Третий рейх. Дни войны. 1939-1945

«Рука Провидения»

8 ноября 1939 г. около 8 часов вечера Гитлер прибыл в пивную «Бюргербройкеллер» в Мюнхене, ту самую, в которой в 1923 г. попытался устроить обреченный на провал путч. Здесь он должен был произнести традиционную ежегодную речь перед региональными фюрерами и «старыми бойцами» — ветеранами нацистского движения. В тот знаменательный вечер 1939 г. он, проговорив чуть менее часа, к всеобщему удивлению, отбыл на вокзал и отправился в Берлин, где в Имперской канцелярии должно было состояться обсуждение ряда вопросов, связанных с предстоящим вторжением во Францию, за два дня до этого отложенным ввиду неблагоприятных метеоусловий. «Старые бойцы» были явно разочарованы тем, что их фюрер не посвятил им традиционные полчаса для неофициальной беседы. Большинство их понемногу стали уходить, в зале пивной осталось около 100 человек персонала для уборки огромного помещения. В 21 час 20 минут, т.е. примерно спустя полчаса после отъезда Гитлера, в зале прогремел мощный взрыв. Галерея и крыша обрушились, волной выбило стекла и двери. Три человека погибли на месте, пятеро скончались от ран позже, а 62 человека получили ранения разной степени тяжести. Оставшиеся в живых, пробираясь сквозь пыль и обломки, не сомневались, что стали жертвой прямого попадания бомбы британских Королевских ВВС. Не сразу стало ясно, что взорвалась бомба, подложенная в одной из колонн в центре зала.

Эту новость сообщили Гитлеру во время остановки поезда в Нюрнберге. Сначала он подумал, что это розыгрыш. Но, увидев каменные лица вокруг, убедился, что чудом избежал смерти. И вновь, заявил он, Провидение уберегло его для решения предначертанных задач. Однако инцидент этот вызвал массу вопросов. Кто, вопрошали нацистские лидеры, был ответственен за эту трусливую попытку покушения на жизнь фюрера? Ответ, казалось, напрашивался сам собой: за этим стоит, разумеется, британская секретная служба. Гитлер лично распорядился похитить двух британских агентов, которых начальник контрразведки гестапо Вальтер Шелленберг держал под наблюдением на голландской границе в районе Венло. Уж они непременно раскроют детали заговора. Шелленберг вступил в контакт с агентами и убедил их встретиться с сотрудниками СС, которых выдал за представителей немецкой армейской оппозиции. Сотрудники СС выстрелами уложили голландского офицера, который попытался вмешаться, и оба британских агента были тут же схвачены и доставлены в рейх. Но хотя британские офицеры назвали на допросе немало имен британских агентов в Европе, они не имели ни малейшего понятия о попытке покушения на Гитлера[167].

Пропагандистская машина Геббельса мгновенно стала обвинять во всем британскую секретную службу. Истина восторжествовала, лишь когда в отдаленном районе южной Германии пограничная полиция арестовала 38-летнего столяра-краснодеревщика по имени Георг Эльсер, который пытался пересечь швейцарскую границу без надлежащих документов. При личном досмотре полицейские обнаружили открытку подвала мюнхенской пивной, где произошел взрыв, взрыватель и схему взрывного устройства. Эльсер без промедления был передан местному гестапо. Когда новости о взрыве достигли отдела гестапо, полицейские, усмотрев несомненную связь явлений, отправили Эль-сера в Мюнхен для допроса. Сначала никто не верил, что какой-то провинциальный столяр самостоятельно разработал план покушения. Арестовали массу подозрительных лиц, имевших самое что ни на есть косвенное отношение к взрыву, людей, просто по стечению обстоятельств оказавшихся поблизости места покушения. В Мюнхен срочно явился Генрих Гиммлер собственной персоной, на допросе он удостоил Эльсера особой чести — нескольких ударов ногой. Но Эльсер продолжал настаивать, что действовал в одиночку и по собственной инициативе. Гестапо даже заставило его изготовить точную копию взрывного устройства, что к их великому удивлению он сделал безупречно. В конце концов, они были вынуждены признать, что он на самом деле действовал в одиночку[168].

Георг Эльсер был обычным человеком, выходцем из простой семьи. Зловещая фигура отца, жестокого и деспотичного человека на всю жизнь привила Георгу отвращение к любому виду тирании. Будучи в свое время в рядах борцов Ротфронта Коммунистической партии Германии, он после прихода нацистов к власти столкнулся с трудностями при приеме на работу. Отсюда — резкая неприязнь к Гитлеру. Прибыв в Мюнхен, он тщательно осмотрел подвал пивной, где Гитлер должен был произнести ежегодную речь, затем приступил к подготовке покушения на него. За пару месяцев он незаконным путем приобрел взрывчатку, детонатор и другие устройства, а потом даже сумел найти себе работу, обеспечивавшую ему доступ к нужным материалам. Он тайком произвел необходимый обмер подвального помещения пивной, потом попытался найти там работу, впрочем, эта попытка оказалась безрезультатной. Каждый вечер он в 9 часов съедал там ужин, после чего незаметно проходил в одно из складских помещений и отсиживался там, пока подвал не запирали на ночь. В недолгие ночные часы Эльсер методично продалбливал деревянную облицовку одной из выбранных им несущих колонн, чтобы потом вложить туда взрывное устройство, снабженное часовым механизмом. Два месяца спустя, 2 ноября 1939 г., он наконец вставил устройство, а потом в течение трех ночей отлаживал таймер, позже установив его на 21.20. По расчетам Эльсера как раз в это время Гитлер должен был произносить речь. И лишь случайность — внезапный и преждевременный отъезд Гитлера в Берлин — спасла фюреру жизнь[169].

Служба безопасности (СД) решила использовать неудавшуюся попытку покушения на фюрера для разжигания антибританской истерии в Германии — проще всего было найти виновных по ту сторону Ла-Манша. «Любовь нации к фюреру только возросла, и отношение к войне стали куда более позитивным во всех слоях населения в результате попытки покушения»[170]. Буря возмущения в стране была настолько сильна, что американский репортер Уильям Ширер высказал предположение о том, уж, не сами ли нацисты организовали покушение, чтобы поднять авторитет Гитлера. Иначе почему, размышлял он, все эти «важные шишки... своевременно убрались из здания» и не остались поболтать о том, о сем за кружечкой пива?[171] Но эта версия, хотя в нее впоследствии и уверовала часть историков, имела столь же мало общего с истиной, как и нацистская теория о причастности к покушению 8 ноября 1939 г. британских спецслужб[172]. Эльсера отправили в концентрационный лагерь Заксенхаузен. Если бы материалы суда были бы опубликованы, общественность узнала бы, что он действовал в одиночку. А вот это ни Гитлера, ни его клику никак не устраивало: им срочно требовалась версия заговора, замышленного британской секретной службой. Эльсер наотрез отказался дать ложные показания. На тот случай, если он вдруг передумает, его содержали в лагере как особого заключенного, даже предоставив ему помещение из двух комнат. Кроме того, в одной из комнат разрешили устроить небольшую столярную мастерскую, чтобы он мог заниматься любимым ремеслом. Он регулярно получал сигареты и коротал время, играя на цитре. Но вот общение с другими заключенными или посещения родственников были категорически запрещены. Ликвидация Эльсера не имела смысла до его признания. А признания так и не последовало[173].

Попытка покушения произошла как раз тогда, когда Гитлер сосредоточился на военном конфликте с Великобританией и Францией, после ошеломляющего успеха польской кампании. И Франция, и Англия объявили войну Германии сразу же после вторжения в Польшу. Но с самого начала правительства этих стран поняли, что мало чем могут помочь полякам. Они были уже достаточно сильно вооружены к середине 1930-х гг., но начали увеличивать темпы производства вооружений лишь в 1936 г., так что требовалось время. Вначале, считали они, война с их стороны будет носить оборонительный характер, а уж потом, сравнявшись с немцами в живой силе и технике, можно будет перейти и в наступление. Шел период «странной войны», когда обе стороны не решались перейти к решительным действиям и начать широкомасштабные операции. 9 октября 1939 г. Гитлер заявил вермахту, что, если британцы откажутся пойти на компромисс, он нанесет удар на Западном фронте. Немецкое командование предупредило, однако, что польская кампания израсходовала слишком много ресурсов и потребуется время для их восполнения. Кроме того, французы и британцы, бесспорно, несколько иной противник, нежели поляки[174]. Опасения генералов привели Гитлера в смятение, и 23 ноября 1939 г. он на встрече с 200 высшими офицерами вермахта напомнил, что в свое время генералитет очень опасался и предпринятых им шагов для ремилитаризации Рейнской области, и аншлюса Австрии, и вторжения в Чехословакию, и других решительных мер, обернувшихся впоследствии полной и окончательной победой. Конечная цель войны, повторил он им, — завоевание «жизненного пространства» на Востоке. Если этого не произойдет, немецкий народ обречен на вымирание. «Мы сможем выступить против России, только когда у нас будут развязаны руки на Западе», — предупредил Гитлер. Россия в военном отношении останется слабой еще год-два, по крайней мере, и теперь самое время обеспечить тылы Германии и избежать войны на два фронта, оказавшейся для нее роковой в 1914—1918 гг. Англию можно сокрушить только после завоевания Франции, Бельгии и Голландии и овладения побережьем Ла-Манша. Вот поэтому медлить нельзя. Германия сейчас сильна как никогда. Больше 100 дивизий готовы перейти в наступление. Ситуация с войсковым подвозом благоприятна. Великобритания и Франция не завершили перевооружения. И прежде всего, напомнил Гитлер, у Германии есть один фактор, который обеспечит ей непобедимость. «Я убежден в силе своего интеллекта и решительности... Судьба рейха зависит от меня одного... Я ни перед чем не остановлюсь и уничтожу любого, кто осмелится встать у меня на пути». Само Провидение было на его стороне, когда две недели назад ему удалось избежать гибели в Мюнхене. «И в нынешнем развитии событий я вижу руку Провидения»[175].

Генералитет был потрясен очередной вспышкой Гитлера, которую воспринял как безответственную агрессивность. Требовалось время, умоляли они, необходимо подготовить огромное количество новобранцев, отремонтировать и пополнить парк техники, изношенной или потерянной в ходе польской кампании. Начальник Генерального штаба сухопутных войск, Франц Гальдер, был столь встревожен, что снова вспомнил о своих заговорщических планах, вынашиваемых им вместе с аналогично настроенными офицерами вермахта, военной разведки и гражданскими лицами высокого ранга из среды консерваторов. Подобная конфронтация Гальдера с фюрером уже имела место в связи с планом Гитлера оккупировать Чехословакию летом 1938 г. Какое-то время он даже ходил с заряженным револьвером в надежде пристрелить Гитлера, если представится случай. Лишь врожденное чувство подчинения старшему по должности, верность присяге да и осознание того, что его поступок вряд ли будет оценен по достоинству широкими массами и армией, удержало главу генштаба от этого шага. В течение ноября 1939 г. заговорщики снова стали планировать арест Гитлера и его главных помощников, в качестве альтернативы фюрера они выдвигали фигуру Геринга, поскольку тот также имел серьезные сомнения относительно войны с Великобританией и Францией. 23 ноября 1939 г., однако, Гитлер выступил с речью перед представителями высшего командования. «Фюрер, — отметил позже один из них, — резко высказывается против пораженчества в любом его проявлении». В своей речи он недвусмысленно намекнул на свое «негативное отношение к армейскому командованию». «Тот, кто выжидает, побед не одерживает!» — утверждал он[176]. Гальдер запаниковал, полагая, что Гитлер разгадал планы заговора против него, и решил прекратить любые действия в этом направлении. Идея путча развалилась. Впрочем, отсутствие связи и координации между заговорщиками, как и конкретных планов на период после ареста Гитлера, изначально обрекали заговор на провал[177].

В конечном итоге конфронтация оказалась бессмысленной, поскольку Гитлер вынужден был снова и снова откладывать наступательную операцию в течение зимы 1939—1940 гг. по причине неблагоприятных метеоусловий. Постоянные дожди превращали грунтовые дороги в кашу, что делало невозможным применение танков и тяжелой бронетехники, лишало их скорости — главной составляющей успеха польской кампании. Месяцы задержки оказались выгодными для военных приготовлений немцев, позволив Гитлеру провести необходимые мероприятия по довооружению войск. В конце 1930-х гг. он развернул создание люфтваффе — огромной армии германских ВВС. Однако Германии отчаянно не хватало авиационного топлива. А к лету 1939 г. стала ощущаться нехватка и других видов сырья, а также квалифицированных строительных инженеров, что серьезно затормозило реализацию программы строительства. Авиастроению также пришлось бороться за место под солнцем с танко- и кораблестроением. В августе 1939 г. Гитлера все же сумели убедить в том, чтобы выпуск самолетов-бомбардировщиков типа «Юнкере 88» стал приоритетной задачей. Урезание военно-морской программы также позволило Гитлеру развернуть интенсивное производство боеприпасов, в особенности артиллерийских снарядов. С этого момента на долю самолетостроения и производства боеприпасов всегда приходилось до 2/3 объема выпуска всей военной промышленности. Но описанные изменения с великим трудом продирались сквозь чащобу систем планирования и ввода в серийное производство: требовалось изготовление чертежей, снятие с них многочисленных копий, соответствующая перестройка производства, введение в эксплуатацию новых предприятий и видов оборудования. Серьезной проблемой стала и обусловленная призывом в армию рабочих, в т.ч. и квалифицированных, нехватка рабочей силы; отсутствие достаточного финансирования железнодорожного транспорта приводило к тому, что военные грузоперевозки сокращались вследствие нехватки вагонного парка. Упомянутая нехватка серьезно отражалась на перевозках угля, промышленные предприятия стали ощущать и дефицит этого важнейшего вида топлива. Предстояло ликвидировать все эти огрехи[178].

Только к февралю 1940 г. наметились существенные положительные сдвиги с выпуском боеприпасов. К июлю 1940 г. объем производства германской военной промышленности удвоился. Но к этому времени Гитлер уже потерял терпение: система поставок вооружений в войска, руководимая генерал-майором Георгом Томасом, окончательно перестала удовлетворять его. 17 марта 1940 г. он назначил нового имперского министра. Им был Фриц Тодт, инженер, к которому фюрер благоволил с тех пор, как Тодт успешно справился с одним из детищ Гитлера: строительством скоростных автодорог — имперских автобанов[179]. Глава ведомства ОКХ по закупке вооружений генерал Карл Беккер был так недоволен подобным развитием событий и параллельно циркулировавшими слухами о якобы неэффективности его структуры, частично манипулируемой представителями компаний-производителей оружия, таких как Крупп, усмотревший в этом новые возможности для себя, что даже покончил жизнь самоубийством. Тодт немедленно создал систему комитетов по различным аспектам производства оружия с промышленниками, игравшими ведущую роль в них. Резкое увеличение производства вооружений, наступившее в следующие несколько месяцев, в значительной степени определялось достижениями существовавшей ранее системы закупок. Но все лавры достались, естественно, Тодту[180].

Советско-германский договор и последовавшие за ним переговоры по вопросу вторжения в Польшу привели к разделу сфер влияния не только в восточной Польше и государствах Балтии, но и в Финляндии. В октябре 1939 г. Сталин потребовал, чтобы финны уступили России территорию севернее Ленинграда и западную часть полуострова Рыбачий взамен значительных площадей в Восточной Карелии. Но 9 ноября 1939 г. переговоры прервались. А 30 ноября Красная Армия вторглась в Финляндию, Советский Союз создал в финском пограничном городе марионеточное коммунистическое правительство и подписал с ним соглашение об уступке территорий, затребованных Сталиным. Но вот как раз это и осложнило положение советского лидера. Большая часть сталинского генералитета пострадала в ходе т.н. «чисток» 1930-х гг., и советские войска были скверно подготовлены и плохо управляемы. Зима уже вступила в свои права, и одетые в белые маскхалаты финские войска, в особенности их мобильные мелкие подразделения лыжников, наносили коварные удары необстрелянным красноармейцам, только что призванным из запаса и совершенно необученным для ведения боевых действий в условиях мороза и глубокого снега. Более того, находились командиры, считавшие белые маскхалаты проявлением трусости и не считавшие необходимым использовать их, даже когда это было доступно. Натренированные исключительно на наступление, целые красноармейские части гибли под пулеметным огнем финнов, засевших в бетонных дотах и бункерах «линии Маннергейма», представлявшей собой эшелонированную в глубину систему оборонительных сооружений и названную в честь одного из финских командующих[181].

«Они шлепают нас как мух», — сетовал советский пехотинец на финском фронте в декабре 1939 г. К тому времени, как конфликт был закончен, Красная Армия потеряла более 126 000 солдат убитыми и еще 300 000 ранеными и обмороженными. Финские потери были также достаточно серьезны, а если брать пропорционально числу населения, то даже больше: 50 000 убитыми и 43 000 ранеными. Однако, без сомнения, финны утерли нос Советам. Их войска продемонстрировали не только храбрость в боях, подпитываемую чрезвычайно сильно проявившимся национальным чувством, но и чисто военную смекалку и изобретательность. По примеру солдат генерала Франсиско Франко во время гражданской войны в Испании, финны использовали бутылки, заполненные смесью керосина и других легковоспламеняющихся веществ с прикрепленными к ним фитилями в качестве противотанкового оружия. «Я никогда не знал, что танк может так страшно гореть», — признался один из финских солдат. Кроме того, финны изобрели и название для этого нехитрого оружия: «коктейль Молотова», окрестив горючую смесь в честь советского наркома иностранных дел[182]. В конце концов, Красная Армия победила, но исключительно за счет численного превосходства. После поражения второй по счету наступательной операции Сталин подтянул колоссальные силы подкрепления, одновременно отказавшись от попыток создания марионеточного финского правительства и выступив с предложением о переговорах с законным финским правительством в Хельсинки. В ночь с 12 на 13 марта 1940 г., признав всю серьезность создавшегося положения, финны согласились на предложенный Советами мир, суливший им существенно больший кусок территории на юге, чем они первоначально требовали. Несмотря на поражение и открытие советской военной базы на их территории, финны все же сохранили государственный суверенитет. Их ожесточенное и эффективное сопротивление выставило напоказ слабость Красной Армии, убедив Гитлера, что ему нечего бояться русских. Для Сталина Финляндия служила отныне неким подвластным буферным государством на случай конфликта Германии с союзниками и поражения последних в Скандинавии. Неудачи финской войны убедили Сталина вспомнить о репрессированных представителях высшего командования Красной Армии и вернуть часть из них на руководящие посты. Кроме того, поражения в «зимней войне» вынудили красноармейских генералов на проведение фундаментальных военных реформ, которые должны были в корне изменить ситуацию в случае повторной агрессии Красной Армии против Финляндии[183].

