Теория Хаотического синтеза

Глава 14. Лицензия на торговлю

— Кажется, у вас будут огромные проблемы, – злорадство из голоса Ани можно было намазывать на хлеб, – Скорее всего, тебя, Ломоносов, будут бить. Возможно, даже ногами.

Сейчас, выражаясь языком из другого мира и другого времени, мы сидели в полном «тильте». Причин было много. Первая: каждый из нас кутался в мантию, а Лида вообще собралась в клубок и нахохлилась у себя в кресле. Светился Антон, светился я, светился Кирилл, светился даже Борис. Не была оснащена иллюминацией только Аня, которая чисто принципиально не употребляла продукт. Зато, она источала в воздух килотонны злорадства и совершенно не собиралась нам помогать. Староста хренова. Вторая причина: общее предчувствие беды. Ладно, свечение физиологических жидкостей, это еще можно понять. Но вот те моменты, когда люди вслух говорят то, что у них на уме – этого момента аристократическое сообщество университета может нам и не простить. Тот факт, что мы чем-то барыжили, уже и сам по себе был значительным, а если учесть то, что глицин-ультра принимали даже преподаватели, снижал наши шансы выйти сухими из воды до нулевых. Ну и третья причина. Прямо сейчас в комнате стоял противень с лежащими на нем, совершенно готовыми и пригодными к употреблению пилюлями. Пять десятков пилюль.

Одно радовало. В казне уже находилось порядка десяти тысяч рублей.

— …а еще я совершенно не удивлюсь, если у вас заберут нажитые деньги! – продолжала капать ядом мисс Карманный Фюрер.

— Аня, вообще-то это деньги клуба. И твоего клуба в том числе, – всех так задолбали речи старосты, что в монолог встряла Лида.

— Ну да, – почему-то вдруг сдулась староста, – Надо как-то решать вопрос.

— Согласен, – я встал, гордо подсвечивая себе путь подпупочной областью прямо сквозь рубашку, – Надо действовать.

С этими словами я взял противень, подошел к атанору, открыл дверцу, высыпал все пилюли прямо на алхимические горелки, захлопнул дверцу и подал максимальный заряд ци на термостат. Атанор тут же зарокотал, а по трубе куда-то в воздух Петербурга начал поступать дым.

— Ты что сделал? – протянула Лидия.

Я повернулся, и увидел круглые-круглые глаза нашего ангела.

— Утилизация отходов, – пожал я плечами.

— Ингредиенты на две тысячи! – горестно простонал Бомелий.

— Там нет фильтров… – прошептала Лида.

— Уже наплевать, – честно ответил я, – Надо было раньше мне об этом сказать.

Тут в дверь постучали. Все мы напряженно переглянулись, и заняли самые непринужденные позы. Кроме Лидии, та продолжила сидеть, свернувшись в комочек. Я же быстро вынул из кармана последнюю оставшуюся у меня пилюлю и в один присест проглотил ее.

Смерив неподвижных нас глазами, Аня глубоко и с величайшим осуждением вздохнула, после чего открыла дверь. В зал, потеснив старосту, вошло трое человек. Я из них знал лишь одного – Ивана Богомолова. Второй человек представлял из себя одетого в мантию преподавателя мужчину средних лет (хотя для алхимика, если он алхимик, это значит «от тридцати до девяноста»), с окладистой, но идеально уложенной бородой. Третий был мужчиной уже весьма солидного возраста и еще более солидного объема талии, но при его форме, стремившейся к математически идеальной (шар), великолепно сшитый костюм сидел на нем как влитой. Самое главное, что от этого толстячка шли пульсирующие волны ци. Мужчина тоже был алхимиком, причем немаленького такого ранга.

При виде бородатого преподавателя Лида пискнула:

— Евграф Антуанович…

О как. Заведующий кафедрой фармакологической алхимии.

— Это он? – указал на меня раскрытой ладонью Евграф Антуанович.

— Да, – коротко ответил Богомолов, чем подписал себе в будущем битую морду. Минимум один раз.

— Тогда ты свободен, – отмахнулся от него преподаватель.

Иван растворился, будто его тут и не было. Без него на бесконечные пять секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением атанора.

