Тебе принадлежу

Глава 37

Катя

— Что ты здесь делаешь? — войдя в палату Лары, я с удивлением обнаруживаю в ней Матвея. Не знаю, что больше меня удивляет, его нахождение здесь или потрепанный вид, совершенно ему несвойственный. Судя по всему, он провел здесь всю ночь. Но зачем?

— Ты рано, — намеренно игнорирует мой вопрос, чем приводит меня в еще большее недоумение. Да, я действительно сегодня рано. Часы только-только пробили шесть утра. Со дня отъезда Макса прошло почти десять дней, все это время я практически не отходила от Лары. Спустя три дня после того, как Макс уехал в столицу, девушку перевели из реанимации и каждый день я проводила с ней. Наверное, это странно говорить с тем, кто тебя не слышит, но я чувствовала какую-то странную потребность рассказывать ей изо дня в день обо все, что происходит.

Чувство вины, подобно серной кислоте, разъедало внутренности изнутри, я молилась всем существующим богам, лишь бы только она очнулась. На шестой день после перевода из реанимации Лара открыла глаза и я, не сдержавшись, разревелась прямо у ее кровати. Подумать только, еще недавно я готова была вырвать ей сердце, если это понадобится, раздавить и пройти мимо, а теперь я каждый день провожу у ее постели в надежде, что она поправится. Никогда бы не подумала, что захочу снова увидеть ту самоуверенную стерву, заявившуюся в мою квартиру, но я, черт возьми, хочу. Хочу видеть это надменное выражение лица и идеальную походку. Хочу злиться на нее за то, что претендует на моего жениха. Не могу видеть ее тако — беспомощной, сломанной.

—Ты не ответил на мой вопрос, — напомнила я, стряхнув ненужные мысли. С ней все будет в порядке, главное, она жива.

— Не бери в голову, — отмахивается от меня друг, а я от неожиданности не могу подобрать слова, пялюсь в спину выходящего из палаты Матвея и так ничего и не произношу.

—Кать, — еле слышный хрип Лары выводит меня из состояния полного непонимания, я даже вздрагиваю от неожиданности. Заговорила! Пару дней она молча слушала меня, а после неизменно проваливалась в сон и вот сегодня заговорила! Забыв о Матвее и его странном визите, рванула к постели, желая убедиться, что ее голос — это не плод моего воображения.

Не могу сдержать улыбку, когда убеждаюсь в том, что она действительно пришла в себя. Ты обязательно поправишься! Сажусь на край кровати и осторожно беру ее за руку.

— Спасибо тебе, — произношу тихо, а из глаз начинают литься слезы. Ничего не могу с собой поделать. Вся моя ненависть к этой женщине испарилась в тот страшный день. Она не только меня спасла, он спасла моего ребенка. Единственное, что я теперь испытывала к этой женщине – благодарность. Как бы там ни было, какие бы чувства она не испытывала по отношению к Максу, ее поступок стер все, что было до.

На мою благодарность Лара отвечает легкой, еле заметной улыбкой, а у меня просыпается непреодолимое желание обнять ее, крепко, забрать хоть частичку ее боли себе. Я уверенна, ей больно, даже несмотря на действие обезболивающих, больно.

—Ты прости меня, Кать, — сипло, произносит она и мне приходится пододвинуться ближе, чтобы расслышать ее слова. Ее «прости» выбивает меня из колеи. Наверное, несмотря ни на что, это последнее, что я ожидала услышать из уст Лары. — Я…

—Не надо, тебе надо беречь силы, — останавливаю ее, потому что вижу, с каким трудом ей даются слова, каждый раз открывая рот она морщится от боли. Даже дышать ей удается с трудом. — Ты обязательно поправишься.

— Это уже неважно, — отвечает она и я замечаю прозрачные капли, стекающие по вискам. Ее слезы действуют на меня словно удар под дых. Нет! Ты не сдашься, я не позволю, ты просто обязана снова превратиться в раздражающую высокомерную стерву, вызывающую желание придушить ее на месте.