Тем временем, однако, конфликт в Финляндии и отказ от вмешательства Англии и Франции обратили взоры Гитлера на Норвегию. Прибрежные порты этой страны послужили бы идеальным местом для создания военно-морских баз для германских подлодок, жизненно важных для морских операций против Великобритании. Они также обеспечивали важные каналы для экспорта в Германию весьма необходимой железной руды из нейтральной Швеции, особенно в течение зимы через незамерзающий порт Нарвик. Отсутствие необходимости немедленного вторжения во Францию и очевидная возможность упреждающего удара британцев побудили Гитлера не медлить с захватом Норвегии. Командующий военно-морскими силами Германии гросс-адмирал Редер, помня о последствиях неудачи Германии в попытке установления контроля над северо-западным побережьем Европы в Первую мировую войну, еще в октябре 1939 г. не раз пытался склонить Гитлера всерьез обратить внимание на Норвегию. Для подготовки агрессии Редер вступил в контакт с лидером норвежской фашистской партии, предателем страны Видкуном Квислингом. Квислинг, родившийся в 1887 г. в семье пастора, блестяще закончил Военную академию и уже в возрасте 24 лет был принят на службу в Генштаб норвежской армии. В 1931—1933 гг. он занимал должность министра обороны страны в правительстве, где большинство составили представители Аграрной партии, представляя только что сформированную националистическую группировку, представлявшую интересы сельских общины страны населением в 3 миллиона человек. Быстрая индустриализация привела к повышению политической роли радикального, прокоммунистического рабочего движения в городах, что не на шутку встревожило крестьянство. К этому времени Квислинг открыто объявил о якобы превосходстве скандинавской расы и предостерег от коммунистической угрозы. Он позиционировал себя как защитник интересов крестьян. В марте 1933 г., когда правительство подало в отставку, он основал свое собственное «Национальное объединение», основанное на принципах лидерства и наскоро перенятое у германских нацистов[184].

Движение Квислинга так и не сумело в 1930-е гг. достичь сколько-нибудь значительных политических успехов. Это было обусловлено переходом норвежских социал-демократов к центристской позиции, основывавшейся на сближении интересов рабочих и крестьян, что обеспечило им парламентское болынинст-во начиная с 1936 г. Квислинг налаживал контакты с нацистами, посещая Гитлера в начале 1940 г. в попытке убедить его поддержать фашистский путч, который готов был возглавить. Немцы были настроены скептически ввиду очевидного отсутствия политического влияния и поддержки народом Квислинга. Однако Квислинг все же сумел убедить Гитлера в вероятности вторжения в Норвегию сил союзников, и спустя два дня после их встречи Гитлер распорядился начать планирование упреждающего германского удара. 4 апреля 1940 г. Квислинг прибыл в Копенгаген для встречи с офицером германского генштаба, которому, попросту говоря, выдал составлявшие военную и государственную тайну сведения оборонного характера, указав наиболее удобные участки для предстоящего вторжения. Как ни серьезен был нанесенный Квислингом ущерб для обороноспособности Норвегии, он сыграл на руку союзникам в деле антигерманской пропаганды. Имя Квислинга стало нарицательным — так отныне называли коллаборационистов всех мастей[185].

1 марта 1940 г. Гитлер отдал приказ на вторжение (операция «Везерюбунг»), который уже по чисто географическим причинам захватывал не только Норвегию, но также и Данию. Отметая все доводы о том, что, дескать, норвежцы и датчане были и останутся нейтральными, он обратил внимание, что операция будет выиграна относительно небольшими силами ввиду явной слабости противника. 9 апреля 1940 г. в 5 часов 25 минут утра немецкие войска пересекли датскую границу с юга, а в Ольборге высадился воздушный десант, обеспечивший блокирование самой крупной базы датских ВВС; на пяти различных участках, включая Копенгаген, Данию атаковали и немецкие ВМФ. Датчане были застигнуты врасплох. Единственной серьезной проблемой стала посадка на мель германского линкора «Шлезвиг-Гольштейн». В 7.20 утра, признав факт поражения, датское правительство распорядилось прекратить сопротивление. Вторжение было успешно завершено менее чем два часа спустя[186]. В Норвегии, однако, армия вторжения столкнулась с куда более серьезным сопротивлением. Немецким транспортным судам на пути в Тронхейм и Нарвик удалось уклониться от поджидавших их британцев, но вследствие неблагоприятной погоды корабли сопровождения (14 эскадренных миноносцев, два линкора «Шарнхорст» и «Гнейзенау», а также тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер») рассеялись. Британский линейный крейсер «Реноун», атаковав два немецких линкора, нанес им серьезные повреждения и вполне мог вынудить их следовать за собой — как на беду, остальные британские корабли были слишком далеко от побережья Норвегии, чтобы помешать основным силам немцев войти в норвежские фьорды. Ряд немецких кораблей получили повреждения после обстрела батареями береговой обороны, был потоплен только что спущенный на воду линейный крейсер «Блюхер», но этого было мало, чтобы остановить немецкие войска, занимавшие главные норвежские города, включая столицу Осло. Но победа оказалась для немцев не такой уж и легкой, операция по захвату Норвегии мало походила на морскую прогулку: в результате двух атак британского флота 10 и 13 апреля 1940 г. оказались потоплены 10 немецких эскадренных миноносцев, стоявших на якоре в Нарвике. Кроме того, немцы также потеряли 15 транспортных судов, на борту которых находилось большое количество живой силы и вооружений, направлявшихся в Норвегию из Дании. Зависимость от воздушных перевозок и нехватка десантных вертолетов означала, что на начальном этапе вторжения немцы так и не смогли добиться решающего перевеса сил, так необходимых им. К этому следует добавить и гористый ландшафт Норвегии, что позволило норвежцам оказать сопротивление немецким войскам[187].

На фоне всех сложностей, связанных с вторжением, было объявлено решение поставить во главе нового пронемецкого правительства Квислинга сразу же после занятия Осло 9 апреля 1940 г. Несколько из его бывших сторонников, которых он прочил в министры, публично отказались присоединиться к нему, а законное правительство страны резко осудило его действия. Король призвал продолжить сопротивление и выехал из Осло вместе с членами кабинета. Его поддержала армия и подавляющее большинство норвежцев, оскорбленных созданием немецкого марионеточного правительства в обход существовавших избирательных норм. Провозглашение Квислингом «национальной революции» 1 мая 1940 г., когда он заклеймил короля и правительство предателями, давшими страну на откуп стоявшим во главе Британии евреям, и высказался за присоединение Норвегии к так называемому «Германскому сообществу Судьбы», вызвало у норвежцев брезгливое презрение. Норвежские вооруженные силы сыграли существенную роль в обороне Нарвика и других западных портов страны. Короче говоря, события развивались по совершенно отличному от ранее запланированного немцами сценарию. Но для британцев обстановка складывалась как нельзя хуже. 14 и 17 апреля 1940 г. британские силы высадились в двух пунктах вдоль побережья при поддержке войск французского Иностранного легиона и многих польских частей. Но возникла путаница относительно направления следования. Одни солдаты были плохо подготовлены к ведению боевых действий в условиях суровой северной зимы, другие, напротив, едва волочили ноги, таща на себе зимнее обмундирование. Как ни прискорбно, но у них отсутствовала эффективная поддержка с воздуха, и самолеты люфтваффе нещадно бомбили и обстреливали их. С грехом пополам союзники заняли Нарвик в мае 1940 г., но к этому времени уже стали прибывать немецкие силы подкрепления, и 4 июня в результате внезапной атаки британский авианосец «Гло-риус» с самолетами на борту был потоплен, что в значительной степени усугубило и без того незавидное положение англичан. Группировка британских сил южнее Нарвика уже отступила, и 8 июня 1940 г., приведя в негодность портовые сооружения, англичане покинули город и отплыли домой. За день до этого король Норвегии и его правительство на крейсере «Девоншир» также покинули страну, оставив приказ о заключении перемирия, но ясно заявив, что Норвегия продолжает находиться в состоянии войны с Третьим рейхом вплоть до особого распоряжения[188].

Невзирая на все трудности, с которыми пришлось столкнуться немцам, они сумели организовать блестяще скоординированную, беспрецедентную в военной истории атаку с моря, на суше и в воздухе. Отныне они удерживали под контролем большую часть северо-западного побережья европейского континента, где основали ряд крупных военно-морских баз, в частности баз подводных лодок, без которых не смогли бы воспрепятствовать поставкам стратегических грузов из Америки в Англию. Кроме того, что теперь ничто не угрожало продолжению беспрепятственных поставок шведской руды в Германию, роль самой Швеции, хоть и нейтральной державы, была сведена до роли клиента германского государства. Даже во время норвежской кампании шведские власти позволили проход немецких транспортов через шведскую территорию; впоследствии они разрешали транзит сотен тысяч немецких войск. На шведских верфях сооружались военные корабли для немецких ВМС, и благодаря именно шведской экономике немцы получили возможность организовать поставки фактически всех необходимых изделий и сырья. А вот предпринятая силами союзников операция, как отмечал Уильям Ширер в своем дневнике, оказалась «полнейшим провалом». Планы британцев минировать подходы к важнейшим портам Норвегии так и остались на бумаге из-за бесконечных откладываний. По сути, не существовало никакого оперативного взаимодействия между британской сухопутной армией и британским Королевским ВМФ. Военное планирование отличалось запутанностью и непоследовательностью. Британские силы были обречены на позорное бегство, едва высадившись на побережье Норвегии. В Нарвике они никак не решались перейти в наступление, бесконечно медлили, в результате немцы, воспользовавшись фактором внезапности, сумели подтянуть силы подкрепления. Все это не сулило радужных перспектив на будущее[189]. И действительно, еще в марте 1940 г. армейский офицер Ганс Мейер-Велькер отметил в своем дневнике, что в рейхе царит всеобщий оптимизм относительно победоносного завершения войны еще до наступления лета[190].

Лондон буквально кипел от взаимных обвинений. Попытки премьер-министра Невилла Чемберлена оправдаться в Палате общин выглядели весьма неубедительными. Лидер оппозиции лейбористской партии Клемент Этли перешел прямо к сути. «Дело не только в Норвегии, — заявил он. — Норвегия просто звено в цепи промахов. В стране расценивают это так: за положение дел несут ответственность те, кто далеко не первый раз совершил промах. До Норвегии были Чехословакия и Польша. И все та же история — слишком поздно». Надо сказать, что до примитивизма простую, прямолинейную оценку обстановки Этли поддерживали очень многие. Лейбористская партия настаивала на голосовании по проблеме. Проголосовало 486 депутатов из 615: приблизительно 80 консерваторов воздержались, избегая дебатов, в то время как 40 из них, кто присутствовал, отдали голоса оппозиции. Правительственное большинство с 213 членов упало до 80. На следующий день Чемберлен, тяжело переживая случившееся, подал в отставку. Год спустя он умер[191]. Политический деятель, считавшийся его очевидным преемником, министр иностранных дел лорд Эдуард Галифакс, член Верхней палаты, отказался занять должность премьера, справедливо полагая, что нельзя управлять страной из Палаты лордов. Поэтому выбор пал на Уинстона Черчилля. Бывший 1-й лорд Адмиралтейства Черчилль формально нес ответственность за провал в Норвегии, но, несмотря на необходимость защищать правительство в ходе решающих дебатов, он почти сумел избежать критики из-за того, что его откровенное и довольно смелое выступление потонуло в осмотрительных речениях остальных. К моменту назначения на высокий пост Черчиллю исполнилось 65 лет, он в свое время участвовал в Суданской войне в конце XIX в. и в Первой мировой войне 1914—1918 гг. За все эти годы Черчилль занимал различные должности, но к началу Второй мировой войны он уже добрый десяток лет просидел на задних скамьях в парламенте, вследствие закрепившейся за ним репутации бунтаря и, прежде всего, за резкую критику в адрес Третьего рейха и неустанных защитников позиции ремилитаризации Германии. Оказавшись на посту премьер-министра, он немедленно приступил к увеличению численного состава правительства, превратив его в правительство национального единства. В своей первой речи он без обиняков заявил членам Палаты общин: Британия будет сражаться до конца[192].

Агрессия Германии против Дании и Норвегии послужила началом широкомасштабных наступательных операций во Франции и странах Бенилюкса. Обсуждаемый не один месяц план, в целом ничего необычного в аспекте стратегии не содержавший, превратился из удара по трем направлениям в удар по двум направлениям. Впрочем, и его, в конце концов, пришлось срочно перекраивать, поскольку штабные карты оказались в руках у неприятеля после захвата в плен офицера генштаба, чей самолет совершил вынужденную посадку в Бельгии. Офицер не успел вовремя уничтожить документы и был арестован. Снова усевшись за оперативные карты, Гитлер стал приводить доводы в пользу удара на одном главном направлении, удара сосредоточенными силами и внезапным прыжком через Арденны, лесистую, гористую территорию, считавшуюся вообще непроходимой для танков и, как следствие, весьма слабо обороняемую французами. К тому же это избавляло от необходимости штурма мощной линии обороны французов — так называемой «линии Мажино», протянувшейся на много километров вдоль франко-германской границы. Первоначальные сомнения армейского верховного командования рассеялись после проведения обстоятельной репетиции на штабных картах и макетах местности нового, не лишенного импровизации плана генерала Эриха фон Манштейна. Офицер, амбициозность которого настолько раздражала генерала Гальдера, что тот решил перевести Манштейна в Штеттин на какую-то второстепенную должность, родился в 1887 г. и тесно сотрудничал с генералом Гердом фон Рунштедтом в разработке плана вторжения в Польшу. Одной из вторичных целей его нового плана было поставить перед группой армий Рунштедта как можно больше задач и, таким образом, обеспечить ей ключевую роль при захвате Франции. На встрече с Гитлером 17 февраля 1940 г. Манштейн доказал возможность тщательного планирования перехода основных моторизованных сил через Арденны. Первая группировка, выйдя к Ла-Маншу, отрезает силы союзников, а вторая, вторгнувшись в Бельгию и Голландию, вводит противника в заблуждение, заставляя его предположить наличие направления главного удара именно здесь. В результате британский экспедиционный корпус и французская армия фактически окружены с севера и юга и оттесняются к морю[193].

К началу мая дожди прекратились, в норвежской кампании отчетливо проявилась тенденция к скорому и победоносному ее завершению. Наступил долгожданный момент. 10 мая 1940 г. немецкие войска вторглись в Голландию, часть в виде сил десанта, а большинство по суше непосредственно из Германии. Голландская армия отступала, оторвавшись от англо-французских сил на юге. Разве могли несчастные 8 дивизий противостоять армии вторжения Гитлера? Варварская бомбардировка Роттердама 14 мая 1940 г., полностью разрушившая исторический центр города и вызвавшая огромные жертвы среди гражданского населения, окончательно убедила голландцев в необходимости капитуляции во избежание дальнейшего кровопролития. Так и произошло уже на следующий день. Королева Вильгельмина и правительство бежали в Лондон для продолжения борьбы по другую сторону пролива Ла-Манш. Одновременно с этим немецкие парашютисты и доставленный на планерах спецназ захватили ключевые пункты: мосты и защитные сооружения, блокировав главные подступы к Бельгии, чьи силы, будучи не в состоянии согласовать свои действия с британцами и французами, спешившими им на помощь, были быстро отрезаны. Нападение было внезапным и ужасающим. Уильям Ширер был поражен быстротой немецкого наступления. Прибыв в Бельгию с группой журналистов, Ширер своими глазами видел, что «Все рельсы вокруг покорежены, вагоны и локомотивы сброшены с путей» — результат бомбардировки силами люфтваффе железнодорожной станции в городе Тонгр. «Сам город полностью опустошен. Две-три голодные собаки печально обнюхивают развалины в поисках воды, пищи и своих хозяев»[194].

Далее он описывает беженцев на дорогах. «Беженцы устало плетутся по дороге, на руках у старух дети, их матери тащат семейные пожитки. Кому повезло, везут их на велосипедах. Настоящие счастливчики — на тележках. Их лица — изумленные, испуганные, застывшие от горя и страдания, но полны достоинства». Доехав до Лувена, Ширер увидел, что «Старинный университетский город, который немцы в порыве гнева сожгли в 1914 г., теперь снова в значительной степени разрушен. Таково первое впечатление, и оно просто ошеломляет. Квартал за кварталом — сплошные развалины. Все еще дымящиеся. Ведь город был взят только два или три дня назад.

Пробираемся через руины к университету, к университетской библиотеке. Она тоже была сожжена немцами в 1914 г. и восстановлена (и вновь заполнена книгами?) на пожертвования американских учебных заведений».

«Величественное здание библиотеки полностью выгорело. Руины все еще дымятся. Некоторые балки, на которых держится крыша, еще на месте. Фасад в тюдоровском стиле, почерневший от копоти, держится горделиво, но немецкий солдат подбежал предупредить меня, чтобы я слишком близко не подходил, потому что стены могут в любую минуту обрушиться. Но мы все-таки подошли вплотную.

Меня заворожили надписи на камнях. Некоторые я записал на клочке бумаги: «Школа Финна»; «Университет Рочестера»; «Академия Филипса»; «Эндовер»; «Университет Иллинойса»; «Американская ассоциация жещин-преподавателей университетов»; «Средние школы города Филадельфия в Пенсильвании». И так далее. Эти заведения и многие другие передали деньги на восстановление библиотеки. Я ищу знаменитую надпись, вокруг которой велось так много глупых споров (сегодня они уже не кажутся такими глупыми) между некоторыми американскими жертвователями и бельгийскими властями в ту пору, когда в 1925 г. я впервые приехал в Европу. Тогда здание только что отстроили. Не могу ее найти. Пытаюсь вспомнить точный текст и тоже не могу. Кажется, там было что-то вроде: «Разрушено германской яростью; восстановлено американским великодушием».

«А книги?» — спросил я у коменданта, который все больше производил на меня впечатление порядочного человека.

«Сгорели, — ответил он, — видимо, все»[195].

Наступление германских войск продолжалось, встречая ожесточенное сопротивление бельгийской армии. Имея в распоряжении всего 22 дивизии, бельгийские вооруженные силы оказали куда более достойный отпор, чем голландцы. Однако, невзирая на это, они были разгромлены. 28 мая 1940 г. бельгийский король Леопольд III, без каких-либо консультаций с британцами и французами, отдал приказ капитулировать. Наотрез отказавшись последовать в лондонское изгнание, Леопольд остался в оккупированной стране и до конца войны находился на положении интернированного[196].

Решение бельгийского короля капитулировать было в большой степени продиктовано развитием событий на юге страны. 10 мая 1940 г., т.е. в тот же день, когда германские войска вторглись в Бельгию и Голландию, крупные силы немцев начали скрытное продвижение через Арденны. Французы не сомневались, что окажут отпор немецкому вторжению. Перевооружение армии продолжалось, причем достаточно быстрыми темпами, и к началу 1940 г. французы располагали приблизительно 3000 современных и боеспособных танков (для сравнения немцы имели около 2500 танков, к тому же не столь совершенных) и приблизительно 11 000 артиллерийских орудий (немцы имели 7400). В целом, 93 французских и 10 британских дивизий противостояли в общей сложности 93 немецким дивизиям. К весне 1940 г. у французов было 647 самолетов-истребителей, 242 бомбардировщика и 489 разведывательных самолета на территории Франции; у британцев 261 истребитель, 135 бомбардировщиков и 60 разведывательных самолетов, что в общей сложности составляло 2000 боевых самолетов. Силы германских люфтваффе в указанный период имели приблизительно 3578 боевых самолетов, причем боеготовых, но если приплюсовать силы бельгийских и голландских ВВС, перевес складывался явно не в пользу рейха. Однако, несмотря на недавнюю поставку 500 современных американских самолетов, многие из французских машин были устаревшими, и ни британцы, ни французы не обладали теми навыками боевого применения авиации в роли средства поддержки наземных сил, какие немцы блестяще продемонстрировали в Польше. В результате действовавшие в Голландии, Бельгии и Франции немецкие пикирующие бомбардировщики сумели подавить зенитную оборону противника, разрушить его коммуникации и добиться тем самым полного превосходства в воздухе до того, как силы ВВС союзников соответствующим образом отреагировали. Кроме того, союзники по непонятным причинам держали часть самолетов в запасе, в то время как люфтваффе бросили для проведения операции практически весь боевой состав. Это была дерзкая игра, в ходе которой немцы потеряли не менее 347 самолетов, включая большинство десантных самолетов и планеров, ранее с успехом использованных в Голландии и Бельгии, но в итоге немцы выиграли[197].