— Господа и дамы, у меня к вашему клубу, – тут завкафедрой сделал небольшую паузу, принюхался и удовлетворенно хмыкнул, – Есть небольшой разговор.

— Мы готовы вас внимательно выслушать, – с достоинством ответила Анна, обернувшаяся из вечно недовольной и фыркающей особы в примерную пай-девочку с аристократично сложенными на груди руками.

— Я так и подумал, что вы не откажете мне в такой малости, – покивал Евграф Антуанович, внимательно и неприятно цепко осмотрев наш небольшой кубрик, особенно остановившись на раскочегаренном атаноре и нашей подсветке, – К слову, позвольте представить Петра Павловича Вяземского, представителя гильдии мастеровых алхимиков, главу Петербургского отделения оного.

Пузатый мужчина с неожиданной ловкостью склонился в франтовском полупоклоне. Я неожиданно для себя отметил его добродушное и улыбчивое лицо. Будто он предвкушал что-то хорошее.

Десерт после разговора?

— Это было грубо, молодой человек, – едва заметно поморщился он, – Однако, я в курсе общей ситуации, так что, пожалуй, на первый раз я вас полностью извиню. Хотелось бы услышать ваши представления.

Звиздец. Меня точно будут бить. Скорее всего, ногами.

— Анна Унтерцельс, господа.

— Лидия Сибелист. Простите, уважаемые, мне сейчас нездоровится, – Лида не поменяла своей скукоженной формы.

— Кирилл Бомелий.

— Марк Ломоносов, – немного хрипловато ответил я.

— Антон Могилевский.

— Борис Монеткин.

— По списку все, Петр Павлович, – кивнул завкафедрой, сверившись с блокнотом, – В таком случае, я могу начинать?

— Конечно. Я подключусь в свое время.

— Итак, господа и дамы, – Евграф Антуанович достал из складок мантии знакомую всем нам полупрозрачную пилюлю, – Этот «лед», как его называют, служит предметом моего любопытства уже третьи сутки…

«Глицин-ультра», – подумал я.

— Что, простите?

Да твою же мать.

— Прошу прощения, что перебил, я сейчас нахожусь под воздействием препарата. Я не стану скрывать, что являюсь автором этого проекта, но я назвал его не «лед», а «глицин-ультра». На мой вкус, это точнее описывает суть и целевое назначение препарата.

— Хм. Англицизмы… – скривился Евграф Антуанович, – Но суть препарата, действительно, передает вполне точно. В таком случае, юноша, хочу послушать ваши доводы.

— Что ж, тогда начну с самого начала.

И я честно изложил все: что казна клуба пустует, что сам хочу тратить меньше сил на учебу и при этом учиться не хуже, если не лучше, что решил совместить эти два благородных порыва, также изложил то, кто участвовал в эксперименте, при этом отдельно указав, что Антон почти не принимал участия, а был своеобразно ответственен за наше здоровье, а Борис и Анна не принимали участия вовсе. Речь была идеально выверена, так как я был под глицином-ультра. Отдельно уточню: расставив акцентуации и манипулируя речевыми оборотами, я не выставил Борю и Анну за борт, а лишь указал, что в нашей авантюре они участия не принимали, а Антона вообще стоит считать пострадавшим, а я вообще главный идеолог, вдохновитель и варщик. Чем, к слову, заработал странные взгляды Анны и Лидии.

— Что ж, Ломоносов, вашу точку зрения я услышал. Есть у кого что добавить?

— Да, – тихо сказала Лидия, – Я принимала самое деятельное участие в разработке рецептуры и процессе приготовления.

— Что ж, это многое объясняет, – покивал Евграф Антуанович, – В таком случае, у меня есть для вас несколько новостей.

Так, четко контролируем рот. Четко, я сказал. Так вот, что же там? Отчисление? Привод в полицию? Проблемы с аристократическими сынками и дочурками?

— Во-первых, товарищи студенты, вам всем объявляется выговор за нелегитимное распространение самостоятельно приготовленных препаратов. Во-вторых, вам, Сибелист, и авансом вам, Ломоносов, семерки в первый зачет по фармакологической алхимии. Похвально видеть такое рвение, такие достаточно глубокие познания в моей сфере деятельности. Вам недоставало только нескольких редких ингредиентов до удовлетворительной рецептуры, а также длительности сроков испытания на добровольцах. Вы же проводили испытания на добровольцах, я правильно понял?