—Не говори так.

Она криво усмехается, в потом произносит:

— Меня ждет инвалидной кресло, Кать, я все слышала, слышала слова врачей, пока вы думали, что я сплю. Как они сказали? Пятьдесят на пятьдесят?

—Это много, ты обязательно встанешь на ноги, — не сдаюсь. Не позволю ей опустить руки и сдаться. Она должна бороться, просто обязана. И пусть ей еще предстоит пройти через очередную операцию, пусть реабилитация будет долгой и мучительной, но она встанет. Встанет, если будет бороться. — Все получится, если ты сама этого захочешь.

—Но я не хочу, — ошарашивает она меня, — не хочу бороться, и жить я тоже не хочу.

—Что ты такое говоришь? Как можешь? — жалость уходит на второй план, что значит она не хочет жить, как вообще язык поворачивается произносить подобное. Жизнь— самое дорогое, что есть у человека, за нее нужно бороться во что бы то ни стало.

—Могу, Кать, я живу только потому, что пообещала Максу, иначе, меня бы мы с тобой сейчас не разговаривали. Жаль, что меня все-так успели спасти.

— Прекрати, слышишь, прекрати, так нельзя, жить нужно ради себя, а не ради какого-то обещания, — мне неприятно слышать ее, по сути, признание, но сейчас не до глупой ревности, не до выяснения отношений. Сейчас важно, чтобы она не навредила себе.

— Ради чего мне жить, Кать? — спрашивает, глядя мне в глаза. — Я не здорова, и я сейчас не о травме. У меня с головой не все в порядке, — она делает паузу, потому что слова даются ей с трудом, — Макс не сдается, а я не хочу его расстраивать, не хочу говорить, что его усилия тщетны и мне уже не помочь, разве что в психушке запереть.

— О чем ты говоришь? — в голову закрасились нехорошие подозрения, перед глазами внезапно встала сцена в палате Макса. Ее испуганный взгляд, побледневшее лицо, искаженное диким ужасом. Она словно в другой реальности оказалась.

— Меня изнасиловали, Кать, — произносит холодно, глаза стеклянные становятся, словно мертвые. Изнасиловали? — И не раз, после того, что со мной сделали….кому я такая нужна? Испорченная, со сломанной психикой? У меня никогда не будет семьи, друзей, нормальной жизни, ни один мужчина не посмотрит в мою сторону, после того, что произошло, кто бы там что не говорил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она говорит, а я глотаю соленные слезы, не в силах произнести ни слова. Хочется кричать, что она не права, что ни в чем не виновата, но слова застревают в горле и я открываю рот, не произнося ни звука. Душа рвется на части от одной лишь мысли о том, что она пережила. Никто не должен проходить через подобное, что за тварью нужно быть, чтобы взять женщину силой? Каким подонком надо быть, чтобы надругаться на чье-то тело. Такие мрази не должны ходить по земле, не должны рождаться на свет.

— Мне жаль, — единственное, что могу выдавить из себя. Глупо, как же глупо. Жаль. Кому нужна моя жалость?

—Не стоит, — произносит на выдохе. — Так вот, ты прости меня за те слова, что я тебе тогда сказала.

—Я все понимаю, Макс, в него невозможно не влюбиться, да? — пусть вот так глупо, но я хочу хоть немного отвлечь ее, отвлечь от той боли, с которой она живет. От страданий, через которые ей пришлось пройти. Сейчас между нами нет соперничества, нет ненависти и обид, сейчас важно одно — она должна захотеть жить.

—Ничего ты не понимаешь, — улыбается она. — Я никогда не претендовала на Макса и романтических чувств к нему никогда не испытывала. А те мои слова…я просто хотела посмотреть на твою реакцию.

С каждым сказанные ей словом мои брови летят в верх. Что значит она хотела посмотреть на мою реакцию? Это проверка что ли был? Я кролик подопытный? Как вообще такое в голову могло прийти? А главное зачем?