В целом, французская разведка оказалась не в состоянии установить дату немецкого вторжения. Кое-какая информация о военных приготовлениях имелась, но она оставалась разрозненной, и никто не удосужился систематизировать и проанализировать ее с целью создания объективной картины обстановки. Французские генералы пребывали в уверенности, что у немцев все еще в ходу захваченные ранее планы. До сих пор следуя концепциям Первой мировой войны, французское командование не сумело предугадать, насколько быстро и далеко способны продвинуться немецкие бронетанковые дивизии. А между тем, со времен траншейной войны 1914—1918 гг. успели появиться такие принципиально новые виды вооружений, как авиация и танки, что не могло не изменить самого характера войны. Отныне выигрывал тот, кто решительно и без промедлений наступал, бросая в бой авиацию и танковые клинья. Расположившись далеко за линией фронта, якобы в целях обеспечения лучшего обзора, французские генералы стали заложниками ненадежных линий коммуникаций и не торопились реагировать на стремительно менявшуюся обстановку. 57 дивизий были вскоре сосредоточены для отражения германского удара с территорий Голландии и Бельгии. Однако немцы бросили на упомянутый участок всего 29 дивизий, а пока французы размещали одну за другой свои 36 дивизий вдоль линии Мажино, немцы перебросили туда лишь 19 дивизий. Наиболее мощная немецкая группировка, 45 дивизий, включая элитные части, лучше остальных вооруженные и обученные, была готова к предстоящему прыжку через Арденны. Неудивительно, что, по крайней мере на начальном этапе, французы сумели организовать довольно сильную оборону на севере, отбросив немцев после первого в военной истории танкового сражения под Аннюром. Но все решалось южнее, где генерал Эвальд фон Клейст возглавлял мощнейший кулак наступления — 134 000 солдат, 1222 танка, 545 единиц другой бронетехники и почти 40 000 грузовиков и автомобилей, проведя их через узкие лесистые долины Арденн, в результате чего возникла «самая большая автомобильная пробка, когда-либо происходившая на территории Европы к тому времени»[198].

Замысел этот был чреват риском, и немалым. У немцев практически не оставалось резервов. В случае неудачи их ждали разгромные контрудары противника. Как писал в своем дневнике Фёдор фон Бок, самый компетентный, хотя и склонный к консерватизму генерал, командовавший группой армий «Б», действовавшей в Арденнах: «С подобным вариантом проведения операции я согласиться не могу, поскольку она обречена на пробуксовку, если, конечно, французы, не совсем лишились рассудка»[199].

Но немцам сопутствовала удача. Мучительно медленно, с бесконечными остановками четыре колонны, каждая без малого 400 километров в длину, ползли по узким дорогам к Маасу. Вдоль колонны носились на легких самолетах регулировщики с тем, чтобы определить места возможных заторов. Танки зависели от бензозаправщиков, которые спешно перебрасывались далеко вперед на заранее определенные участки пути. Все боевые расчеты и водители трое суток не знали отдыха и держались разве что за счет выдаваемых медиками возбуждающих средств. В случае воздушной атаки колонны бронетехники оказались бы предельно уязвимы. И все же этого удалось избежать, поскольку союзники никак не желали видеть в них основные силы противника. Выйдя к Маасу 13 мая 1940 г., немецкие части попали под обстрел. Это была первая попытка французов остановить их. Клейст вызвал около 1000 самолетов люфтваффе для нанесения бомбовых ударов по позициям французов. Накатываясь волнами, самолеты в течение 8 часов обрабатывали французов, вынуждая их искать убежища и сводя на нет боевой дух солдат. Немцы сбросили на воду реки сотни резиновых шлюпок и в трех местах благополучно форсировали Маас, прорвав французскую линию обороны и создав плацдарм на левом берегу, что дало возможность саперам навести понтонный мост, по которому немецкие танки переправились на другой берег[200].

Это был решающий прорыв. Правда, немецкие силы по-прежнему оставались уязвимы в случае контратак противника, но французы замешкались, так и не успев отреагировать на изменение обстановки, а потом, убедившись, что Клейст, вместо того чтобы развернуть силы на восток и атаковать линию Мажино с тыла, как ожидалось, развернул свои части на запад, направившись в знаменитый созданный Манштейном «серп», предназначенный для сковывания сил союзников в Бельгии и принуждения их атаковать наступавших с севера немцев, чтобы потом совместными усилиями сбросить союзников в море. Выйдя к Маасу, французы в значительной степени превосходили немцев по числу введенных в бой танков. Но баки многих машин были пусты, и в результате немцам не составило труда вывести их из строя. Авиация союзников была сосредоточена слишком далеко, в центральной и северной части Бельгии, а когда наконец прибыла, так и не сумела определить наземные цели для атаки. Следует отметить, что союзники понесли серьезные потери в воздухе от слаженно действовавшей системы войсковой ПВО: британцы потеряли 30 бомбардировщиков из 71 машины. А тем временем немецкие танки по равнинной местности бодро продвигались на запад. Случалось, что командующие немецкими танковыми подразделениями в задоре наступления все дальше и дальше отрывались от главных сил, действуя вразрез с распоряжениями своих куда более осмотрительных командиров. Французские войска на марше были поражены тем, что немцы успели так далеко продвинуться на запад. Французское верховное командование было в растерянности. В штабах рыдали генералы, узнавшие о скорости и успехе немецкого наступления. Утром 15 мая 1940 г. премьер-министр Франции Поль Рейно созвонился с Черчиллем. «Мы разгромлены», — сообщил он. Французы сами лишили себя резервов, бросив в сражение за Бельгию все имевшиеся в их распоряжении силы. 16 мая 1940 г. Черчилль прибыл в Париж на экстренное совещание с французским правительством. «На лицах всех читалось глубокое уныние», — писал он впоследствии. Главнокомандующий вооруженными силами Франции генерал Морис Гамелен, не скрывая отчаяния, признал, что не смог организовать контратаку: «относительная малочисленность войск, относительная слабость вооружений, слабость методов управления войсками», пояснил генерал, беспомощно пожимая плечами, как позже отмечал Черчилль[201].

19 мая 1940 г. Рейно освободил Гамелена от занимаемой должности. За Гамеленом прочно укрепилась репутация человека весьма осторожного, и теперь пресловутая осторожность вышла боком главнокомандующему. На смену Гамелену пришел генерал Максим Вейган, всеми уважаемый ветеран Первой мировой войны, ушедший в отставку еще в 1935 г. Но было уже слишком поздно. На следующий день первые немецкие танки вышли к проливу Ла-Манш. Союзнические армии в Бельгии теперь были окружены немецкими частями с трех сторон, не считая моря. Вейган решил, что натиск немецких танков можно остановить нанесением одновременных ударов с севера и юга, но вскоре стало ясно, что ситуация уже приобрела необратимо хаотический характер, и ни о каких ударах или контрударах говорить не приходилось. На встрече с бельгийским монархом Вейган понял, что король Леопольд уже смирился с поражением. Никакой связи между британскими и французскими войсками не существовало. Все попытки определить местонахождение главнокомандующего британскими силами лорда Горта оставались тщетными. Французский генерал, командующий северной группировкой сил, погиб в автокатастрофе, а заменить его было некем. Запланированный контрудар благополучно потонул в океане путаницы взаимных обвинений. Британцы поняли несостоятельность французов, французы — ненадежность британцев. С капитуляцией Бельгии 28 мая обстановка лишь ухудшилась. Услышав о том, что бельгийцы сложили оружие, Рейно, как говорили, «побелел от гнева», а Дэвид Ллойд Джордж, бывший во время Первой мировой войны премьер-министром Великобритании, писал, что будет очень трудно «отыскать пример большего вероломства и трусости, чем поведение короля Бельгии». И когда три танковые группировки германских сил двинулись с севера и запада для соединения с четвертой, наступавшей через Бельгию с восточного направления, британцы и французы отступили к порту Дюнкерк[202].

В день, когда Гамелена отправили в отставку, британское правительство, предвидя именно такой ход событий, приступило к подготовке эвакуационного флота, собрав все имевшиеся в наличии надводные суда, военные и гражданские, независимо от тоннажа и назначения для вывоза остававшихся в Бельгии сил. Под обстрелами и бомбардировками немецких пикирующих бомбардировщиков 860 судов, из них приблизительно 700 британских, сумели пробиться к побережью в районе Дюнкерка, забрать на борт почти 340 000 солдат и доставить их в Англию. Но если бы не Гитлер, отдавший приказ остановить наступление, спастись удалось бы куда меньшему числу. Но Рунштедт все же сумел довести до понимания фюрера, что измотанным в боях войскам необходима передышка перед решающим броском на Париж. Ни командующий армией Браухич, ни командующий группой армий «Б» Фёдор фон Бок, действовавшей на северном фронте, не могли понять этого. Бок как раз убеждал Браухича в необходимости срочно продолжить наступление: «У Дюнкерка до сих пор продолжается эвакуация англичан! И когда мы доберемся туда, их уже и след простынет! Приостановление наступления танковыми частями — непростительная ошибка!»[203] Однако Гитлер поддержал Рунштедта, видящего в этом возможность лишний раз утереть нос своему генералитету, осадив его. Когда Браухич все же убедил Гитлера продолжить наступление, эвакуация шла полным ходом, и немцам приходилось уже с трудом отражать ожесточенное сопротивление французов и англичан. Вот что с очевидным раздражением писал фон Бок в своем дневнике 30 мая 1940 г.: «Мы продолжаем наступать. Бои идут тяжелые, англичане яростно сопротивляются, мои дивизии на последнем издыхании».

Сражение приближалось к концу, и Бок совершил поездку на фронт. Он был весьма удивлен количеством бетонных убежищ и проволочных заграждений на подступах к Дюнкерку и встревожен качеством вооружения противника:

Два дня спустя Дюнкерк наконец пал. 40 000 солдат, главным образом, из французского арьергарда не успели эвакуироваться и оказались в немецком плену. Вейган обвинял в этом британцев, мол, они бросили остававшиеся войска на произвол судьбы, хотя на самом деле эвакуация фактически продолжалась еще в течение двух дней после того, как последние британские солдаты покинули побережье. В любом случае, решение французов сформировать арьергард было естественным, принимая во внимание их запоздалое прибытие в зону боевых действий. Однако Вейган резко критиковал отказ Черчилля послать больше самолетов или войск на защиту Франции. Британцы, в свою очередь, столкнувшись с угрозой нехватки сил для защиты Британских островов вследствие отправки живой силы и авиации во Францию, обвиняли во всех бедах французский генералитет и политиков, считая их излишне эмоциональными, несостоятельными и склонными к пораженчеству. Британские генералы не рыдали в штабных кабинетах, хотя и оказались в очень непростой ситуации. В общем, отношения между двумя союзными государствами достигли едва ли не критической черты, и потребовалось время, чтобы они снова пришли в норму[205].

После перегруппировки, довооружения и отдыха немцы стали продвигаться на юг. Их группировка насчитывала 50 пехотных и 10 основательно потрепанных бронетанковых дивизий. Им противостояли 40 французских пехотных дивизий и остатки их трех бронетанковых дивизий. 6 июня 1940 г. немецкие войска форсировали Сомму. Три дня спустя они были в Руане. Французское правительство рассредоточилось в нескольких замках в сельской местности южнее Парижа, где линии связи не всегда функционировали исправно, поскольку телефоны были явлением отнюдь не повсеместным, а отправка делегатов связи затруднялась забитыми колоннами беженцев шоссейными дорогами. 12 июня 1940 г. на первой встрече со дня отъезда из Парижа Вейган заявил потрясенным министрам, что дальнейшее сопротивление бесполезно и настало время просить немцев о перемирии. По мнению Вейгана, британцам ни за что не удержать остров в случае немецкого вторжения в Великобританию, таким образом, эвакуировать французское правительство в Лондон утрачивает смысл. Кроме того, Вейган, как и растущее число остальных генералов, склонялся к мысли, что в разгроме страны виноваты не военные, а именно политики. Отсюда долг армии — заключить почетный мир с противником. Только таким образом можно предотвратить анархию и революцию, которая непременно вспыхнет во Франции, как это уже однажды произошло после поражения во франко-прусской войне в 1870 г., и взять на себя поддержание порядка в разоренной стране. Герой сражения Первой мировой войны под Верденом престарелый маршал Филипп Петен был предложен Рейно в статусе номинального главы Франции. «Я не покину Францию, — заявил он, — и разделю выпавшие на долю ее сынов и дочерей страдания. Возрождение Франции станет плодом этих страданий... Я считаю перемирие необходимым условием для сохранения Франции»[206].

16 июня 1940 г., когда правительство возобновило работу в Бордо, Рейно, оказавшись в изоляции (никто из членов оппозиции не поддержал его), вынужден был уйти в отставку с поста премьер-министра. Его сменил маршал Петен. 17 июня 1940 г. новый французский лидер объявил по государственному радио о том, что пришло время прекратить вооруженное сопротивление и начать мирные переговоры. За время конфликта погибло и пропало без вести около 120 000 французских солдат (наряду с 10 500 голландскими и бельгийскими и 5000 англичан). Это говорило о том, что многие по велению сердца оказали отпор врагу, опровергая своим героизмом миф об уничтожении французской национальной гордости политикой, проводимой в 1930-х гг. Однако после обращения к нации маршала Петена у многих опустились руки. Половина полуторамиллионной французской армии добровольно сдалась в плен немцам. Солдаты, которые рвались в бой, зачастую подвергались нападению гражданского населения. Консерваторы, как Петен, ненавидевшие демократические институты Третьей республики, не собирались их защищать ценой своей жизни. Многие из них не скрывали своего восхищения Гитлером и в приходе Гитлера видели возможность перекроить Францию по примеру Германии. И эта возможность вскоре им предоставилась[207].

Тем временем Франция погружалась в пучину хаоса. Гигантский по масштабам исход населения устремился на юг страны. Русская писательница-эмигрантка Ирина Немировская, сбежавшая от большевистской революции во Францию в 1917 г. в возрасте четырнадцати лет вместе с отцом-евреем, описывает «огромное количество людей, тащившихся по пыльным дорогам»; те, кому повезло, «толкали перед собой тачки со скарбом, детские коляски...»[208]. Натужно гудя по забитым дорогам, тщетно пытались пробраться автомобили. Из Парижа проистекала бесконечная, медленно несущая людские воды река: автомобили, грузовики, телеги, велосипеды. Дело в том, что на случай немецкого вторжения не существовало никаких официальных планов эвакуации. В памяти французов были еще свежи злодеяния немцев времен Первой мировой войны 1914—1918 гг. Ширились слухи об ужасающих последствиях бомбардировок с воздуха — все это лишь нагнетало массовую истерию. Пустели целые города: население Лилля, по некоторым данным, всего за несколько дней уменьшилось вдесятеро — с 200 000 до 20 000, Шартра — с 23 000 до 800 человек. Мародеры врывались в магазины и лавки и брали, что хотели. Весь юг Франции был переполнен беженцами. Население Бордо, насчитывавшее перед войной 300 000 жителей, удвоилось за считанные недели, а 150 000 человек прибыли в По, в котором ранее проживало лишь 30 000 человек. В целом, с начала немецкого вторжения родные места покинули от 6 до 8 миллионов французов. Все общественные структуры и институты рухнули, не выдержав такого наплыва обездоленных людей. Лишь много позже, да и то постепенно, люди стали возвращаться в свои дома. Деморализация оказала разрушительный эффект на французскую политическую систему, не выдержавшую столь серьезного испытания.

Войдя в Париж 14 июня 1940 г., немцы обнаружили столицу полупустой. Вместо обычной какофонии автомобильных клаксонов отовсюду слышалось мычание и блеяние голодной скотины, брошенной в городе крестьянами, устремившимися дальше. Повсюду во Франции немецкие войска видели опустевшие города и деревни. Воистину рай для мародеров! «Здесь все что угодно бери — не хочу!» — так писал некий Ганс Мейер-Велькер 12 июня 1940 г. Далее он рассказывает:

Казалось, унижение Франции достигло кульминационного момента. Но немцам этого было мало. По личному распоряжению Гитлера отыскали тот самый железнодорожный штабной вагон главнокомандуюшего вооруженными силами союзников в годы Первой мировой войны маршала Фоша, в котором 11 ноября 1918 г. было подписано перемирие. Ныне вагон был выставлен в здании музея.

Но стены оказались не помехой — взорвав их, немцы по рельсам оттащили вагон прямиком в Компьенский лес — место подписания Акта о перемирии. Уильям Ширер пишет: «Я вижу в бинокль, что фюрер останавливается, бросает взгляд на монумент и изучает флаги рейха с большими свастиками посередине. Затем он медленно направился в нашу сторону, к маленькой поляне в лесу. Я наблюдал за выражением его лица. Оно было важным, серьезным, но все-таки отражало жажду мести. Его пружинистая походка символизировала триумфатора-завоевателя, покорителя мира. Было в выражении его лица и еще нечто такое, что трудно описать. Какое-то мелочное внутреннее удовольствие от присутствия при этом великом повороте судьбы — повороте, который он сам и совершил.

Теперь он подходит к маленькой лесной поляне. Останавливается и неторопливо осматривается вокруг. Поляна эта круглая, диаметром около двухсот ярдов, и спланирована как парк. Ее окружают кипарисы, за ними высятся огромные лесные вязы и дубы. В течение двадцати двух лет это место было одной из национальных святынь Франции».

В соответствии с подписанным соглашением все боевые действия были прекращены с утра 24 июня 1940 г. Франция была разделена на две зоны: оккупационную на севере и западе, и так называемую «свободную», имевшую номинальный статус государства на юге и востоке, управляемую из курортного городка Виши марионеточным правительством во главе с маршалом Петеном[210].