— Да, Евграф Антуанович, – подал голос Бомелий.

— И кто был добровольцем?

— Все они по очереди, тащемта. А я мониторировал их биохимию, – просипел Антон, который отчего-то был ни жив, ни мертв, чем очень даже оправдывал свою фамилию.

— Тоже похвально. Такое товарищество заслуживает отдельного упоминания в моем отчете для Павла Ивановича, – услышав имя ректора, все присутствующие икнули, – Все остальные присутствующие получают по моему предмету пятерки на первый срез, также авансом для некоторых. Кроме, разумеется, студентов Бомелия и Монеткина. Все же такой дисциплины у вас нет. Однако, вы все равно получите по пять дополнительных баллов на счет, чтобы подчеркнуть для вас важность сотрудничества. Разумеется, коллеги-алхимики, если вы пожелаете улучшить результат, всегда готов протестировать ваши знания.

— Давайте ближе к делу, Евграф Антуаныч, – прокряхтел толстяк.

— Совершенно верно, Петр Павлович. Тем не менее, господа студенты, отныне вам запрещен подобный метод распространения экспериментальных препаратов, и в следующий раз, если таковой случится, вы ответите по всей строгости устава.

— Меня просто интересует, – откашлялся представитель гильдии, – Почему вы решили сбывать ваш препарат подпольно? У вас в университете же действует вполне легальная система покупки препаратов.

Я шокированно уставился на Бомелия. Тот пожал плечами. Я перевел взгляд на Лидию.

— А ты и не спрашивал. Две студенческие аптеки, одна у нас на цоколе, другая тут, в Корпусе.

— Так что, дамы и господа, от вас никто не требует прекращать продажи совсем. Естественно, если у вас найдутся покупатели на столь… сомнительно зарекомендовавший себя товар.

— Но ведь всегда есть «но», верно понимаю вас, Петр Павлович?

— Совершенно верно, Марк Петрович, – опасно. Этот (контролируем рот) хрен даже выяснил мое отчество, значит, мне уже отведено место в его грязных интрижках, – Понимаете ли, продажа препаратов в аптеку может осуществляться лишь по специальной студенческой лицензии. Такие лицензии имеют клубы ритуалистики, фармакологической алхимии и Великого Делания. Вашему клубу, к сожалению, не приходится рассчитывать на такую, ввиду специфики, естественно. Однако, у нас есть личные лицензии. Скажите, у вас есть желание продавать ваш «глицин-ультра» дальше?

— Не исключаю такой возможности, – осторожно ответил я, – Естественно, в рамках устава.

— Конечно-конечно. Тогда, если вы позволите, – откуда-то в руках Петра Павловича возникла черная папка, откуда он достал кипу листов на скрепке. Готов поклясться, что у него не было ни портфеля, ни дипломата с собой, – В таком случае, предлагаю вам ознакомиться с лицензионным договором.

Я шагнул к нему и принял договор. По весу там было страниц сорок, никак не меньше. Под молчание все присутствующих я углубился в чтение. Благо благодаря препарату читал я очень быстро и вдумчиво, последнее – на девяносто процентов от максимума. Оставшимися десятью я как мог контролировал свой рот.

Прочитал договор я за десять минут, в течение которых Анна успела предложить гостям кофе из артефактной кофемашины и даже сумела приятно их удивить. Потом я еще раз пробежался по основным моментам, вызвавшим у меня шок, неверие, негодование и восхищение совершенно бульдожьей хваткой гильдии, после чего посмотрел на Петра Павловича…

Пившего кофе из моей кружки! Со смешным рыжим котенком!

— Прошу прощения, Марк Петрович, – нисколько не смутился моей потере самоконтроля гильдиец, – К сожалению, я не принес с собой своей. Что вы решили?

— Я правильно понял, – начал я, – Что лицензия подразумевает, что семьдесят процентов с каждой пилюли идут в карман гильдии, еще два процента в пользу профсоюза, что после пяти лет продажи интеллектуальная собственность отчуждается в пользу гильдии, а также есть четыре вида штрафов по неустойкам и план-квота сдачи препарата?

