейчас письмо от тов. Сталина на имя Крымобласткома, в котором он просит Крымобластком дать мне возможность, выполняя свою основную работу, одновременно заняться расширением своего политического и общеобразовательного кругозора.

Вторая справка: говоря о том, что некоторые т.т. об’являют тов. Троцкого своим покровителем, я имел в виду, что они искажают и спекулируют на ценных и чрезвычайно современных мыслях тов. Троцкого, напечатанных в «Правде».

Троцкий. Значит не надо правильных мыслей?

Голос. Несвоевременно.

Саид-Галиев. Третья справка: заявление тов. Мухтарова меня совсем поразило. Все, что хотите, тов. Мухтаров, но отнять у меня мою прямоту и честность в каких бы то ни было ожесточенных схватках — вы не можете. Тов. Сталин подтвердит мои слова о том, что, когда он спросил мое мнение о вас, — я сказал, что он, правда, стоит идеологически на точке зрения Султан-Галиева, но как практический советский работник со своей работой безусловно справится. Вот это есть беспристрастное отношение. (Громкий смех) Я заявляю, что это явная и нечестная передержка в заявлении тов. Мухтарова, что якобы я заявил: давайте, блокируемся вместе и поведем войну против русских, как таковых. Это полное искажение моих слов. Я говорил: если вы действительно члены партии и искренно болеете душой за татарские массы, то как вы мыслите борьбу с великорусским шовинизмом тогда, когда вы сами являетесь националистическим элементом? Борьбу легче вести с великорусским шовинизмом, когда вы своей работой доказали, что вы свободны от националистического уклона.

Последняя справка: я сказал на свою голову, что есть третий учраспред (Смех). Фактически третьего учраспреда, как организации, не существует, не нужно сказать, что до сих пор продолжаются гонения на работников так наз. интернационалистов и целого ряда районов там, где уклонисты представляют организацию наиболее сильную. И естественно, эти товарищи стараются попасть туда, где могут найти беспристрастное к ним отношение и вести парт, и советскую работу. Поэтому и получается третий, но механический, учраспред (Общий смех). Мы не являемся инициаторами и организаторами этого третьего учраспреда. Это есть лишь результат, во-первых, существования султан-галиевского учраспреда, и, во-вторых, неполный охват со стороны ЦЕКА работы и жизни националов на окраинах.

В общем, в своем выступлении я хотел сказать, чтобы Центральный Комитет подошел вплотную к жизни и работам окраин, чтобы вопросом национальным интересовались не только 3 или 5 членов ЦК, но чтобы все 40 человек были бы им заинтересованы и принимали бы активное участие в его разрешении и в практических мероприятиях по нему, а не взваливать, как было прежде, эту работу только на головы работников националов. Я хотел сказать, и сейчас подтверждаю, что мы — противники расколов внутри партии, мы не признаем левизну членов, если эта левизна выражается в игнорировании и отрицании национальных особенностей той или иной народности. Но одновременно с этим партия должна бороться с уклоном в национализм и тогда всякого рода учраспреды уничтожатся сами собой.

Троцкий. Т.т., совершенно верно, я очень полемически высказывался, но не лично, а политически полемически против речи тов. Мануильского. Я сделал это совершенно преднамеренно. Я цитировал определенные выражения из его речи. Во-первых: «национальную политику на окраинах нужно проводить великорусскими руками»; во-вторых, «мы разнуздали крестьянскую стихию», и в-третьих: «давление крестьянской стихии чувствуется даже здесь». Я утверждаю, что эти формулировки являются ничем иным, как ниспровержением не текста, а смысла всей работы XII съезда и для того, чтобы обеспечить практическое прохождение решений съезда по нац. вопросу, считаю необходимым объявить идейную и организационную решительную борьбу против этой позиции.

Что касается моего интереса к нац. вопросу, то я имел случай в прошлом его проявлять литературно. Об этом может получить справку кто заинтересуется. Несомненно, этот интерес мой к нацвопросу повысился ко времени XII съезда, когда он у всей партии повысился. Я сохраняю за собой право в первую голову интересоваться теми вопросами, которые интересуют партию. Не скрою: есть еще один момент, который побудил меня этими вопросами заняться, — это было личное письмо ко мне тов. Ленина, который меня к этому приглашал.

Енбаев. Я категорически возражаю против слов тов. Куйбышева, где он делал вывод, что из моего выступления получается не отмежевание от работ Султан-Галиева в данной ситуации, а, наоборот, защита его. Что касается моих дипломатических подвохов, то я признаюсь, что во время чистки партии я имел сильный нажим на себя с теми же мотивировками о моей дипломатичности. Это к моим словам и к моему выступлению не относится. Выводы эти делать не годится. Я заявляю решительно, что не имел связи с Султан-Галиевым в последней его ситуации, в связи с басмачеством. Тов. Троцкий должен помнить, когда я с ним говорил и указывал на письмо, то это было письмо Халикова, а о нем было известно по одному заявлению Султан-Галиева. Таким образом, нельзя приплетать, что я имел нечто общее в такой ситуации, и что я от этого открещиваюсь. Я этого не могу сказать. Подход тов. Троцкого в данном вопросе более глубок и социологичен. Тов. Троцкий указывает, каким образом можно было дойти вплоть до обвала, но это уже имеет социологический интерес.

Шамигулов. Весь период революционной работы ясно показал, что прав был не Валидов, а я. Те обвинения в левизне, которые мне приписывают, неосновательны. Я не присоединялся ни к Султан-Галиеву, ни к Саид-Галиеву. Я могу доказать фактами, что во время 2-го съезда народов Востока, когда Саид-Галиев и Ибрагимов старались примирить меня с Султан-Галиевым, я их называл каутскианцами. Я никогда не создавал никакой группы, никаких отделов. Никогда ЦК не скажет, что я занимался какими-нибудь доносами, как занимаются многие наши партийные товарищи.