Германские вооруженные силы одержали самую крупную в истории победу. Эта победа обошлась им на удивление дешево — 50 000 убитых и пропавших без вести. В плен было взято беспрецедентное количество солдат и офицеров противника — около полутора миллионов. Триумф убедил Гитлера и его генералитет, что подобная тактика принесет плоды и в будущем, а именно, на следующий год, во время вторжения в Советский Союз[211]. Но теперь заклятый враг Германии — Франция — был поставлен на колени. Позор Версаля был отомщен. Гитлера переполнял восторг. На рассвете 28 июня 1940 г. он без излишней огласки отправился в Париж, прихватив с собой своего «придворного» архитектора Альберта Шпеера и скульптора Арно Брекера. Краткая поездка носила чисто экскурсионный характер. Все трое посетили Гранд-Опера, здание которой по этому случаю сияло декоративной подсветкой, Эйфелеву башню, на фоне которой снялись, и прошлись по кварталу искусств Монмартру. «Я всю жизнь мечтал увидеть Париж, — признался тогда Гитлер Шпееру. — И не могу описать, как счастлив, что эта мечта осуществилась». Переполняемый радостью фюрер в припадке откровения заявил архитектору, что подумывал и о том, чтобы стереть этот город с лица земли. Но потом они со Шпеером решили, что после грядущей перестройки Берлина, который собирались переименовать в новую столицу «Германия», Париж будет лишь ее жалкой копией. Так что, к чему разрушать?

Больше Гитлер в столицу Франции не показывался. И вообще, парад победы уместно проводить в родной столице. 6 июля 1940 г. Берлин утопал в цветах — тысячи восторженных его жителей высыпали на улицы города с букетами в руках — путь, по которому проезжал Гитлер, до самой имперской канцелярии был усыпан ими. После прибытия туда скандирующая толпа одуревших от восторга немцев неоднократно требовала «спасителя нации» на балкон. Как отмечал Уильям Ширер, когда было объявлено о вторжении во Францию, особого восторга немцы не выразили. Охваченных патриотическим порывом толп перед зданием имперской канцелярии, как это приличествует случаю, не было. «Странным выглядит безразличие людей перед лицом этого решительного поворота в войне. Большинство немцев, с которыми я сегодня встречался, не считая официальных лиц, погрузились от полученных новостей в глубокую депрессию», — писал он 11 мая 1940 г. Как и во время предшествующих международных кризисов, население рейха было обеспокоено возможной поддержкой со стороны сил союзных держав и, как следствие, бомбовыми ударами по городам Германии. Но та легкость или даже непринужденность, с которой Гитлер одержал убедительную победу над извечным врагом, вызвала небывалый наплыв чувства национальной гордости, быстро перешедшее в эйфорию. Весьма типичной для того времени была реакция студентки Мюнхенского университета Лоры Вальб, 1919 г. рождения, жительницы городка земли Рейнланд-Пфальц. «Разве это не великий триумф?» — риторически вопрошала девушка в дневниковой записи от 21 мая 1940 г. Естественно, все достижения приписывались исключительно Гитлеру и только ему: «Только теперь мы в полной мере можем оценить величие нашего фюрера. Он доказал свой гений и как государственный деятель, и как полководец... С таким фюрером эта война обречена на победу! Все твердо убеждены в этом»[212].

«Восхищение успехами немецких войск безгранично, — сообщала Служба безопасности СС 23 мая 1940 г., — и теперь это чувствуют даже те, кто выражал скептицизм в начале кампании»[213]. Капитуляция Бельгии, говорилось далее в сообщении, «вызвала огромный энтузиазм повсюду», а вход немецких войск в Париж «вызвал невиданное ранее воодушевление среди населения во всех частях рейха. Люди на улицах не скрывали чувств, выражая радость»[214]. «Ликованию, — сообщалось в донесении от 20 июня 1940 г., — просто нет границ, и каждое новое событие вызывает еще больший восторг населения»[215]. Заявление Петена о том, что французы выбросили белый флаг, вызвало стихийные демонстрации на городских улицах и площадях многих немецких городов. «Ветераны Первой мировой войны были поражены нашей молниеносной победой. Даже лица, настроенные против режима, не скрывали чувства гордости, и атмосфера всеобщего ликования заставила их позабыть о своих оппозиционных устремлениях», — продолжает дальше составитель отчета СД. Офицер вермахта, католик по вероисповеданию Вильм Хозенфельд, настолько критически настроенный по отношению к немецкой политике в Польше, что даже писал своей жене однажды, что «я иногда стыжусь того, что я — немецкий солдат»[216], даже он не остался равнодушным к победе над Францией: «Мой мальчик, — писал он сыну 11 июня 1940 г., — ну, как не испытывать счастья от сознания, что ты — участник этих событий!»[217] В Гамбурге консервативно настроенная школьная учительница Луиза Зольмиц разделила чувство всеобщего восторга: «Великий, великий день для немцев, — записала она в своем дневнике 17 июня 1940 г., прослушав по радио сообщение о заявлении Петена о перемирии. — Нас всех переполняет счастье и энтузиазм. Победа ознаменовала новый этап в национальной истории, завершение многолетних чаяний нашего народа». По сравнению с этим ежедневные описания невзгод военного времени, доминировавшие до этого в ее дневнике, разом испарились. Лишь преследования, которым она подвергалась вместе со своим мужем-евреем, несмотря на статус так называемого «привилегированного смешанного брака», слегка омрачали ее безудержный оптимизм: «Успехи настолько величественны, настолько ярки, что тени, отброшенные их светом, выглядят куда более угрожающими и мрачными»[218].

Завоевание Франции ознаменовало кульминационный пункт популярности Гитлера в Германии за весь период его пребывания у власти с 1933 по 1945 г. Теперь немцы не сомневались, что запросит пощады и Великобритания и что война к концу лета закончится. Однако вопрос, а что дальше, остроты не терял. Кроме того, отношение Гитлера к британцам было весьма неоднозначным. С одной стороны, он восхищался Британской империей, и в 1930—1940-е гг. остававшейся самой крупной державой в мире, занимавшей огромную территорию по всему земному шару. Он расценивал англичан как «англосаксонских братьев» немцев, которых, в конце концов, сама «расовая логика» побудит действовать сообща с ними. С другой стороны, он понимал, что самые видные и влиятельные британские политики расценивали ведомую им Германию как серьезную угрозу империи, которая должна была быть устранена, чего бы это ни стоило. В сентябре 1939 г. именно эти политики склоняли британского премьер-министра Невилла Чемберлена объявить Германии войну сразу же после вторжения в Польшу. Гитлер осознавал и то, что многие ведущие фигуры в лагере консерваторов, в частности министр иностранных дел Великобритании лорд Галифакс, до сих пор не исключал мирного разрешения конфликта и всеми способами пытался переубедить их и склонить к мирным переговорам. В первые месяцы войны политика Гитлера в отношении Великобритании колебалась между агрессией и примирением. Даже после назначения Черчилля премьер-министром, когда вероятность заключения сепаратного мира значительно уменыии-лась, Гитлер не терял надежды на мир с англичанами, втайне продолжая готовить планы вторжения на остров, если мира все же не удастся добиться[219].

Министр иностранных дел рейха Риббентроп ратовал за вторжение. После победы над Великобританией он рассчитывал усадить на трон прежнего короля Эдварда VIII, которого вынудили отречься от престола в 1936 г. в пользу его младшего брата, когда экс-монарх, объявив о своем намерении жениться на разведенной американке, отправился в изгнание уже как герцог Виндзорский. Вскоре после отречения герцог посетил Германию и даже, как поговаривали, не побрезговал засвидетельствовать свое почтение нацистам, выбросив вперед правую руку. Он неоднократно подчеркивал свое позитивное отношение к проводимой в Германии нацистской политике. К 1940 г. он без обиняков заявлял, что-де Великобритания фактически проиграла войну и пришло время заключать мир с нацистами. В начале лета 1940 г. герцог с супругой проживали в Португалии, и Риббентроп поручил Вальтеру Шелленбергу, офицеру внешней разведки СС, уже положительно зарекомендовавшему себя при проведении операции на голландской границе в Венло, похитить чету и через Испанию доставить ее в Германию. Преследуя свои цели, Риббентроп в то же время опасался, что похищение герцога Виндзорского осложнит заключение сепаратного мира с Великобританией. Суть плана нацистов состояла в том, чтобы убедить герцога и его супругу, что им якобы грозит опасность быть похищенными или даже убитыми сотрудниками британской секретной службы, дабы они не перешли на сторону немцев. Тайком от Франко немцы сумели завербовать нескольких агентов из числа испанских фашистов, что само по себе не могло бы не отразиться крайне негативно на отношениях формально нейтральной Испании и Великобритании в случае, если бы этот факт получил огласку. В задачу этих наймитов входило убедить герцога и его супругу, едва те окажутся на территории Испании, что им, дескать, грозит опасность. Естественно, что эти планы увязли во внутренних разногласиях, раздиравших Германию, и ни Шелленбергу, ни другим недругам Риббентропа не было никаких оснований преподносить столь ценный подарок презираемому имперскому министру иностранных дел. В конце концов, Черчилль принял соломоново решение, назначив герцога Виндзорского генерал-губернатором Багамских островов, и тот оказался за много тысяч миль от интриг. Шеф Вальтера Шелленберга Рейнгард Гейдрих поздравил молодого и многообещающего офицера разведки с удачно проведенным ходом в деле дискриминации Риббентропа, вновь выставив напоказ полную некомпетентность последнего на дипломатическом поприще[220].

Тем временем Гитлер интенсивно обсуждал с генералами и адмиралами вопросы практической осуществимости вторжения на Британские острова. Немецкий флот понес тяжелые потери в ходе норвежской кампании. Было потоплено 3 крейсера и 10 эсминцев, кроме того, 2 тяжелых крейсера и один линкор были серьезно повреждены и небоеготовы. Летом 1940 г. адмирал Редер располагал всего 1 тяжелым и 2 легкими крейсерами и 4 эсминцами. Это было ничтожно мало для установления контроля над проливом Ла-Манш, обороняемым 5 линкорами Королевского флота, 11 крейсерами и 30 эсминцами; кроме того, им на помощь в любой момент могли подойти силы, базировавшиеся в Гибралтаре[221]. Ко всему прочему, немцы так и не сумели включить в состав своих ВМС французские корабли после капитуляции Франции. 3 июля 1940 г. в ходе смелой операции, поразившей даже французов, британские суда атаковали французскую военно-морскую базу в Мерс-эль-Кебире под Ораном, в контролируемом французами Алжире, выведя из строя большое число военных кораблей. Следует отметить, что погибло 1250 французских моряков. Великобритания решилась на этот шаг ради того, чтобы французский флот не достался немцам. Редер, таким образом, остался, по сути, ни с чем — с уже перечисленными выше силами. Оставалось хотя бы обеспечить себе превосходство в воздухе над акваторией Ла-Манша, уничтожив Королевские ВВС. Только таким образом можно было нейтрализовать британские военно-морские силы[222].

16 июля после долгих раздумий Гитлер все же подписал директиву о вторжении, но только «в случае необходимости», а уже три дня спустя, на намеренно-помпезно обставленном заседании рейхстага он в своей речи повторил уже не раз им высказанное предложение жить в мире с британцами. Впрочем, инициатива Гитлера не оговаривала конкретных условий, да и была с ходу отвергнута правительством Черчилля. Слушая по радио вместе с группой военных и гражданских официальных лиц новости об отказе британцев принять предложение Гитлера, Уильям Ширер был поражен тем, как были шокированы британцы. Как он отмечает: «Сидевшие в комнате офицеры верховного командования и чиновники из различных министерств не верили ушам. Один из них выкрикнул мне: «Вы что-нибудь понимаете? Вы в состоянии понять этих английских идиотов? Отвергать мир сейчас?» Я только хмыкнул неопределенно. «Они с ума сошли», — сказал он». «Немцы, с которыми я общался, — продолжает он в записях следующего дня, — просто не могут ничего понять. Они хотят мира. Им не нужна еще одна зима, подобная прошлой. Они ничего не имеют против Англии, несмотря на всю провокационную пропаганду. (Подобно слишком большой дозе лекарства, она перестает действовать.) Немцы считают себя победителями. Они думают, что смогут одолеть и англичан тоже, если дело дойдет до выяснения отношений. Но они предпочитают мир»[223]. У части немцев отказ британцев принять мирные предложения вызвал раздражение, порожденное разочарованием в том, что война никак не может завершиться. «Я еще никогда в жизни не испытывала такой жуткой ненависти, — писала уже знакомая читателю студентка Лора Вальб в своем дневнике 17 июня 1940 г., — но мне сейчас хочется только одного: чтобы наш фюрер на сей раз не был настолько гуманным, он должен преподать англичанам серьезный урок — ибо они, и только они, ответственны за все беды и страдания, выпавшие на долю стольких людей»[224].

Гитлер все еще надеялся, что Черчилля сместят адвокаты сепаратного мира из его же правительства. В действительности, однако, ничего подобного произойти не могло. Не только Черчилль, но и члены его кабинета понимали, что мир с Германией, теперь доминирующей в Западной Европе, лишь даст ей возможность еще шире распространить свое влияние на внутреннюю политику Великобритании, еще более ужесточить свою и без того бесчеловечную политику в отношении евреев. Это означало также открытую поддержку британского аналога норвежского Квислинга — профашистского деятеля Освальда Мосли и, в конечном счете, подрыв британской независимости, в особенности в случае победы Германии над Советским Союзом. Все новые и новые «мирные инициативы» Гитлера, как это уже доказали события в Чехословакии, лишь разжигали аппетиты фюрера, и к июлю 1940 г. лишь немногие британские политические деятели питали на этот счет иллюзии[225].

И Гитлер с очевидным для его окружения нежеланием начал приготовления к вторжению в Великобританию или операции «Морской лев». Флот, или 2000 плоскодонных речных барж, собрали в портах Ла-Манша и Северного моря. Большинство упомянутых барж совершенно не годились для проведения морских операций, разве что в условиях полного штиля; тем не менее усиленно проводились маневры, вдоль побережья Ла-Манша даже были установлены особые знаки, указывавшие солдатам, на какую баржу садиться. Вальтер Шелленберг на случай оккупации Британии подготовил специальный справочник для немецких войск и гражданских должностных лиц с перечислением всех британских учреждений[226]. Армейский генералитет был преисполнен скептицизма. Флот, предупредил Редер, не будет готов до середины сентября 1940 г., и это самое раннее, но лучше всего дождаться мая 1941 г. Начальник Генштаба Франц Гальдер вел бесконечные споры с флотскими разработчиками операции относительно выбора места высадки. Если армия выступала за высадку широким фронтом для достижения максимального военного превосходства, то флот, напротив, желал высадки на узком участке с тем, чтобы минимизировать опасность контратаки противника — Королевских ВМС. Но в любом случае в целях обеспечения беспрепятственного вторжения необходимо было уничтожить британские ВВС. И 1 августа 1940 г. Гитлер подписал приказ о нанесении ударов с воздуха по Великобритании. События в Норвегии и Франции вселили в него веру, что одновременный удар с моря и воздуха в принципе осуществим, поскольку явное превосходство в воздухе люфтваффе сомнений не вызывало. Контролировавшие воды пролива Ла-Манш и Северного моря британские корабли могли бы послужить серьезным препятствием для сухопутной операции, однако без поддержки сил авиации корабли Королевского флота, разумеется, станут легкой добычей для немецких пикирующих бомбардировщиков[227].

С 5—6 июня 1940 г. немецкие самолеты уже наносили удары с воздуха по территории Великобритании, правда, носившие ограниченный характер. Более серьезные операции начались с 10 июля, а после 18 августа 1940 г. они приняли характер широкомасштабных. И хотя немцы бомбили не только Лондон, но и другие города, главной их целью с середины августа были аэродромы Командования истребительной авиацией Королевских ВВС. Вопреки британскому мифу о «малочисленности» силы англичан и немцев были примерно равны: в середине августа 1940 г. Королевские ВВС располагали 1379 британских летчиков-истребителей, находившихся в состоянии готовности к вылету в любой момент, по сравнению с приблизительно 870 немецкими пилотами, хотя, конечно, британские летчики были размещены по всей стране, в то время как немцы сосредоточили силы вдоль побережья Ла-Манша. Немецкие бомбардировщики зависели от самолетов-истребителей сопровождения и не были приспособлены для отражения атак английских истребителей, да и по части маневренности оставляли желать лучшего. Британцы развернули два укомплектованных самыми скоростными и новейшими на тот период истребителями в мире «Харрикейн» и «Спитфайр», лихорадочными темпами выпускавшимися на авиапредприятиях Великобритании. Они утюжили воздух в ожидании появления немцев благодаря радарным установкам, позволявшим обнаруживать воздушные цели на довольно большом расстоянии, и тысячам постов воздушного наблюдения, оповещения и связи, размещенным вдоль побережья Ла-Манша. Таким образом, немцам так и не удавалось воспользоваться фактором внезапности для нанесения ударов по аэродромам британцев.

И по мере того как в небе над юго-восточной частью Англии разворачивалась настоящая воздушная баталия, постепенно становилось ясно, что немцам поставленной цели не достичь. Хотя основной немецкий самолет-истребитель конструкции Мессершмитта Me. 109 и превосходил по ряду показателей британские эквиваленты на высотах свыше 6500 метров, упомянутые преимущества этих истребителей сходили на нет из-за необходимости защищать бомбардировщики. Однако на малых высотах «Спитфайры» и «Харрикейны» были более маневренны. Другой самолет Мессершмитта Me.110, тяжелый истребитель, специально предназначенный для сопровождения бомбардировщиков, был еще менее приспособлен для ухода от стремительных атак британских истребителей. Вообще, немецкие люфтваффе, всегда обеспечивавшие поддержку с воздуха наземных сил, с трудом адаптировались к задаче сопровождения бомбардировщиков. Аэродромы, с которых осуществлялись боевые вылеты, немцам приходилось оборудовать наспех в только что захваченных областях северной Франции, что значительно усложняло войсковое снабжение и удлиняло сроки ремонта вышедшей из строя авиатехники. По-видимому, британские и немецкие летчики-истребители не уступали друг другу по части боевой выучки. Но имелась еще одна особенность — если британский самолет оказывался подбит, его пилот смело мог выброситься с парашютом: он воевал над своей территорией. В этом смысле немцам приходилось сложнее — им грозил плен. Исход битвы нетрудно определить по числу подбитых самолетов: в период с 8 по 31 августа 1940 г. было сбито около 900 немецких самолетов, включая, по крайней мере, 443 самолета-истребителя. Для сравнения: за период с 6 по 2 сентября было подбито всего 444 британских самолета. У британцев не возникало трудностей с компенсацией потерь в боях; на 6 сентября 1940 г. они располагали 738 «Хар-рикейнами» и «Спитфайрами» против 672 машин на 23 августа. К началу сентября у британцев было более чем в 2 раза больше подготовленных летчиков, чем в люфтваффе[228]. Что немаловажно: производство самолетов в Германии существенно отставало от британского. Сразу же после аншлюса немцами Австрии в апреле 1938 г. британское правительство сумело ускорить выпуск новой авиатехники и в течение двух последующих лет выпустить 12 000 новых боевых самолетов. Ко второй половине 1940 г. англичане производили вдвое больше истребителей, чем немцы[229].