—Зачем? — спрашиваю, комкая в руке одеяло.

—Ты когда-нибудь слышала о Николае Аронове? — задает неожиданны вопрос, окончательно сбивая меня с толку. Причем здесь вообще криминальный авторитет Аронов и какое отношение он имеет к тому спектаклю, что устроила эта несносная женщина в день моей помолвки. Киваю неуверенно, в ожидании продолжения.

— Мое полное имя Аронова Лариана Николаевна, — если до этого момента я думала, что удивляться мне больше нечему, то Лара сумела меня удивить в очередной раз. Аронова? Дочь криминального авторитета, застрелившегося в собственном доме почти четыре года назад? Тогда был огромный ажиотаж вокруг этой истории, новостные каналы трубили о самоубийстве Аронова. Причины не раскрывались, но только глухой не слышал об этом деле. Она его дочь? Какого черта дочь человека такого уровня делает в секретарях у Макса? И… В голове мелькает мысль, что произошедшее с ней непременно связано с деятельностью ее отца.

—Но, я не понимаю…

— Как я оказалась здесь, когда должна загорать на Мальдивах? — усмехается она. — Все просто — моя мать оказалась слишком слабой, а скорее глупо и все произошедшее со мной и отцом — результат действий моей дорогой мамочки, — на последнем слове она скривилась, словно одно лишь упоминание о матери было ей неприятно. — Макс, он одержим тобой, Катя, такую одержимость я видела во взгляде отца, когда он смотрел на мать, она была для него центром вселенной и стала той, кто забил гвоздь в крышку его гроба. Он женился на ней, потому что любил, безумно, умереть ради нее готов был, а она…для нее он был подходящей партией, выгодный брак, сделка по сути. Оба были из влиятельных семей, подходили друг другу, как нельзя лучше и, казалось, бы — идеальный тандем. Вот только матери всегда было плевать на нас с отцом, ее волновала лишь она сама, а папа страдал, он ее на руках носил, надеялся, что однажды в ней проснутся чувства и она ответит взаимностью. Но не сложилось. Любить она его не любила, но будучи ужасной собственницей и что скрывать, ревнивой и стервозной сукой, он без труда поверила в то, что отец ходит налево и вскоре выставит ее за дверь. Скандалы в доме не прекращались несколько месяцев, она изводила его своей неуместной ревностью, а потом и вовсе помогла конкурентам его уничтожить.

—Но причем здесь я? — спрашиваю, когда Лара ненадолго замолкает, чтобы перевести дух и набраться сил. Мне непонятно к чему она ведет, как связанно ее поведение и история ее семьи?

—Все очень просто, — продолжает, спустя несколько секунд, — глупость моей матери стоила моей отцу жизни, а мне чести и будущего. Отца долго не могли подвинуть, а после предательства матери он лишился всего, его конкурент Азарин подставил отца, а я приглянулась его ублюдку-сыночку. Правда, я не знала, насколько все плохо, пока не попала в его полное распоряжение, желая спасти отца от тюрьмы. Рустам предложил мне взаимовыгодный брак, в обмен на свободу отца, он был галантен, обходителен, красиво говорил и казался весьма приятным молодым человеком. На публике. А дома, он превращался в зверя. Уйти я не могла, отца бы тогда ждала решетка, видеться с ним мне запретили, единственное место, куда мне позволено было выходить — университет. Жена Азарина младшего ведь не могла быть необразованной хабалкой, — она снова горько усмехается, а я молча слушаю ее исповедь, стараясь понять к чему она ведет. — Там то я и познакомилась с Деминым, он наклюкался тогда так, что еле на ногах стоял, зачем только в университет приехал. А мне смешно стало, он таким милым показался, когда плюхнулся на скамью, где я сидела, бормотал что-то о тебе. Так мы и познакомились, стали дружить, от него, конечно, не ускользнули следы побоев, но я просила не лезть, он до сих пор себя винит за то, что послушал меня. А потом мой отец застрелился, а я узнала, что у него отняли не все, он хорошо подстраховался, переписал большую часть своего состояния на меня. Узнав о его смерти, я попыталась уйти от Рустама, отказалась выходить замуж и переписывать имущество. Выкрала один из дубликатов ключей и сбежала. Меня нашли через несколько часов, вернули, единственное, что я успела сделать — послать сообщение Макску, дозвониться до него я не смогла. А дальше, Рустам словно с катушек съехал, избил, и отдал на потеху своим дружкам. Они насиловали меня несколько часов, а может дней, я тогда умереть хотела, молила бога, чтобы забрал меня. Он не услышал. А потом появился Макс, он готов был разорвать Азарина, но ему не позволили, слишком влиятельная семья, ему бы не простили. Не мне тебе рассказывать о законах нашего мира.