— А также запрет на дарение препарата. Кроме того, что с лицензией, что без, на столь сильнодействующий препарат будет действовать запрет на изготовление для личных нужд. Вы, все же, клуб артефакторики, и к изготовлению фармакологических препаратов не можете иметь отношения.

— Хочу заметить, что артефакторика может все, – мрачно отозвался я словами, которые повторю в свое время не один десяток раз, – Вот эти моменты я тоже увидел, к вашему сведению.

— Так можно поинтересоваться, что вы думаете? – настоял Петр Павлович. Глаза этого бульдога уже смотрели не с доброй усмешкой. В них стоял безжизненный, стеклянный блеск, будто отражение на поверхности перегонного куба.

— Конечно же, ответ один. Госпожа Лидия… – я на секунду замялся, но глицин спас меня и тут, – Анатольевна, позволите мне взять ваш блокнот с рецептурой?

— Конечно, Марк Петрович, – Лидия кое-как раскукожилась и протянула мне блокнот с красной обложкой, тот самый. На последней заполненной странице блокнота, исписанного различными рецептами, был он. Рецепт глицина-ультра. Двадцать два ингредиента. Точные дозировки до миллиграммов. Рецепт мы никуда более не сохраняли.

— Господин Ломоносов. Глядя мне в глаза, произнесите вслух ответ: это единственная копия рецепта? – в голосе гильдийца послышалась сталь.

— Конечно, это единственная копия, – тоже звякнул сталью я.

— Что ж. Ваше решение?

Я посмотрел на Лидию. Та кивнула. Бомелий кивнул. Антон тихо сказал: «Давай».

Я вырвал лист с рецептом. Подошел к атанору, открыл дверцу и бросил лист туда.

— Я, вообще-то, хотел взглянуть, – цыкнул Евграф Антуанович.

— Ваши предположения, сколько там ингредиентов? – спросила Лидия.

— Двадцать два, и все есть в списке интенданта, – с уверенностью сказал преподаватель.

Вот знаток, блин.

— Собственно, ответ ясен, – отряхнул от невидимых пылинок свой пиджак гильдиец, – В таком случае откланяюсь, господа и дамы. Напоследок, хочу обратить ваше внимание на тот факт, что я изредка буду присутствовать на территории университета, и каждый раз, поверьте, каждый раз буду искать следы вашего препарата.

— Я понял вашу позицию, Петр Павлович. Всего вам доброго, – как можно доброжелательнее сказал я.

Наши незваные гости уже собрались удаляться, как вдруг:

— Хотела у вас уточнить, Евграф Антуанович, – осмелела из своего кресла Лидия, – Если вы исследовали рецептуру, то…

— Без приема препарата, все внешние проявления побочных эффектов пройдут сами собой через двадцать-двадцать два часа. С высокой долей уверенности заявляю, что это не оставит после тебя вреда организму. Все же, если я правильно понял рецептуру, зелье у вас получилось весьма неплохим.

— Благодарю вас, Евграф Антуанович. Всего хорошего.

— И вам. Очень жаль, что вы не являетесь членом клуба фармакоалхимии. Вы ведь могли сделать карьеру…

— У нас уже был разговор на эту тему.

А вот такой голос Лиды я слышу впервые. Мягкий снаружи и полный стальных игл внутри. Аж мурашки по коже.

— Я помню, госпожа Сибелист. Помните, пожалуйста, мои слова. В следующий раз господин Белосельский уже не будет так благосклонен.

И за гостями закрылась дверь.

Возникший вакуум вместо звука через пять секунд разорвал длинный выдох от Бориса. Кажется, он все это время не дышал.

— Подведем итоги, коллеги, – начал я, обернувшись к моей команде: – Получается, нам сейчас погрозили пальцем, сказали так больше не делать, а потом дали халявные баллы и зачет?

— Получается, так, коллега, – преувеличенно серьезно ответил Кирилл.

— Легалайз? – уточнил я.

— Легалайз, – ухмыльнулся он.