И все же немецкие командующие люфтваффе, в особенности две самых значительных фигуры: генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг и бывший командующий «Легионом Кондор», воевавший в Испании, генерал-фельдмаршал Гуго Шперрле, придерживались в корне иного мнения относительно исхода «Битвы за Англию». По имевшимся сведениям британцы потеряли до 50% истребителей, в то время как люфтваффе — лишь 12%, или, если считать по числу самолетов, 791 английский истребитель против 169 немецких. Большинство пилотов люфтваффе были убеждены в победе. Уже 17 августа 1940 г. Уильям Ширер в частной беседе с летчиком-истребителем, летавшим на Me. 109, в бельгийском кафе поинтересовался мнением пилота. Молодой человек не без хвастовства заявил напрямик: «Знаете, это дело двух недель — покончить с Королевскими ВВС. Через две недели у англичан не останется самолетов. Поначалу, дней десять назад, они доставляли нам много хлопот. Но на этой неделе их сопротивление все слабее и слабее. Например, вчера я практически не видел в воздухе английских истребителей. Может, в целом штук десять, которые мы быстро сбили. Большинство из нас добрались до целей и без всяких помех вернулись. Англичанам конец, джентльмены. Я уже строю планы поехать в Южную Америку и заняться авиационным бизнесом. Это была приятная война»[230]. Ульрих Штейнхильфер, молодой пилот Me. 109, с откровенным восторгом описывал в письмах матери миссии, в которых участвовал. Он так описывал атаку 19 августа 1940 г. аэродрома в Мэнстоне: «Я нацелился на бензовоз, заправлявший «Спит-файр», потом обстрелял еще два «Спитфайра». Бензовоз взорвался, и все вокруг было объято пламенем. Загорелись и два других «Спитфайра», подбитые мной. Только теперь я понимаю, какой мощью наделяют меня эти четыре пулемета»[231]. И в последний день августа у него были все основания для оптимизма. «Сегодня, — писал он матери, — наша эскадрилья атаковала двумя заходами аэродром в Детлинге. На счету эскадрильи 3 британских самолета, потерь с нашей стороны нет. А всего наша группа уничтожила 10 вражеских самолетов. Вот так мы и совершенствуем нашу боевую выучку»[232].

Такой безудержный оптимизм преобладал в Берлине. А в начале сентября воздушная война приняла иной, более ожесточенный характер, перейдя в уже новую фазу: разрушение британской промышленности, транспортных структур и подрыв боевого духа противника путем бомбардировок крупных городов Великобритании. Впрочем, эта фаза согласованностью не отличалась, и налет на лондонский Ист-Энд 24 августа 1940 г. вдохновил Королевские ВВС на контрудар. Уже следующей ночью англичане нанесли удар по Берлину. И хотя результаты его могли быть лучше, это вызвало нешуточную тревогу в немецкой столице. Гитлер был оскорблен. В своей речи в берлинском «Шпорт-паласте» 4 сентября 1940 г. он попытался свести все к нескольким сотням килограммов бомб. «Если британцы осмелятся обрушить на наши города тонну, мы ответим тысячей тонн», — заявил он. Но все же ни британские, ни немецкие бомбардировки в тот период еще не достигли размаха операций, которые впоследствии Гитлер назовет «террористическими налетами».

Что бы там ни утверждали средства пропаганды, экипажи и британских, и немецких бомбардировщиков имели строжайший приказ бомбить исключительно объекты, имеющие важное военно-экономическое значение — такие как, например, лондонские доки. Естественно, на практике эти приказы были трудновыполнимы из-за невозможности точечного бомбометания в тот период времени. Кроме того, бомбежка Лондона произошла почти за две недели до речи Гитлера 4 сентября. Единственное, теперь частота и интенсивность налетов изменилась. 7 сентября 1940 г. 350 бомбардировщиков атаковали лондонские доки днем, нанеся значительный урон. И бомбардировщики, и сопровождающие их истребители вынуждены были действовать на больших высотах вне досягаемости средств ПВО. Англичане перебросили свои силы из прибрежных аэродромов на запад, чтобы выиграть время для сосредоточения истребительных частей, их самолеты постоянно дежурили в воздухе в ожидании немецких налетов. Британцы использовали и хитрые приемы: в радиопереговорах намеренно указывали неверные данные высоты, чтобы ввести в заблуждение немецких летчиков-истребителей. Надо сказать, британцы сумели минимизировать потери, что заставило немцев также сменить тактику и перейти на ночные бомбардировки. В период с 7 сентября по 5 октября 1940 г. немецкие люфтваффе совершили 35 массированных бомбардировок на английские города, причем 18 из них пришлось на Лондон. Только за неделю с 7 по 15 сентября 1940 г. было сбито 298 немецких самолетов против 120 британских. 15 сентября свыше 200 бомбардировщиков в сопровождении истребителей атаковали Лондон. Но немцам пришлось заплатить дорогой ценой — много самолетов было потеряно, причем некоторые даже на подходах к столице Великобритании, другие по разным причинам вынуждены были вернуться на аэродромы базирования. В небе над Лондоном 300 «Хар-рикейнов» и «Спитфайров» встретили их огнем, сбив 34 бомбардировщика и 26 истребителей и многие повредив[233].

«Юнкерсы» Ju.88, основа германских бомбардировочных сил, отличались низкой скоростью, вдобавок габариты машин не позволяли брать на борт эффективную бомбовую нагрузку, им явно недоставало маневренности и средств защиты от атак истребителей противника. Другие бомбардировщики, такие как «Хейнкель» и «Дорнье» Do. 17, имели не только относительно малые габариты, но и отставали по ряду технических характеристик; в конце концов, немцы решили их заменить на Ju.88, невзирая на все огрехи последних. У немцев просто не имелось в распоряжении средств для выполнения поставленной задачи. Только 15 сентября 25% из 200 бомбардировщиков не возвратилось с боевого задания. Потери таких масштабов внушали серьезные опасения[234]. Катастрофически сокращалось не только число исправных и боеготовых машин, но и обученных пилотов. Ульрих Штейнхильфер, также участвовавший в налете на Лондон 17 сентября на новом, модернизированном Me. 109, писал о том, что «нас встретили на удивление интенсивные атаки британских истребителей»[235]. 29 сентября 1940 г., когда их подразделение добралось до Лондона и в небе над ним подверглось атаке, Штейнхильфер внезапно понял, что из его эскадрильи осталось всего 5 машин, считая и его, которым противостояли приблизительно 30—50 «Спитфайров». Штейнхильферу удалось выйти из боя, и то лишь потому, что британские истребители избрали для атаки более важную цель. К октябрю он в своих письмах отцу сообщал о том, что в их подразделении осталось всего 12 человек из старого состава, что их сменили молодые и неопытные пилоты, которых просто нельзя было посылать в бой из опасений новых потерь, что у англичан появился «Спитфайр» новой модификации, что уже «полное превосходство в воздухе» под большим вопросом. Начальник Генерального штаба Франц Гальдер отмечал 7 октября 1940 г.: «Наше командование ВВС при определении численности британских истребителей ошиблось примерно на 100%: на самом деле их оказалось значительно больше; напротив, бомбардировщиков, по-видимому, в действительности имеется меньше, чем мы предполагали. Теперь считают, что в Англии есть примерно 300—400 истребителей новых типов и 150-200 истребителей устаревших типов, а также около 400 бомбардировщиков.

Мы имели к началу воздушной войны против Англии около 950 истребителей и около 1100 бомбардировщиков; теперь у нас 600 истребителей и 800 бомбардировщиков»[236]. Сам Штейнхильфер также был сбит, это произошло 27 октября 1940 г., и остаток войны он провел в плену. К этому времени навязанная немцами англичанам воздушная война шла на убыль, так и не достигнув цели.

14 сентября 1940 г., в канун первоначального крайнего срока для начала операции «Морской лев», или вторжения в Великобританию, Гитлер созвал встречу командующих вермахта, на которой вынужден был признать, что «в целом, несмотря на все наши успехи, предварительные условия, необходимые для проведения операции «Морской лев»... успешная высадка сил неотделима от полного превосходства в воздухе». А необходимого полного превосходства достигнуто не было. Операцию «Морской лев» было решено отложить на неопределенный срок. Редер сумел убедить Гитлера продолжить ночные авианалеты, в особенности на Лондон, с целью разрушения военной и экономической инфраструктуры столицы Великобритании. Разумеется, подобные налеты всегда в значительной степени подрывают боевой дух противника, в т.ч. гражданского населения. Такое решение горячо поддерживало население Германии. «Началась война с Англией на уничтожение, — не скрывала удовлетворения Лора Вальб 10 сентября 1940 г. — Даст Бог, и они скоро встанут на колени!»[237]В результате пресловутой «войны на уничтожение» (лондонцы называли ее «блиц») погибло около 40 000 человек мирного населения. Однако немцам не удалось сломить боевой дух англичан. Тогда люфтваффе изменили тактику, посылая бомбардировщики и истребители сопровождения на больших высотах — только за октябрь 1940 г. было совершено 253 таких налета, имевших целью подорвать решимость британцев выстоять и сокрушить воздушную мощь врага. В октябре 1940 г. англичане потеряли около 146 «Спитфайров» и «Харрикейнов». Но Королевские ВВС сумели приспособиться к новой тактике немцев, их самолеты патрулирования забирались все выше, и за тот же месяц немцы потеряли еще 365 самолетов, главным образом бомбардировщиков. В ноябре 1940 г. в результате только одного авианалета на город Ковентри 450 бомбардировщиков был до основания разрушен весь исторический центр города, включая средневековый собор, и погибло 380 человек мирного населения, еще 865 человек получили ранения. Британская разведка так и не смогла предупредить жителей города о предстоящем авианалете, и город остался фактически без средств защиты.

Но подобные промахи были редки. Совершая налет на города Великобритании, немецкие бомбардировщики неизменно встречали ожесточенное и хорошо подготовленное сопротивление. В конце концов, поняв, что подобными атаками целей не достичь, в феврале 1941 г. Редер убедил Гитлера перенести массированные бомбардировки на британские морские порты. Но и здесь британцы быстро сумели организовать эффективную оборону, успешно отражая атаки противника даже в ночное время суток. На вооружение британских ВВС поступили радарные установки и управляемые ими зенитные орудия. К маю 1941 г. авианалеты пошли на убыль. Боевой дух британцев не был сломлен, хотя и подвергся суровому испытанию на начальной фазе воздушной войны. Черчилль так и не поддался советам просить пощады у немцев. И авиастроительным предприятиям Великобритании не было нанесено мало-мальски существенного урона.

В общей сложности было сбито около 600 немецких бомбардировщиков. Рядовые немцы были явно разочарованы исходом конфликта. «Впервые с начала войны, — писала Лора Вальб в своем дневнике 3 октября 1940 г., — мой неизменный оптимизм поколебался. Особых успехов в войне с Англией нет»[238]. И в декабре 1940 г. Ганс Мейер-Велькер был вынужден в своих записях признать, что «боевой дух англичан так и не сломлен»[239]. Впервые Гитлер проиграл сражение. Последствия этого отразятся и на будущем ходе войны.

«Патологическая амбициозность»

Когда стало ясно, что люфтваффе не в состоянии обеспечить достижение превосходства в воздухе над проливом, отделявшим Великобританию от континента, Гитлер стал разрабатывать планы, как еще заставить упрямых британцев встать на колени. Теперь его внимание было обращено на Средиземноморье. Он не исключал возможности вовлечения в борьбу против англичан Италии, вишистской Франции и франкистской Испании, целью которой было уничтожение Британии как морской державы и британских морских баз на Средиземном море. Но ряд встреч, проведенных им в конце октября, так и не принесли желанных результатов. Осторожный политик, каудильо Франсиско Франко поблагодарил Гитлера за его поддержку во время гражданской войны, но не стал связывать себя никакими обещаниями, просто заявив, что готов в нужный момент воевать на стороне Германии, но этот момент он определит сам. На его взгляд, исход войны был далек от окончательного разрешения, и Франко не скрывал скептицизма по поводу веры немцев в скорую победу над Великобританией. Даже при успешно проведенной операции по вторжению на остров, предупредил он, правительство Черчилля переберется в Канаду и продолжит борьбу оттуда силами Королевского флота. Кроме того, вполне возможно, что и США поддержат Черчилля; и на самом деле 3 сентября 1940 г. американский президент Франклин Делано Рузвельт подписал соглашение о предоставлении англичанам 50 эскадренных миноносцев. Принимая во внимание нежелание Гитлера склонить французское правительство в Виши пожертвовать своими колониальными территориями в Северной Африке в пользу Испании, Гитлер мало что мог предложить Франко в обмен на его вступление в войну, и испанский диктатор прекрасно понимал это. «Эти люди невыносимы, — заявил Франко своему министру иностранных дел после встречи с Гитлером. — Они хотят, чтобы мы вступили в войну просто так»[240]. Встреча так и осталась безрезультатной. Разъяренный Риббентроп обозвал Франко «неблагодарным трусом» и подверг резкой критике его отказ прийти на помощь Германии, которой был обязан очень многим. Несколько дней спустя Гитлер признался Муссолини, что, скорее «пусть ему вырвут с десяток зубов»,,чем снова идти на переговоры с этим Франко[241].

Неважно обстояли дела и с маршалом Петеном и его премьер-министром Пьером Лавалем, желавшими твердых гарантий получить новые колониальные территории в обмен на поддержку Францией вторжения на Британские острова. Но и этой встрече суждено было стать безрезультатной, причем для обеих сторон. А с Италией все вышло еще хуже. Фашистский диктатор Бенито Муссолини, хоть и считался закадычным другом Гитлера на протяжении всех 1930-х гг., но благоразумно воздержался от вступления в войну на стороне Германии в сентябре 1939 г. Его амбиции создать новую Римскую империю на Средиземноморье, в целом, обретали реальные очертания, невзирая на поражение в Эфиопии в 1936 г. и его успешное участие в гражданской войне в Испании с 1936 до 1939 г. на стороне Франко. К этому времени Муссолини стал подражать Гитлеру, введя осенью 1938 г. у себя по примеру Германии расовые законы. Начав свою карьеру как наставник Гитлера, Муссолини постепенно превращался в его ученика. Победы немцев отодвигали Италию все дальше и дальше в тень. Вскоре после немецкой оккупации Чехословакии в марте 1939 г. Муссолини, решив не отставать от Гитлера, вторгся в Албанию, уже управляемую Италией, правда, неофициально, без каких-либо аннексий территории страны. Таким образом, мозаика грядущей Римской империи пополнилась еще одним элементом. Годом или чуть позже, 10 июня 1940 г., когда стало окончательно ясно, что Гитлер управляет практически всей Западной Европой, Италия наконец вступила в войну в надежде отхватить часть британских и французских колоний в Северной Африке, вдоль южной береговой линии Средиземноморья. С приходом к власти правительства в Виши Франция в действительности обретала статус союзника Третьего рейха, однако все было не так-то просто. Итальянского диктатора без особых церемоний просто решили не приглашать на переговоры, проходившие в том самом железнодорожном вагоне в Компьен-ском лесу, и Гитлер отказался от притязаний на французский флот еще до потопления его в результате налета англичан на Мерс-эль-Кебир[242]. Раздраженный Муссолини стал судорожно подыскивать новый участок для расширения своей новой Римской империи. И нашел его на Балканах. На 28 октября 1940 г., не уведомив об этом Гитлера, Муссолини перебросил через албанскую границу части итальянской армии в Грецию. Фюрер был разъярен. Ландшафт был сложным, погодные условия хуже некуда — дело шло к зиме, и вся эта греческая затея казалась ему нелепостью, если не безумием[243].

И надо сказать, Гитлер имел все основания так считать. Итальянские войска были малочисленны, из рук вон плохо обучены, недоукомплектованы техникой, у них отсутствовало соответствующее зимнее обмундирование. Поддержки флота для проводимой сухопутной операции, столь необходимой, как это показало вторжение в Норвегию и Данию, не было. Итальянцы не располагали картами местности, без которых передвижение по горному ландшафту через албано-греческую границу выливалось в чистейшую авантюру. Итальянская бронетехника, также не отвечавшая требованиям современной войны, не сумела подавить греческую линию обороны. Не существовало и хорошо отлаженной системы единого руководства операцией. Министерство иностранных дел Италии не смогло предотвратить утечки информации о предстоящем вторжении. Таким образом, греки обеспечили себе время на принятие оборонительных мер. Уже по прошествии нескольких дней атаки итальянцев были отражены по всей линии фронта. 14 ноября 1940 г. греки перешли в контрнаступление, при поддержке 5 эскадрилий британских самолетов, подвергших бомбовым ударам ключевые итальянские порты и линии связи. Армия Муссолини была вынуждена отступить в глубь албанской территории. В течение нескольких недель итальянцы потеряли почти 39 000 человек из более чем полумиллиона личного состава. Еще свыше 50 000 человек были ранены, а более 12 000 пострадали от обморожений. Кроме них, еще 52 000 стали инвалидами. Вторжение обернулось сокрушительным поражением. Невзирая на пропагандистские потуги, вся страна понимала, что это означало крах Муссолини.

Во всех отношениях итальянцам, чтобы лишить британцев ключевых морских баз на Средиземноморье, куда разумнее было бы напасть на Мальту, возможно, на Гибралтар или Александрию, но не на Грецию. Однако Муссолини будто не обращал внимания на этот стратегический императив. 11 ноября 1940 г. половина итальянского линейного флота в Таранто была выведена из строя британскими истребителями, действовавшими с авианосцев. Несколько месяцев спустя, 28 марта 1941 г., приведенные в готовность после расшифровки англичанами из Блечли-Парк донесения итальянского морского командования британские корабли потопили в Средиземноморье 3 итальянских крейсера и 2 эсминца, направлявшиеся на перехват британских транспортов, следовавших курсом на Грецию. Британцы при этом потеряли всего один самолет[244]. И с этого дня и до конца войны оставшиеся современные и хорошо вооруженные корабли итальянского флота не решались отправляться на выполнение дальних операций из опасения, что их потопят англичане. Задолго до этого, в декабре 1940 г., предпринятая итальянцами попытка вторгнуться в находившийся под британским контролем Египет с территории Ливии, принадлежавшей тогда Италии, была отражена небольшой по численности, но прекрасно подготовленной англо-индийской группировкой. 35 000 британцев сумели пленить 130 000 итальянцев и вдобавок захватить 380 танков[245]. А настоящий позор итальянцы пережили в апреле 1941 г., когда итальянские оккупационные части в эфиопской столице Аддис-Абебе сдались группе союзных войск, сумевшей успешно вырвать колонию из рук фашистов, причем куда быстрее, чем те ее завоевали в 1935—1936 гг. Британская разведка разгадала почти все планы итальянского военного командования, регулярно получая детальную информацию о передвижениях и дислокации войск; иными словами, британское командование было не хуже итальянского осведомлено обо всех планах последнего. Так войсковая группировка численностью 92 000 человека итальянских и 250 000 абиссинских солдат была разгромлена 40-тысячной группировкой из состава британской африканской армии. Негус Эфиопии Хайле Селассие вновь торжественно воцарился на троне после овладения англичанами Эритреей и итальянским Сомали в мае 1941 г. Вся северо-восточная часть Африки была в руках союзников[246].