Она замолкает, снова, а у меня из глаз льются слезы, даже слышать подобное невыносимо. Внутренности скручивает спазмом, тошнота стоит комом в горле. Как могут люди быть настолько жестокими. Как можно было поступить так с беззащитной девочкой? Что за зверем нужно быть, чтобы позволить насиловать свою невесту? Сейчас, ее слова о нежелании жить уже не кажутся неправильными. Я невольно задаюсь вопросом: а смогла бы я жить, случись со мной подобное? Смогла бы просыпаться каждое утро и выходить из дома? Как может один человек пережить столько страданий, как может другой быть на столько жестоким. Они не должны ходить по этой земле, не должны портить воздух своим присутствие, такие твари должны червей кормить.

— А потом? — выдавливаю из себя зачем-то.

—А дальше вмешался Демин старший, они заключили сделку, Макс забирает меня, а Демины платят отступные. Азариным такие условия не были по душе, им нужны были капиталы моего отца, но Макс выдвинул ультиматум: либо они соглашаются, либо он прикажет пристрелить всех, кто находился в доме, даже, если ему придется отвечать. И он бы это сделал, несмотря ни на что, сделал бы. Ради меня, понимаешь, ради девчонки, с которой был знаком несколько месяцев. Ты спрашивала, как это все связанно с тобой? Все просто, Катя, его любовь к тебе ненормальная, одержимая, он бредит тобой, как я и сказала, однажды я уже видела подобное, и ничем хорошим это не закончилось. Я лишь хотела убедиться, что Макс не повторит ошибку моего отца, а ты, не такая, как моя мать. Отец всегда говорил: чтобы понять человека, нужно вывести его на эмоции. Я росла среди дам, похожих на мою мать, тех, кто вышел замуж за «подходящую» партию, чтобы укрепить статус семьи. Знакомо да? Почти два года я жила в квартире Макса, он глаз с меня не сводил, боялся, что я с собой что-нибудь сделаю, и почти каждый день я слышала о тебе. Я знаю о тебе все, Катя. Та сцена в туалете была лишь представлением, я хотела посмотреть тебе в глаза, посмотреть на твою реакцию. И ты не облажалась, я все ждала, когда Макс устроит мне разнос, но ты и здесь не разочаровала. Я не претендую на твоего жениха, я только хочу, чтобы единственный дорогой мне человек был счастлив и, чтобы рядом с ним была та, кто будет его любить также, как он ее.

— Зато он устроил разнос мне после того, как я выставила тебя из квартиры, — стараюсь улыбаться, эта чокнутая стерва всего за несколько минут окончательно расположила меня к себе. И не стерва вовсе. Методы у нее странные, но ее сложно не понять.

— Прости за это, я не собиралась жаловаться, но должна была сообщить ему, что дождаться его у меня не получится, кажется, я упомянула твою реакцию, прости, — произносит она с улыбкой. — Я тогда охрану отпустила, не думала, что ты выставишь меня за дверь, и поехала своим ходом, он просто испугался за меня, я ведь тогда не знала, что все происходящее дело рук Азарина. Он так и не смирился, ублюдку нанесли оскорбление, забрали игрушку.