***

Но проблемы на сегодня не закончились. Во-первых, когда мы гурьбой вышли на воздух из Корпуса, оказалось, что на улице выпал первый снежок. Он, конечно, утром растает, но лиха ли беда начало?

Во-вторых, на вытоптанной площадке перед главным входом в Университет, где обычно тусовались стайки голубей, было как-то слишком светло. Мы, переглянувшись всем кружком, пошли посмотреть.

Как и обычно, на площадке из розовой тротуарной плитки, в полужидкой кашице из снега копошились голуби, птичек эдак сорок. Тут не было ничего необычного, студенты поколениями кормили птиц на этом месте, но зачем это нужно, никто и никогда не ответит. Необычным было то, что площадка была усеяна точками, ярко светившимися кислотно-зеленым светом. На моих глазах голубь отыскал какую-то неведомую съедобную пылинку, склюнул ее, повернул голову, посмотрел на меня взглядом своего оранжевого, невероятно тупого взгляда, после чего оставил на плитке новую ярко-зеленую точку, мерно мерцавшую, как светодиод в гирлянде.

— Руководству университета следует позаботиться о фильтрах дыма, – глубокомысленно произнесла Лидия.

— С одним цветом как-то скучно, – заметил Бомелий.

— Был бы хотя бы еще красный, то тогда полный джинглбелс, – ответил я.

— Это ты ведь Ломоносов? – донеслось сзади.

Я круто развернулся на каблуках.

Передо мной стоял плотно сбитый крепыш с такой прической, будто он украл ее у овцы. Естественно, парень был в мантии – в мантиях тут ходили все. Выглядывающий край зеленого галстука намекал, что студент учился на одном со мной факультете.

— Ну допустим.

— Меня зовут Михаил Троегоров, и я вызываю тебя на дуэль за оскорбление моей чести! – выкрикнул этот кудлатый вьюнош мне в лицо.

Порыв ветра слегка подхватил полу его мантии, и на площадке тут же стало чуть светлее.

— Тебя это правда оскорбляет? – жалостливо спросил я, слегка выпятив живот, тоже оснащенный подсветкой.

— По-моему, в этом нет ничего такого, – нарочито задумчиво сказал Кирилл, тоже приоткрыв мантию.

— Это модно чуть более чем полностью. Новый хит сезона, – подтвердил Антон.

— Ты и я, – фыркнул вьюнош, – Завтра…

— …в полдень, перед салуном старого Джеремии? – отчего я вел себя как пьяный, я не мог сказать и пару дней спустя.

— … на второй арене. Я буду ждать тебя, Ломоносов.

Я только пожал плечами. Надо будет собрать про него информацию, что ли…

— Это ты Ломоносов? – из сгущающихся сумерек на меня выдвинулся еще один светящийся парень.

— Ну я, – недоуменно протянул я.

— Меня зовут Август Долохов, я вызываю тебя на дуэль за оскорбление моей чести!

— Вот так, – я торопливо извлек из кармана блокнот и записал туда имя первого драчуна, ну, пока его помнил, – А я-то тебе что сделал?

— Ты создал этот гнусный препарат!

— Правда? Вот так незадача. Ну да, это же делает меня злодеем. Я ведь вынул деньги из твоего кармана, после чего, гнусно хохоча, втолкнул тебе в рот пилюлю. Так, что ли?

— Нет, но это не имеет значения! – запальчиво выкрикнул очередной защитник чести.

— Ладно-ладно, – покладисто ответил я, – Как там тебя? Апрель?

— АВГУСТ! – рявкнул парень.

— Август так август, че кипятиться, – кивнул я, записав и его, – Хотя мой любимый месяц – июль.

— Завтра! Третья арена!

— Окей-окей…

— Ты Ломоносов? – донеслось откуда-то сбоку.

— Взять номерок и встать в очередь! – рявкнул я.

— Вообще-то я хотел взять у тебя пилюлю…

— Правда? Простите.

— Нет. Это было оскорбительно! – неожиданно возмутился парень кавказской внешности, – Я хочу вызвать тебя на д…

— Пока! – выкрикнул я и спешно ретировался под звонкий смех Бомелия и ехидное, довольное сопение пони по фамилии Унтерцельс.