Разгром итальянцев был столь сокрушителен, что вынужден был вмешаться Гитлер. 19 января 1941 г. Муссолини прибыл в Бергхоф, где в течение двух дней вел переговоры с нацистами. Неудачи, постигшие итальянцев, в корне изменили отношения двух диктаторов. Если Гитлер прежде демонстрировал уважение к своему прежнему наставнику, то теперь, хотя он изо всех сил старался сохранять хотя бы известную тактичность, ни у кого не было сомнений в том, что и фюрер, и его окружение просто презирали итальянского диктатора. 6 февраля 1941 г. Гитлер поставил перед генералом Эрвином Роммелем задачу выправить ситуацию в Северной Африке. Выходец из среднего класса, Роммель, к тому времени 50-летний, не был типичным немецким генералом. Офицер, заслуживший в Первую мировую войну множество наград, он обрел известность в 1937 г., написав книгу по вопросам тактики пехоты. Роммель отличался смелостью во время продвижения своей танковой дивизии в начале кампании во Франции. Только что назначенный командующим недавно сформированным Африканским корпусом, Роммель прибыл в Триполи 12 февраля 1941 г. с задачей во что бы то ни стало воспрепятствовать окончательному разгрому итальянских войск в Ливии. Номинально он находился в подчинении у итальянского военного командования, но фактически Роммель мало прислушивался к распоряжениям итальянских генералов. Его отлично подготовленные войска быстро приспособились к совершенно новой местности и вскоре без затруднений ориентировались в ужасающем однообразии пустыни. Роммель имел возможность расшифровывать сообщения американского военного атташе в Каире, так что всегда был в курсе предстоящих действий англичан. Он имел обыкновение недоговаривать в своих донесениях в германский вышестоящий штаб о своих планах. Зная по собственному опыту о необходимости поддержки с воздуха наземных операций бронетанковых сил, Роммель сумел энергично продвинуть свои силы, вынудив изнуренных передислокацией британцев (многие из них до этого были переброшены в Грецию для отражения возможного вторжения туда немцев) отступить[247].

К 1 апреля 1941 г., будучи уверенным в полной победе над англичанами, Роммель попросту игнорировал приказы из Берлина и, одолев несколько сотен миль, сумел вплотную подобраться к египетской границе. Гальдер полагал, что командующий Африканским корпусом утратил способность реально оценивать обстановку и стал жертвой «патологической амбициозности». «Причиной моей настойчивости в вопросе об отъезде является обстановка в Северной Африке, которая внушает мне опасения, а, между тем, необходимые документы находятся в «Цеппелине». Роммель за все эти дни ни разу не представил нам ясного донесения, и я чувствую, что дела там плохи. Из докладов офицеров, которые прибывают из Ливии, и из частного письма, полученного мною, видно, что Роммель совершенно не соответствует возложенной на него, как на командующего, задаче. Он носится целый день по далеко разбросанным частям, предпринимает разведку боем, распыляет свои силы. Никто не имеет представления о группировке войск и их боеспособности. Известно лишь, что части разбросаны далеко друг от друга и их боеспособность значительно снизилась. В результате мелких операций, предпринимаемых слабыми силами танков, имеют место большие потери. Кроме того, автомашины сильно изношены в результате усиленной эксплуатации в условиях песчаной пустыни. На танках пришлось заменять большое количество моторов. Воздушный транспорт не может выполнить бессмысленных требований Роммеля уже хотя бы потому, что не хватает горючего и даже наши направляемые в Африку транспортные самолеты часто не получают горючего на обратный полет. Поэтому необходимо как можно скорее выяснить обстановку в Северной Африке»[248].

Британцы назначили нового командующего группировкой, выслали дополнительные силы и нанесли немцам контрудар. Роммель действительно слишком распылил силы и вынужден был отойти. Но впоследствии он все же сумел выбить для себя танки и топливо для них и наконец овладел ключевым морским портом Ливии Тобруком. Это произошло уже в июне 1942 г. Одержанная Роммелем победа обеспечила ему фельдмаршальский жезл, врученный самим Гитлером. Так он стал самым молодым в вермахте фельдмаршалом. В результате молниеносного броска через бескрайнюю пустыню англичане вынуждены были отойти в глубь территории Египта. Он вполне мог дойти и до Суэцкого канала и перерезать основную нефтяную артерию британцев и открыть путь к неисчерпаемым месторождениям нефти Ближнего Востока.

Роммеля считали героем не только в Германии, но даже и в Великобритании. Одержанные же им победы открыли новые возможности для нацистов и их союзников, чтобы осуществить свои доктрины расового превосходства на беззащитных меньшинствах. Победы Африканского корпуса обернулись ужасными страданиями для евреев, издавна проживавших в общинах в главных городах Северной Африки. 50 000 евреев проживали в Тунисе, и как только немцы оккупировали страну, собственность их была конфискована, а еврейскую молодежь — свыше 4000 человек отправили в трудовые лагеря у линии фронта. Вполне обычным явлением стали изнасилования тунисских евреек немецкими солдатами. Вальтер Рауфф, начальник гестапо в Тунисе, быстро освоился в условиях севера Африки и установил господство террора против евреев Туниса. Часть несчастных укрывали у себя сочувствующие им арабы. Положение евреев в соседних странах — колониях вишистской Франции Марокко и Алжире была ненамного лучше. Почти сразу же после установления режима Петена в 1940 г. около 1500 евреев, служивших во французском Иностранном легионе, были уволены и заключены в тюрьму или направлены в быстро расширявшуюся сеть трудовых лагерей, число которых вскоре превысило сто. Заключенные трудовых лагерей — поляки, чехи, греки — в нечеловеческих условиях строили железнодорожную линию в песках Сахары. Жесткие дискриминационные антисемитские законы правительства Виши в отношении евреев во Франции распространялись и на колонии Северной Африки. В общей сложности 5000 североафриканских евреев погибли за период оккупации, т.е. 1% от общего числа. Но число погибших могло быть куда больше, если бы существовала возможность отправки их через Средиземное море в лагеря смерти оккупированной немцами Польши.

Тем временем немцы предпринимали попытки получить доступ к жизненно важным нефтяным месторождениям на Ближнем Востоке, провоцируя антибританские выступления в Ираке. Но летом 1941 г. британцы без особого труда сумели подавить волнения и даже распространить свое влияние на Сирию, колонию вишистской Франции. Это отрезвило Гитлера, направо и налево раздававшего обещания представителям антибританских сил на Востоке. Великий муфтий Иерусалима Хадж-Амин аль Хуссейни сбежал в Берлин после поражения восстания в Ираке и был принят Гитлером 28 ноября 1941 г. Фюрер Великогерманского рейха успокоил его пустым обещанием стереть с лица земли еврейские поселения в Палестине. И действительно, в попытке не задеть чувства арабов, имперское министерство пропаганды какое-то время рекомендовало заменить в СМИ термин «антисемитский» на более узкий «антиеврейский» — ведь и арабы принадлежали к семитам. А одержанные Роммелем победы говорили в пользу того, что доступ к нефтеносным районам Ближнего Востока все еще остается на повестке дня.

Поиски нефти Северной Африкой и Ближним Востоком не ограничивались. 27 мая 1940 г., вслед за ошеломляющими успехами на Западе, Третий рейх обеспечил себе монополию на нефтяные поставки из Румынии. К июлю румынские поставки Великобритании, ранее составлявшие почти 40% от всей добычи месторождений Плоешти, были полностью прекращены[249]. Однако диктаторский режим короля Румынии Кароля II, ранее подписавшего соответствующий договор, столкнулся с серьезными проблемами, когда под давлением Гитлера вынужден был уступить северную Трансильванию союзной Германии Венгрии, кроме того, отдать часть территории на юге Болгарии (обещание было получено в связи с необходимостью пропуска немецких войск через Болгарию в Грецию). Также Кароль II обязался уступить Бессарабию и Северную Буковину Советскому Союзу, что предусматривалось соглашением, достигнутым в соответствии с подписанием нацистско-советского договора годом ранее. 6 сентября 1940 г. Кароль был вынужден отречься от трона вследствие волнений, охвативших страну после перечисленных уступок. Во главе страны встал генерал Ион Антонеску, заключивший союз с лидером фашистской партии «Железная гвардия». Антонеску стал премьер-министром в новом коалиционном правительстве, благодаря полной поддержке вооруженных сил. В начале 1941 г., однако, «Железная гвардия» организовала путч против нового правительства, сосредоточив ненависть на 375 тысячах румынских евреев страны, нелепо обвинив их в территориальных уступках. Под предводительством Хории Симы «Железная гвардия» развязала в Бухаресте кампанию насилия, без разбора хватая евреев, которых потом отвозили за город и расстреливали. Головорезы Сима арестовали 200 человек евреев, свезли их на скотобойню, раздели донага, после чего живьем прогнали через весь технологический процесс производства мяса. Разделанные людские туши подвесили на крючьях и снабдили клеймом «пригодно для употребления в пишу». Есть ряд доказательств, что путч Хории Симы был инициирован и поддержан СС в надежде усилить контроль над весьма неспокойным участком Балкан, каковым являлась Румыния. Но уже два дня спустя путч был подавлен верными Антонеску войсками, и генерал стал военным диктатором Румынии. Хория Сима был вынужден покинуть страну и нашел убежище в Германии. Устроенный под видом плебисцита фарс подтвердил правомочность нового режима. Антонеску, кадровый военный и выходец из семьи военного, уже установил самые теплые отношения с Гитлером, на которого произвел глубокое впечатление. Именно Антонеску удалось убедить нацистов прекратить поддержку «Железной гвардии», и участь той отныне целиком и полностью зависела от милости нового румынского правительства. Гитлер взамен протянул румынам руку помощи, заверив в скором будущем вернуть им существенную часть территории, потерянной в результате вторжения советских войск. В общем, между этими двумя странами возник прочный союз. И хотя немецкие войска вошли в Румынию, страна по-прежнему сохраняла государственный суверенитет. К 1941 г. почти 50% производства сырой нефти Румынии было сосредоточено в руках компаний, находившихся в собственности немцев, а экспорт нефтепродуктов почти утроился в сравнении с предыдущим годом. Нефть срочно потребовалась Гитлеру не только для покрытия своих нужд — нужно было подумать и об итальянцах, по уши увязших в проблемах в соседней с Румынией Греции[250].

В многонациональном королевстве Югославия, однако, ситуация складывалась куда сложнее для Гитлера. 25 марта 1941 г. югославское правительство под давлением немцев (в Бергхоф для аудиенции с Гитлером был вызван принц-регент Павел) формально согласилось на союз с Германией, создав, таким образом, еще один дипломатический плацдарм для предстоящего вторжения в Грецию. Правительство Югославии весьма неохотно пошло на это шаг и сумело затребовать гарантии, что Гитлер не потребует ни пропуска немецких войск по пути в Грецию через территорию Югославии, ни военной помощи от нее. В качестве компенсации немцы пообещали югославам греческий порт Салоники, как только страна будет завоевана. Но союз с Германием был воспринят сербской частью вооруженных сил страны и, в особенности, офицерским корпусом как предательство. Сербы видели в этом руку изменников-хорватов. Неприязнь к Германии и Австрии уходила корнями еще в события Первой мировой войны. Ранним утром 27 марта 1941 г. сербский офицерский состав организовал государственный переворот, свергнув принца-регента Павла и объявив короля Петра II, которому едва исполнилось 17 лет, совершеннолетним. Это событие было встречено в стране с бурным восторгом, по улицам Белграда непрерывно шли стихийные демонстрации. Было сформировано правительство, состоявшее из представителей всех партий — срочно требовалось сгладить все противоречия между сербами и хорватами перед лицом вероятной негативной реакции из Берлина[251]. Что касается реакции, она последовала незамедлительно. Гитлер был в бешенстве. Вызвав к себе главнокомандующих сухопутными войсками и люфтваффе, он объявил, что ввиду акта предательства Югославия должна быть разгромлена. Ее нужно атаковать в ходе «молниеносной и решительной операции». Италия, Венгрия и Болгария получат часть югославской территории после разгрома страны. Планы вторжения в Грецию должны быть пересмотрены в кратчайшие сроки, чтобы включать и параллельное вторжение в Югославию. Хорватам была обещана независимость. А сербы поступили по примеру поляков — они посмели ему бросить вызов и будут за это жестоко наказаны[252].

И вот 6 апреля 1941 г. после подготовительных мероприятий с союзниками Венгрией и Италией немецкая 12-я армия вошла в южную Югославию и северную Грецию. 8—10 апреля 1941 г. немецкие, венгерские и итальянские силы вторглись в северную Югославию. Превосходящими силами и более современной техникой и вооружением при поддержке 800 самолетов немцы подавили противника. Югославская армия, хоть ее численность достигала миллиона человек, отвратительно снабжалась, из рук вон плохо управлялась и была раздираема этническими противоречиями. И скоро потерпела поражение. Пока волны немецких бомбардировщиков превращали в руины югославскую столицу Белград, немецкие бронетанковые дивизии и пехота продвигались в глубь страны. Белград пал 12 апреля 1941 г., югославское правительство выбросило белый флаг 5 дней спустя. Было захвачено в плен 344 000 югославских солдат и офицеров. Немецкие потери составляли 151 человек убитыми. Однако греки при поддержке британской экспедиционной армии оказывали ожесточенное сопротивление, но и здесь уже опробованное на практике сочетание авиации и танковых сил обеспечило немцам преимущество. Отрезанные от греческих частей отступавшие британские силы было решено эвакуировать, для чего лихорадочно собирали корабли. И на них под постоянным огнем немецких люфтваффе к концу апреля удалось вывезти около 50 000 человек личного состава. Много британских солдат погибло, англичане понесли потери морских судов. В состоянии, близком к панике, 18 апреля 1941 г. премьер-министр Греции покончил жизнь самоубийством. А 27 апреля 1941 г. немецкие войска вошли в Афины[253].

Король и правительство уже перебрались на остров Крит, туда, куда отступили оставшиеся силы греков, британцев и других участников операции союзников. Но 20 мая 1941 г. немцы высадили на остров десант и быстро захватили главные аэродромы, где стали приземляться остальные участвовавшие в захвате Крита транспортные самолеты. Британский командующий силами, сосредоточенными на Крите, не оценил важности создания противовоздушной обороны. Без самолетов-истребителей было невозможно перехватить прибывавшие транспорты. К 26 мая командующий пришел к заключению, что ситуация безнадежна. Начался хаос. Воспользовавшись полным превосходством в воздухе, люфтваффе потопили 3 британских крейсера и 6 эскадренных миноносцев. 30 мая 1941 г. они вынудили союзников прекратить эвакуацию, в результате около 5000 человек так и не были вывезены с Крита. Несмотря на то что об этой операции британцы узнали задолго до ее начала благодаря расшифровке радиограмм германского командования, британский командующий не располагал на острове достаточными силами (ни сухопутными, ни воздушными) для организации отпора. Вышестоящее командование запретило ему передислоцировать войска к ожидаемым местам атаки — дескать, в этом случае они сами демаскировали бы канал перехвата радиодонесений. Больше 11 000 британцев сдались в плен, а почти 3000 солдат и моряков погибли. Эта операция стала проклятием для британцев. Черчилль и его советники были вынуждены признать, что было ошибкой направлять силы поддержки в Грецию.

Все же немецкие победы, какими бы впечатляющими они ни были, обошлись рейху дорогой ценой. Греки и их союзники сражались героически, и немецкая армия вторжения понесла существенные потери. На острове Крит немцы потеряли убитыми 3352 человека из общей численности войск в 17 500, убедив, таким образом, немецкое командование не предпринимать подобные десантные операции на Мальте или Кипре[254]. «Наши бесстрашные десантники, — писал один солдат после победы, — так и не оправились от огромных потерь, понесенных на острове Крит»[255]. И что оказалось самым серьезным испытанием — оккупация завоеванных территорий, как выяснилось вскоре, оказалась далеко не простой задачей. Болгария вторглась в восточную Македонию и западную Фракию, изгнав из родных мест 100 000 греков и вместо них направив туда болгарских поселенцев. Все это сопровождалось жесточайшими актами «этнических чисток», созданием марионеточного правительства в Греции для создания иллюзии государственного суверенитета. Но было ясно, что все держалось исключительно на мощи германских войск, контролировавших все ключевые стратегические пункты на материке и часть островов, в частности Крит, и итальянских войск, которым немцы обеспечили контроль практически над всей территорией страны. Когда измотанные в боях, голодные вследствие отсутствия нормального войскового подвоза немецкие войска вошли в Афины, они потребовали дармовую еду в ресторанах и кафе, грабили население, прямо на улицах останавливая прохожих и отбирая у них ценные вещи. Один из жителей Афин, музыковед Минос Дуниас, спрашивает:

Если простые солдаты тащили все, что могли, офицеры-интенданты захватывали продовольствие в огромных количествах, хлопок, кожу и многое другое. Были реквизированы все доступные запасы оливкового масла и риса. За первые три недели оккупации на остров Хиос были отправлены морем 26 000 апельсинов, 4500 лимонов и 100 000 сигарет. Такие компании, как «Крупп» и «ИГ Фарбениндустри», отправляли в Грецию своих агентов, чтобы по бросовым ценам приобрести предприятия горной промышленности и другие[257].

В результате этого массивного захвата экономики страны взлетели вверх число безработных и цены на продукты питания. В первую очередь, жертвами мародерства и всякого рода «реквизиций» стали фермеры, у которых без всяких церемоний немецкие агенты просто отбирали собранный урожай. Местные военные власти пытались удержать продовольствие внутри вверенных им регионов, всячески саботируя поставки в крупные города. Было введено нормирование продуктов питания, и если итальянцы все же пошли на дополнительные поставки в Грецию ради того, чтобы облегчить положение, власти в Берлине отказались последовать их примеру, мотивируя это тем, что, дескать, подобные меры серьезно осложнят положение с продовольствием в рейхе. Не заставил себя ждать голод. Горючее превратилось в недоступную роскошь, дома стояли нетоплеными всю довольно суровую зиму 1941—1942 гг. На улицах Афин появились голодные нищие с ведрами, куда собирали объедки. Дошло до того, что отчаявшиеся люди ели траву. А немецкие офицеры развлекались тем, что бросали голодным детям объедки и с интересом наблюдали, как те дерутся из-за них. Недоедание вызывало болезни, и люди умирали прямо на улицах греческой столицы. Зимой 1941—1942 гг. смертность возросла в 5—7 раз; согласно оценкам Красного Креста около четверти миллиона греков умерло от голода и болезней в период с 1941 по 1943 г.[258].

В горных районах северной Греции вооруженные отряды нападали на немецкие колонны войскового подвоза, в результате этих внезапных атак немцы несли потери. В качестве «акции возмездия» по приказу командующего немецким соединением было сожжено 4 селения и расстреляно 488 греков из числа гражданских лиц. На острове Крит британские солдаты принимали участие в акциях сопротивления, в ходе которых был похищен немецкий генерал. Сомнительно, чтобы возымели действия жестокие меры, принимаемые немецкими войсками. Царивший в стране голод явно не способствовал попыткам вооруженного сопротивления в первый год оккупации, акции хоть и происходили, однако в силу отсутствия единого управления носили единичный характер.