— Значит, это за ним сейчас охотится Макс? — все наконец-то вставит на свои места.

—К сожалению. — вздыхает Лара и очередная порция слез скатывается с ее глаз. — Мне жаль, что ты чуть не пострадала из-за меня, если бы я могла повернуть время вспять, я бы никогда не заговорила с Максом и всего этого бы, возможно, не произошло.

— Не говори так, — рявкаю на нее, — это не твоя вина, — хочу сказать еще что-то, поддержать, но в этот самый момент оглушительных звук проносится по палате, подскакиваю с места и только сейчас замечаю, что в палате мы не одни, рядом с дверью стоит Матвей. Разъяренный словно зверь, а во взгляде плещется ярость. Перевожу взгляд на Лару, та с ужасом смотрит на парня. Гляделки длятся несколько секунд, после чего Матвей резко разворачивается и вылетает из палаты, хлопнув дверью так, что штукатурка сыпется со стен. Порываюсь догнать его, делаю шаг, но меня останавливает голос Лары.

—Оставь его, так будет лучше, — смотрю на нее непонимающе, но кивнув, все-таки возвращаюсь на свое место рядом с девушкой. — Как я и сказала, никому не нужны использованные сломанные куклы, теперь он наконец перестанет сидеть здесь ночами, побрезгует, — она старается говорить твердо, но голос срывается на последнем слове. Мне хочется закричать, что она не права, что в том, что с ней произошло нет ее вины, но до меня, вдруг, доходят сказанные ею слова. Ночами? Он сидит здесь ночами? Матвей? Зачем? Но вслух свои вопросы я произносить не решаюсь. Не стоит травить ей душу. Она и так живет в кошмаре, который год.

—Ты знаешь, что Макс постоянно носит с собой твою фотографию? — голос Лары вырывает меня из раздумий.

—Фотографию? — переспрашиваю.

— Да, — улыбается, — ты там смешная такая, с косичками, тебе, наверное, лет четырнадцать там, а еще запонки, носит в коробочке и постоянно на них пялится.

— Какие еще запонки?

—Как какие, те, что ты ему на совершеннолетие подарила, треугольные такие, симпатичные, — отвечает Лара, а меня словно ушатом холодной воды окатили. Воспоминания всплывают одно из одним, и я возвращаюсь в прошлое, на восемь лет назад.

Праздник в доме Деминых, музыка, шашлыки, все веселятся. И Макс, такой красивый, идеальный, как всегда. Как я могла забыть, я ведь тогда голову сломала, раздумывая, что ему подарить. Мама тогда меня в торговый центр повела, потому что я уперто стояла на том, что хочу подарить что-то от себя, ему ведь восемнадцать исполнялось. Запонки. Чертовы запонки. Ну конечно, именно после того дня я стала его избегать. Столько всего было в его взгляде, когда я протянула ему этот идиотский подарок, мне было так важно подарить его лично, а она не взял, грубо велел положить подарок к остальным, и просто ушел. А я стояла посреди двора и не понимала, в чем дело. Как я могла забыть? Почему именно этот момент мой мозг решил тщательно спрятать? Уже тогда меня подсознательно тянуло к Максу, маленькую тринадцатилетнею девочку, а он грубо опустил меня на землю. Больше я к нему не подходила, сторонилась, со временем и вовсе забыв почему. Он сохранил их? Сохранил мой подарок?

—Не может быть…— произношу тихо.

—Он твой с потрохами, Кать, ни у одной женщины нет шансов, я рада, что это взаимно.

— Я думала ты...

—Нет, — перебивает меня, — он друг, хороший друг, но не более. Я не задумываясь отдам за него жизнь, и за тебя тоже, он так тебя любит.

— Ты поэтому прыгнула под колеса?

— Лучше я, чем ты и твой малыш, — улыбается она, — не смотри на меня так, я слышала, как ты говорила с ним, пока я «спала».