Ситуация в оккупированной Югославии складывалась совершенно по-иному. Будучи в большой степени искусственным государственным образованием, пытавшимся объединить под одной крышей множество самых различных этнических и религиозных групп начиная с конца Первой мировой войны, Югославия постоянно играла роль арены ожесточенных распрей, резко усилившихся с приходом немцев. Германский рейх захватил северную часть Словении, расположенной к югу от австрийской границы, в то время как Италия завладела побережьем Адриатики (включая часть далматинских островов) и установила контроль над большей частью Черногории. Албания, с апреля 1939 г. итальянское владение, заняла большой кусок территории на юго-востоке, включая большую часть Косова и западной Македонии, поглотив и часть Черногории, а Венгрия — территорию Баки и другие области, находившиеся под их управлением до 1918 г.; болгары, так же урвавшие часть Македонии у греков, вошли в югославскую часть Македонии. Остальная часть страны была расколота надвое. Гитлер был настроен вознаградить ею своих союзников и наказать сербов. 10 апреля 1941 г., т.е. в день, когда немецкие войска вступили в Белград, лидер хорватских фашистов Анте Павелич при поддержке немцев объявил о независимости Хорватии, включая все области, населяемые хорватами, в т.ч. Боснию и Герцеговину. Молодое независимое государство Хорватия было намного больше, чем территориально урезанная Сербия. Павелич без промедлений вступил в союз с Германией и объявил войну союзным державам. Как и его аналог Квислинг в Норвегии, Павелич был экстремистом, пользовавшимся поддержкой определенных слоев общества. Адвокат по профессии и ярый националист по убеждениям, он сформировал свою организацию, после того как король Александр установил диктатуру с явным перевесом сербов. Тогда, в 1929 г., во время одной из демонстраций, переросших в столкновения с сербской полицией, погибло несколько хорватских националистов. Известные как усташи («повстанцы»), члены движения Павелича выиграли решающий ход в 1934 г., когда его агенты, сотрудничавшие с македонскими террористами, совершили покушение на короля Югославии Александра. Он был убит вместе с министром иностранных дел Франции Барту в Марселе, прибыв с официальным визитом во Францию. Организация Павелича была запрещена, а сам он был вынужден бежать в Италию, где усташи превратились в оголтелую фашистскую организацию, опиравшуюся на «расовую доктрину», объявившую хорватов представителями «западной расы», но никак не славянами. На усташей была возложена миссия спасения католического западного мира от славянско-большевистско-еврейской угрозы. К началу 1940-х гг., однако, он пользовался поддержкой не более 40 000 тысяч человек в стране с населением в 6 миллионов[259].

Гитлер первоначально хотел назначить лидера умеренной Хорватской крестьянской партии Владко Мачека главой нового государства, но когда тот отказался, выбор пал на возвратившегося из изгнания Павелича. Павелич потребовал создания в Хорватии однопартийной системы и стал рекрутировать в усташскую армию молодежь из числа городских пролетариев. Одновременно с этим в Хорватии проводились огромные по масштабам этнические чистки. В результате из страны было изгнано 2 миллиона сербов, 30 000 цыган и 45 000 евреев. Часть сербов удалось склонить к принятию католической веры и тем самым хотя бы номинально превратить их в хорватов. Ультранационалистически настроенное студенчество и большая часть хорватского католического духовенства, в особенности представители монашеского ордена францисканцев, принимали самое активное участие в этой антигуманной акции. В обнародованном 17 апреля 1941 г. декрете черным по белому было написано, что любой виновный в покушении на честь хорватской нации будет обвинен в государственной измене и подлежит смертной казни. Другой декрет определил хорватов как арийцев и запрещал смешанные браки (браки с «не-арийцами»). Сексуальные отношения между мужчинами-евреями и женщинами-хорватками объявлялись противозаконными, хотя, если мужчина-хорват вступал в такую связь с еврейкой, такие действия элемента преступления не содержали. Все нехорваты были лишены гражданства Хорватии. Если с применением нового закона в городах усташи еще хотя бы формально соблюдали определенные правовые рамки, то в сельской местности ничего подобного не было. Приговорив к смертной казни около 300 человек сербов, включая женщин и детей, в городе Глина в июле 1941 г., усташи милостиво объявили амнистию жителям ближайших деревень, если те перейдут в католичество. 250 человек согласились и прибыли на церемонию в православную церковь в Глине. Но когда они вошли внутрь, их встретил не католический пастор, а усташская милиция. Усташи велели всем лечь на пол, после чего стали разбивать им головы дубинками с шипами. По всей Хорватии летом и осенью 1941 г. прокатилась волна насилия в отношении сербов. Были случаи, когда жителей сербской деревни сгоняли в здание местной церкви, после чего запирали наглухо двери, заколачивали окна, а церковь поджигали. Люди сгорали живьем. Солдаты усташской армии выкалывали глаза сербам-мужчинам, а женщинам отрезали ножами груди[260].

Первый концентрационный лагерь в Хорватии появился в конце апреля 1941 г., а 26 июня вышел закон, предписывавший создание сети таких лагерей по всей стране. Упомянутые концентрационные лагеря предназначались не для содержания в заключении противников режима, а для истребления этнических и религиозных меньшинств. В одном только лагере Ясеновац погибло свыше 20 000 евреев. Большинство из них погибло от голода и болезней, но многие и от рук головорезов из усташской милиции, которые вместе с монахами-францисканцами нередко по ночам устраивали настоящие садистские оргии, до смерти забивая заключенных молотками и палками. В лагере Лобор-град 1500 еврейских женщин неоднократно насиловались комендантом лагеря и его ближайшим окружением. Когда в лагере в Стара Градиска вспыхнула эпидемия сыпного тифа, комендант распорядился отправить заболевших в лагерь в Дьяково, куда эпидемия не успела добраться, т.е. заразить тифом и здоровых заключенных. 24 июля 1941 г. викарий Удбины писал: «До сих пор, мои братья, мы насаждали нашу веру с крестом и требником в руках, но сейчас настало время, когда мы будем насаждать ее револьвером и винтовкой»[261]. Глава Католической церкви Хорватии архиепископ Алоизий Степинац, яростный противник «православных схизматиков», объявил, что по воле Божией иго сербской православной церкви должно быть сброшено. 18 мая 1941 г. Павелич даже удостоился частной аудиенции у папы. Впоследствии, однако, Степинац резко возражал против массового перехода православных сербов в католичество, осуществлявшееся насильственным путем, хотя ни слова не произнес в осуждение убийств вплоть до 1942 г., когда отец Филипович, возглавлявший банду убийц в Ясеноваце, был все же исключен из ордена францисканцев. В 1943 г. Степинац осудил расстрелы и высылку в лагеря смерти остававшихся еще в Хорватии евреев. Но реакция Его Преосвященства несколько запоздала. К этому времени, вероятно, уже 30 000 евреев были убиты, наряду с большинством цыган страны (многие из которых умерли, работая в нечеловеческих условиях на строительстве канала реки Савы); согласно же уточненным данным число погибших сербов лежит в пределах 300 000 человек. До Италии дошли сведения об устроенной усташами резне, и итальянская армия вступила на хорватскую территорию, объявив, что возьмет под защиту все проживающие там меньшинства. Но для большинства было уже поздно пытаться что-либо изменить. Зверства хорватов незаживающей раной запечатлелись в памяти сербов, отдаваясь эхом и во время последней сербско-хорватской войны 1990-х гг., вспыхнувшей после распада Югославии.

Нерешительность приготовлений Гитлера к морскому вторжению в Великобританию объясняется в первую очередь тем фактом, что еще в конце июля 1940 г. его стали занимать планы куда более близкие его сердцу: захват России. Еще сначала 1920-х г. все помыслы фюрера были направлены на Восток. Уже в своем политико-автобиографическом трактате «Майн кампф» он напрямую заявил о завоевании «жизненного пространства» для немцев на востоке Европы. И неоднократно напоминал об этом представителям своего генералитета, в особенности после захвата власти нацистами 30 января 1933 г. Именно тогда он неустанно повторял о «германизации» в будущем[262]. На встрече с высшим военным командованием в конце июля 1940 г. Гитлер объявил, что пришло время приступить к планированию операции. Для сокрушения Красной Армии, полагал он, Германии необходимо было от 80 до 100 дивизий. Мол, это детские игрушки по сравнению с вторжением во Францию[263]. Армейское командование, изучив все за и против, пришло к заключению, что такое вторжение возможно не ранее весны следующего года, и планировщики генштаба ориентировались на май 1941 г.

Перспектива войны на два фронта не смущала Гитлера. Франция была устранена, Великобритания стояла на пороге краха. Что касается Красной Армии, она была ослаблена сталинскими чистками и в полной мере продемонстрировала неспособность к ведению боевых действий уже в войне с Финляндией. Славяне в любом случае были недочеловеками, неспособными дать серьезный отпор «расе господ». Большевизм еще больше ослабил их. Гитлер расценивал большевизм как результат мирового еврейского заговора, поработившего славян, и сделал их послушным инструментом в руках международного еврейства. Естественно, все это было не более чем досужие домыслы, без труда опровергаемые хотя бы тем, что сам Сталин представлял собой антисемита, который в 1939 г. сместил с должности даже своего министра иностранных дел Литвинова, еврея по происхождению. И все же, полагал Гитлер, если даже превосходящие Россию в расовом отношении западноевропейские державы ничего не стоило сокрушить, что, а таком случае, говорить о славянах? «Русские — неполноценная раса», — заявил Гитлер Браухичу и Гальдеру 5 декабря 1940 г. «Их армия никем не ведома», и немецким войскам потребуется не более 4—5 месяцев для сокрушения Советского Союза[264].

Для нападения на Советский Союз, кроме идеологического приоритета «жизненного пространства», существовали также чисто прагматические причины. В течение 1940 г. и первой половины 1941 г. Третий рейх в большой степени зависел от поставок сырья из Восточной Европы. Договор о ненападении, подписанный Риббентропом и министром иностранных дел СССР Молотовым 24 августа 1939 г., оставался в силе. И 12 ноября 1940 г. Молотов лично прибыл в Берлин по приглашению Гитлера для обсуждения планов будущего сотрудничества двух держав. 10 января 1941 г. Советский Союз подписал новый торговый союз, который удвоил количество экспорта зерна из Украины в Третий рейх, что лишний раз убедило Гитлера в неисчерпаемости зерновых ресурсов Советского Союза, что являлось немаловажным фактором успешного ведения будущей войны с этой страной. Так что уступчивость Сталина в вопросе о торговых требованиях немцев особой роли для установления сроков вторжения не играла.

Независимо от предложений Советов Гитлер от своего плана отказываться не собирался. 18 декабря 1940 г. он издал приказ о подготовке кампании, целью которой было сокрушение Советского Союза в течение нескольких месяцев и которая должна была начаться весной 1941 г. Его поспешность была продиктована в т.ч. и рядом неудач в ходе попыток сокрушить Великобританию. К 1942 г., как он считал, наверняка и США вступят в войну на стороне союзников. И поражение Советов автоматически гарантирует Германии сильные позиции в последующих отношениях с американцами. Что, в свою очередь, подтолкнет Японию начать войну с Америкой в целях устранения серьезной угрозы для Японии с запада. Это усугубит процесс изоляции британцев, которые будут вынуждены сесть за стол переговоров. Именно это и составляло первопричину предстоящего вторжения в СССР в начале лета 1941 г. «Надежда Англии — Россия и Америка, — убеждал Гитлер своих генералов 31 июля 1940 г. — Если рухнут надежды на Россию, Америка также отпадет от Англии, так как разгром России будет иметь следствием невероятное усиление Японии в Восточной Азии»[265]. «Господа в Англии ведь не глупцы; они лишь делают вид, что ничего не понимают, — заявил он фельдмаршалу Фёдору фон Боку в начале января 1941 г., — они поймут, что продолжение войны для них бессмысленно, если будет разгромлена Россия»[266].

Кроме того, добавил он несколько недель спустя, необходимо начать вторжение в СССР до разгрома Великобритании; если начать его после, то большинство немцев не поддержит эту идею. Для вторжения в СССР Гитлер сам избрал кодовое название — «операция «Барбаросса», из стремления воздать честь Фридриху Барбароссе, императору Священной Римской империи и участнику крестового похода в XII в.

Когда планы обрели отчетливость, число дивизий армии вторжения возросло до примерно 200. Красная Армия могла противопоставить агрессору почти столько же, но по мнению и Гитлера, и его генералитета силы русских были неизмеримо слабее в том, что касалось вооружений и уровня боевой подготовки. Безусловно, Красная Армия ничуть не уступала вермахту по числу артиллерийских орудий и даже превосходила его — в три раза! Подобное же превосходство наблюдалось и по танкам. И силы авиации Советов также были численно сильнее люфтваффе. Но многие из этих машин были устаревшими, новые модели танков и артиллерийских орудий только-только запускались в производство. К тому же в Красной Армии и в 1941 г. давали о себе знать чистки комсостава середины и конца 1930-х гг. После успеха, одержанного во Франции, Гитлер распорядился производить как можно больше танков. Всего за год, с лета 1940 по лето 1941 г., число бронетанковых дивизий в немецкой армии удвоилось; значительно увеличилось и число полугусеничных бронетранспортеров для быстрой переброски сил пехоты, следовавшей за танковыми подразделениями. Выпуск вооружений в Германии в год, предшествующий вторжению в Советский Союз, действительно сосредоточился на обеспечении средств ведения классической «молниеносной войны», уже зарекомендовавшей себя в ходе французской кампании. И теперь производство было переключено с боеприпасов, которых уже хватало, на пулеметы и полевую артиллерию. Несмотря на длительную бюрократическую борьбу между различными снабженческими и другими инстанциями, контролируемыми Тодтом, Георгом Томасом и Герингом, военная промышленность Третьего рейха все-таки функционировала достаточно эффективно в ходе подготовки к операции «Барбаросса»[267].

За первую половину 1941 г. железные дороги и другие коммуникации в занятой немцами Польше были существенно улучшены, и немцы могли приступить к сосредоточению стратегических запасов в приграничных с СССР восточных районах. Основным стратегическим замыслом предстоящей операции было расчленение сил Советов у границы и быстрое продвижение на Восток с выходом на линию Архангельск — Астрахань. На севере Финляндия, еще не оправившаяся от потерь восточных территорий в ходе «зимней войны» с Советским Союзом 1940 г., была готова предоставить в распоряжение немцев 16 недавно сформированных и доукомплектованных, вооруженных немецким оружием дивизий[268]. На юге Румыния передавала немцам 18 дивизий[269]. К германской армии вторжения присоединилась и Венгрия, пожертвовав несколько дивизий, которые в ходе предстоящих боевых действий на территории Советского Союза решили использовать на различных оперативных направлениях в силу весьма сложных румынско-венгерских отношений. Большинство вооружений венгерских сил было устаревшим, винтовки пехотинцев нередко отказывали, они располагали лишь 190 танками, также устаревшими, и 6 из 10 «Альпийских батальонов», участвовавших во вторжении в Россию, передвигались на велосипедах. Куда важнее было то, что Венгрия быстро становилась важным поставщиком горючего для немцев, оставаясь до середины войны вторым после Румынии. Участие в войне с Советским Союзом венгров было прямым последствием обеспокоенности венгерского лидера адмирала Миклоша Хорти в том, что румыны опередят его и вернут себе часть потерянной территории, отошедшей в 1940 г. к Венгрии. Аналогичным образом участие германского сателлита Словакии, пославшей на советско-германский фронт 2 дивизии, которые немцы впоследствии использовали главным образом в тылу, было продиктовано стремлением заручиться поддержкой Германии в территориальном споре с Венгрией. В отличие от вышеперечисленных государств силы, пожертвованные Муссолини (60 000 личного состава), непосредственного участия во вторжении не принимали, однако дуче надеялся, что его рвение будет по достоинству оценено Гитлером после победоносного завершения войны. 45 000 антикоммунистически настроенных испанских добровольцев участвовали в боях на Ленинградском фронте — таков был вклад Франко, желавшего подсобить Гитлеру покончить с коммунизмом. Добровольцев, едва прибывших на фронт, поджидал весьма неприятный сюрприз — на торжественной встрече оркестр люфтваффе по недоразумению сыграл в их честь гимн республиканцев, т.е. их заклятых врагов.

Союзник Германии на Балканах Болгария, в отличие от Венгрии и Румынии, проводила более осмотрительную политику. Царь Борис III, ведавший в этой небольшой стране всем — и внутренней, и внешней политикой, был в достаточной степени реалистом, чтобы признать, что его состоявшая из крестьян-призывников армия никак не отвечала требованиям современной войны и к тому же явно не была морально готова воевать неизвестно где, да еще против русских. И царю Борису приходилось балансировать между здравым смыслом и просьбами Гитлера о помощи. Он как-то заметил: «Моя армия — прогерманская, моя жена — итальянка, мой народ настроен пророссийски. Я один в стране настроен проболгарски»[270]. Царь Борис принял самое активное участие в расчленении Греции и Югославии и начал реформировать систему образования и другие аспекты общественной жизни в областях, занятых его силами, на болгарский манер. Но аннексия Болгарией Фракии встретила ожесточенное сопротивление, вылившееся в вооруженное восстание в конце сентября 1941 г. Борис всячески оправдывал необходимость присутствия в непокорной Фракии своей армии в целях подавления восстания. И оно было подавлено — в течение нескольких последующих месяцев погибло 45—60 тысяч греков, а еще больше бежали или были изгнаны. Ничуть не менее важной, с точки зрения царя Бориса, была и угроза изнутри, исходившая из фашиствующих республиканцев. Отчасти ради снятия остроты конфликта с ними, но куда больше ради уступки давлению Германии, в октябре 1940 г. он ввел в стране антисемитские законы, запрещавшие вступление в интимную связь евреев и неевреев и, кроме того, предусматривавшие устранение евреев из общественной и экономической жизни. Однако закон этот был сформулирован настолько расплывчато, что очень многим евреям удалось избежать его применения к себе. Например, было достаточно формально, только на бумаге заявить о своем переходе в христианскую веру. Кроме того, пресловутый закон применялся весьма неохотно. Так, согласно ему евреи были обязаны носить «звезду Давида» на одежде, предприятия, которые были заняты их изготовлением, явно недовыполнили план выпуска. Те немногие евреи, которые сначала носили знак, вскоре перестали — в конце концов, никто не носил. Царь также пообещал распустить масонские ложи в стране, излюбленную цель нацистских и фашистских сторонников «теории заговора», на что с большим раздражением отреагировали министры его же правительства, поскольку многие из них сами принадлежали к «вольным каменщикам». Но, помня о призраке российского колосса на Востоке, царь Борис наотрез отказался отправлять войска на советско-германский фронт, и действительно, хоть Болгария и объявила войну западным союзникам, она не объявляла войны Советскому Союзу[271]. Гитлер испытывал к болгарскому монарху двойственное чувство, считая его «умницей и хитрецом», мало отличалась и оценка царя Бориса Геббельсом.

При всей многонациональности характера «операция «Барбаросса» была и оставалась воплощением немецких замыслов. С наступлением весны, едва на востоке Европы сошел снег, как немецкие войска стали стягиваться к советской границе. В течение мая и в начале июня 1941 г. Зыгмунд Клюковский в своем дневнике описывает бесконечные колонны войск и транспортных средств, проходящих через его родной город. Только за один день 14 июня 1941 г. он насчитал 500—600 транспортных средств[272]. Сталин поспешно стал предпринимать попытки умиротворить немцев, увеличив советские поставки азиатского каучука и других материалов в рамках торгового соглашения, подписанного в январе 1941 г. Будучи догматиком марксистом-ленинистом, Сталин был убежден, что режим Гитлера был инструментом германского монополистического капитализма, так что у немцев не было особых причин нападать на Советский Союз, пока все необходимое бесперебойно поступало по торговым каналам. Ведь согласно германо-советскому договору начиная с предыдущего года Советский Союз покрывал почти три четверти потребностей Германии в фосфатах, две трети асбеста, чуть меньше в хромовой руде, более чем половину в марганце, более трети в никеле, и, что куда важнее, свыше трети в нефти. Сталин категорически протестовал против нанесения превентивного удара по немцам через польскую демаркационную линию, как это предлагала часть советского генералитета. Сообщения от советских агентов и даже от сотрудников германского посольства в Москве о неизбежном вторжении лишь убеждали его в том, что это не более чем способ надавить на него и выбить увеличение объема поставок столь важного для экономики Германии сырья[273].

В то же время Сталин понимал, что война с Германией неизбежна, о чем открыто заявил выпускникам военных училищ в Москве 5 мая 1941 г. Хотя он считал, что эффективно противостоять Германии Красная Армия сможет не ранее 1942—1943 гг. Мало того, что Генеральный штаб Красной Армии не составил планов нападения на немцев, он не имел даже оборонительных планов на случай немецкой агрессии. Хотя немцы разработали хитроумный план маскировки предстоящего нападения, в донесениях агентов советской разведки указывалась даже точная дата вторжения — 22 июня 1941 г. Но Сталин попросту игнорировал их. Поступившие ранее донесения о том, что вторжение начнется 15 мая 1941 г., оказались недостоверными лишь по причине переноса его сроков из-за ввода войск в Грецию и Югославию. Позже Гитлер обвинял Муссолини в последствиях переноса сроков. Советские же агенты, сообщившие о готовящейся агрессии, оказались в опале у вождя. Одержимый манией преследования Сталин считал эти сведения фальшивкой, состряпанной в Лондоне определенными кругами, заинтересованными в том, чтобы столкнуть лбами СССР и Германию. И когда один немецкий солдат, бывший коммунист, с риском для жизни ночью 21—22 июня 1941 г. переплыл пограничный Буг, чтобы сообщить о последних приготовлениях к агрессии, он был расстрелян «за дезинформацию» по личному приказу Сталина[274].

Операция «Барбаросса»

По мере усиления приготовлений к вторжению в СССР в Берлине официальный заместитель Гитлера по партии Рудольф Гесс был крайне обеспокоен перспективой войны на два фронта, ассоциировавшейся в памяти многих немцев, в т.ч. и видных деятелей нацистской партии, с поражением в Первой мировой войне 1914—1918 гг. Рабски преданный Гитлеру, Гесс был убежден, и не без оснований, что главная цель фюрера на Западе, начиная с завоевания Франции, состояла в том, чтобы заставить Великобританию сесть за стол переговоров. За последние несколько лет Гесс, будучи не самым блестящим умом среди нацистов, неуклонно терял в партии влияние; а с началом войны в сентябре 1939 г. его почти не допускали к Гитлеру — теперь в кабинете Гитлера царил честолюбивый представитель Мартин Борман. Гесса не допустили и к планированию «операции «Барбаросса», что же касалось внешней политики рейха, к ней он вообще не имел касания, хотя считал себя достаточно опытным и гибким политиком. Учитель Гесса, теоретик в области геополитики Карл Хаусхофер, внушил ему идею о том, что Британии самой судьбой уготована роль вместе рейхом участвовать в мировой борьбе против большевизма. Не на шутку разозленный Гесс предпринимает отчаянный шаг: лично вылетает в Великобританию с целью инициировать мирные переговоры между англичанами и немцами. Он всерьез полагал, что такое соглашение восстановит его авторитет в глазах Гитлера и вместе с тем обеспечит Германии надежные тылы на случай скорого нападения на Советский Союз. В 18 часов 10 мая 1941 г. он на самолете Me. ПО поднялся с аэродрома в Аугсбурге и направился на северо-запад к британским островам.

Пять часов спустя Гесс выбросился на парашюте в районе Глазго, оставшаяся без управления машина, пролетев какое-то время по прямой, упала и взорвалась. Сам Гесс благополучно, хоть и неловко, приземлился на поле, принадлежавшем фермеру. Изумленному хозяину владений он представился как немец, Альфред Хорн, пояснив, что везет срочное и конфиденциальное сообщение герцогу Гамильтону, имение которого находилось неподалеку. Этот британский аристократ до войны состоял в германо-британской ассоциации, а сын Хаусфхофера Альбрехт убедил Гесса, что герцог Гамильтон, дескать, достаточно значимая фигура в кругах, способных повлиять на внешнюю политику Великобритании. Эта рекомендация выставила в самом невыгодном свете как Хаусхофера-младшего, так и Гесса. На самом деле пресловутый герцог Гамильтон был, по сути, никем в британской политике. И кроме того, сомнительно, что он, будучи сам командиром звена в Королевских ВВС, решился бы посредничать в вопросе мирных инициатив. Срочно вызванный в штаб местной обороны Гамильтон, где содержался задержанный Гесс, тут же убедился, что перед ним не кто иной, как заместитель фюрера по партии. После длительного полета и пережитого стресса Гесс настолько устал, что оказался не в состоянии вести какие-либо переговоры, а просто повторил, причем в весьма расплывчатой форме, «предложения о перемирии» Гитлера, сделанные еще в июле минувшего 1940 г. В Шотландию прибыл дипломат Айвен Киркпатрик, прекрасно владевший немецким языком, ему было поручено допросить Гесса. Выяснилось, что миссия Гесса — исключительно его собственная инициатива, что он отправился в Англию без ведома Гитлера убедить ответственных лиц в том, что самое время сейчас заключить мир с Германией.

Сам Гитлер, естественно, и не подозревал о выходке Гесса. Лишь к полудню 11 мая 1941 г. один из адъютантов Гесса Карл Гейнц Пинч добрался до Бергхофа с письмом фюреру, в котором Гесс доложил Гитлеру о своих намерениях, добавив, что, когда тот будет читать его, Гесс уже будет на территории Соединенного Королевства. Гесс писал, что если Гитлер не одобряет его инициативы, то пусть считает его безумцем. Пока что новости об этой акции не просочились из Великобритании. Потрясенный Гитлер немедленно вызвал Бормана и по телефону приказал Герингу немедленно прибыть в Бергхоф. «Произошло нечто ужасное»[275], — сообщил он. Не на шутку обеспокоенный Гитлер, опасаясь, что если британцы сообщат эту новость первыми, то Муссолини и остальные союзники Германии сочтут, что, дескать, за их спинами пытается заключить сепаратный мир с Великобританией, Гитлер распорядился дать срочное сообщение по радио. Сообщение было передано Великогерманским радиовещанием в 20 часов 11 мая 1941 г. В сообщении говорилось, что Гесс действовал в состоянии помешательства и, скорее всего, погиб в авиакатастрофе, так и не долетев до Великобритании. 13 мая 1941 г. радиостанция Би-би-си сообщила о прибытии Гесса в Шотландию и его пленении. В ответ на это Отто Дитрих, руководитель имперской печати, выступил с заявлением по радио, в котором еще раз подчеркнул о психической ненормальности и, следовательно, недееспособности Гесса. Прибывший в тот же день в Бергхоф Геббельс считал, что эти сообщения лишь усугубят и без того сложное положение. «В настоящее время, — писал он в своем дневнике, — это лишь запутает ситуацию». «Фюрера просто убила эта новость, — добавил он. — Вот уж спектакль на весь мир: второй после фюрера человек в рейхе — и сумасшедший!»[276]

Сразу после бегства Гесса Гитлер отменил занимаемую им должность «заместителя фюрера по партии» и переименовал возглавляемое Гессом учреждение в «партийную канцелярию», во главе которой, как и прежде, стоял Борман. Это в значительной мере усиливало позиции Бормана. Оставалось каким-то образом оценить случившееся. Гитлер уже вызвал всех руководителей рейха и региональное партийное руководство в Бергхоф. 13 мая 1941 г. он повторил им, что Гесс был психически нездоров. В эмоциональной речи, взывавшей к преданности делу партии, он объявил, что Гесс предал и обманул его. Несколько дней спустя Ганс Франк, также находившийся среди присутствующих, скажет своему штабу в генерал-губернаторстве: «Фюрер был ужасно подавлен, таким мне его еще не приходилось видеть»[277]. По мнению Геббельса, факт, что заместитель фюрера по партии был невменяем не один год, отнюдь не способствовало ни авторитету рейха, ни его руководства. Сначала многие старые члены партии НСДАП отказались поверить в новость о Гессе. «Никто не верит в его безумие»[278], — сообщал чиновник из Эберманштадта, городка в сельском районе Баварии. Вот что записал в дневнике 10-12 мая 1941 г. фельдмаршал Фёдор фон Бок: «Вечером становится известно об исчезновении самолета «заместителя фюрера» Гесса и его предполагаемой посадке на территории Англии. Очень непонятная история! Крайне маловероятно, если принимать во внимание все сопутствующие обстоятельства, что Гесс располагал санкцией свыше на проведение подобной акции. И, что самое печальное, никто из тех, с кем мне пришлось обсуждать эту тему, не верит в официальную версию»[279]. «Почему фюрер ничего не сказал о деле Гесса? — спрашивала приятельница Виктора Клемперера Аннемари Кёлер. — Что-то он ведь должен был сказать. Какую причину он укажет? То, что Гесс был болен на протяжении многих лет? Но как, в таком случае, он мог оставаться заместителем Гитлера?»[280] Лора Вальб, студентка исторического факультета Гейдельбергского университета, высказывает то же мнение: «Если он действительно был болен в течение долгого времени... тогда почему он сохранял свою ответственную должность?»[281] — спрашивала девушка.

История с Гессом мгновенно стала предметом шуток. О ней даже рассказывали анекдоты. Вот один из них. «Таким образом, вы — сумасшедший?» — спрашивает Гесса Черчилль во время аудиенции у британского премьер-министра. «Нет, нет, — отвечает Гесс. — Я всего лишь его заместитель».

Примерно неделю или чуть больше Гитлер вынужден был отвлекаться на такие весьма досадные вещи, как дело Гесса, но уже к концу мая 1941 г. нацистский лидер вернулся к планам обеспечения «жизненного пространства» в Восточной Европе. Свои концепции обустройства гигантских территорий от Польши до Урала он нудно и пространно излагал в своих застольных беседах. С начала июля 1941 г. «застольные беседы Гитлера по распоряжению Бормана и с согласия самого Гитлера аккуратно записывались партийным чиновником Генрихом Геймом, обычно незаметно сидевшим где-нибудь неподалеку обеденного стола. Иногда его роль выполнял чиновник пониже рангом Генри Пикерт. После этого записи продиктовывали стенографистке, затем вручали Борману, который вносил соответствующие коррективы и оставлял для будущих поколений. После смерти фюрера их собирались опубликовать, чтобы его преемники в тысячелетнем рейхе всегда имели их под рукой и могли сверяться с ними по всем важнейшим политическим и идеологическим вопросам[282]. Несмотря на ужасающе тоскливый стиль, они, тем не менее, представляют ценность в качестве справочного пособия по взглядам Гитлера на широкий круг проблем, стратегии и идеологии Третьего рейха. Его убеждения мало изменились за годы пребывания у власти, и уже по высказываниям лета 1941 г. легко догадаться, что он думал по тому или иному вопросу еще весной.

В июле 1941 г. Гитлер развлекал гостей за столом, строя воздушные замки касательно будущего Восточной Европы. Как только завоевание восточных территорий будет завершено, утверждал он, немцы обретут обширные территории, так необходимые для их расового выживания и распространения. «Закон отбора оправдывает эту непрерывную борьбу, позволяя выжить самому приспособленному»[283]. «Непостижимо, что представители высшей расы вынуждены ютиться в тесноте, когда как аморфные массы недочеловеков, которые ничего не вносят в цивилизацию, занимают бескрайние просторы плодороднейшей в мире земли»[284]. Крым и южная Украина станут «исключительно немецкой колонией», утверждал он. Прежних жителей «уберут оттуда»[285].Что касается остальной части Востока, то ведь горстка англичан управляла миллионами индусов, продолжал он, и таким же образом поведут себя немцы в отношении русских в России:

Будет сооружена плотная сеть дорог, продолжал Гитлер, с немецкими городами вдоль них, и вокруг этих городов «обоснуются наши колонисты». Колонисты немецкой крови прибудут к нам из всей Западной Европы и даже Америки. К 1960-м гг. их будет 20 миллионов, а российские города «придут в запустение»[287].

«Через сто лет, — объявил Гитлер, — наш язык станет ведущим в Европе». Скорее всего, именно поэтому он осенью 1940 г. решил заменить готический шрифт обычным латинским, если это касалось служебной переписки и публикаций[288]. Несколько месяцев спустя он возвратился к своему видению обновленного и онемеченного Востока. Должны быть построены новые железные дороги для обеспечения устойчивой и быстрой связи между главными центрами, включая Константинополь:

Новая железнодорожная система должна была дополняться не менее масштабным созданием сети автострад по шести главным направлениям. «Я твердо решил проложить от Берлина через все восточные земли до самого «Восточного вала» автострады так, чтобы они образовывали единую радиальную систему. Обычно ширина проезжей части составляет 7,5 метра, но для автострад там этого совершенно недостаточно. На них (и это нужно заранее предусмотреть) должна быть проезжая часть в три ряда, общей шириной 11 метров, так чтобы автомобили могли не только идти в два ряда, но и спокойно перейти в третий ряд и, например, обогнать грузовик, который обычно едет очень медленно»[290].

«И если окажется возможным проехать по имперским автострадам от Клагенфурта до Тронхейма, от Гамбурга до Крыма, значит, мы создали транспортную систему, которая, как когда-то проселочные тракты — так, во всяком случае, полагали наши предки, — позволит до предела сократить большие расстояния.

Не только в плане решения транспортной проблемы, но и с политической точки зрения имперские автострады уже сегодня играют колоссальную роль»[291].

Поскольку этот сценарий развивался, российскому обществу суждено безнадежно отставать. «По сравнению с Россией, — объявил он, — даже Польша похожа на цивилизованную страну»[292]. Немцы «не будут... играть в детских медсестер; мы свободны от любых обязательств, если речь идет об этих людях». Им ни к чему медицинские или образовательные учреждения; им ни к чему прививки, и вообще следовало бы убеждать их, что всякого рода прививки опасны. И, в конце концов, российское общество, впитав эти идеи, неизбежно выродится и исчезнет, как и другие славяне: белорусы, украинцы, поляки. А сто лет спустя славянское население Восточной Европы сменят «миллионы немецких крестьян», именно им предстоит заселить эти пустующие земли. Что это означало, было уже ясно к началу 1941 г. Цель войны против Советского Союза, как заявил глава СС Генрих Гиммлер на совещании эсэсовской верхушки в замке Вевельсбург в январе 1941 г., это сокращение численности славянского населения до 30 миллионов. Впоследствии эту же цифру повторили и другие нацистские заправилы, включая Германа Геринга. Вот что он заявил министру иностранных дел Италии графу Чиано 15 ноября 1941 г.: «В этом году 20—30 миллионов человек в России умрут от голода»[293]. Эти 30 миллионов, причем не только русские, но и представители других народностей Советского Союза на контролируемых немцами территориях, оккупанты обрекли на голодную смерть, причем на скорую. Советские города, многие из которых возникли в результате нечеловечески жестокой сталинской политики принудительной индустриализации в 30-е гг., были обречены на вымирание, поскольку все продовольственные ресурсы, производимые на занятых территориях, предполагалось использовать на прокорм армии — именно недоедание Гитлер считал главной причиной краха немецкого тыла в Первую мировую войну. Пресловутый «голодный план» разрабатывался, в первую очередь, Гербертом Бакке, занимавшим руководящий пост в Имперском министерстве продовольствия и сельского хозяйства, оголтелым нацистом, а также самим имперским министром сельского хозяйства Рихардом Вальтером Дарре, ведущим нацистским идеологом «крови и почвы», связанным узами личной дружбы с Рейнгардом Гейдрихом. Разумеется, вышеупомянутая программа была согласована и с генералом Георгом Томасом, весьма крупной птицей в аппарате вермахта, ведавшим вопросами снабжения. На встрече с генералом Томасом 2 мая 1941 г. представители соответствующих министерств пришли к соглашению, что вооруженные силы должны будут жить за счет ресурсов завоеванных на Востоке стран. «Без сомнения, несколько десятков миллионов людей погибнут от голода, и это неизбежно — наши войска также должны быть обеспечены продовольствием»[294].

Эти идеи нашли конкретное выражение в так называемом «Генеральном плане «Ост», разработанном сотрудником Управления штаба имперского комиссара по вопросам консолидации германского народа в 1941 г. Первая версия плана была вручена Гиммлеру 15 июля 1941 г. профессором Конрадом Мейером, академическим экспертом отдела, специализировавшегося в области стратегии создания поселений. После широкого обсуждения и доработки работа над планом была завершена (май 1942 г.). План был официально одобрен Гитлером и формально принят Главным управлением имперской безопасности в июле 1942 г. Общий план относительно Востока, ставший теперь официальной стратегией Третьего рейха, предусматривал уничтожение 80—85% польского населения, 64% украинцев и 75% белорусов, подлежавших высылке в отдаленные районы Востока. Часть представителей перечисленных народов предполагалось оставить на месте, обрекая тем самым на гибель от болезней и недоедания. Этот план, который не предусматривал уничтожения евреев в перечисленных регионах, включал в себя насильственное переселение как минимум 31 миллиона человек. В состав рейха включались не только польские территории, но и генерал-губернаторство, Латвия, Эстония и большая часть Центральной и Восточной Европы. План «Ост» был рассчитан на 20 лет. Высвободившиеся после изгнания славян территории предполагалось занять 10 миллионами немцев. Границы Германии выдвинулись бы примерно на тысячу километров на восток[295].

Гиммлер и СС выдавали это за возобновление и завершение того, что считали миссией приобщения к цивилизации отсталых народов Востока — по аналогии с крестоносцами Средневековья. Но это должна была быть миссия обновленная, модернизированная, приспособленная к условиям XX в. Новые немецкие поселенцы, заявил Мейер, не будут погрязшими в предрассудках традиционалистами, а прогрессивными фермерами, снабженными самым современным сельхозоборудованием; именно им предстоит досыта накормить новую, значительно расширившуюся Германию. В их собственности будут фермы на новых землях, такие же, как и в родном рейхе, треть владельцев составят демобилизованные офицеры СС, которым суждено стать идеологическим и военным костяком задуманного предприятия. Их примеру с охотой последуют и сезонные рабочие из перенаселенных регионов юго-запада Германии. План принимал во внимание и идеи Гитлера о крупных промышленных центрах, современных городах, связанных друг с другом самыми передовыми средствами сообщения: согласно плану занимавшееся сельским хозяйством население составляло бы чуть больше трети от общего количества в новых регионах немецких поселений. Мейер рассчитал объем вложений, необходимых для реализации плана, — не менее 40 миллиардов рейхсмарок, но Гиммлер взвинтил ее до 67 миллиардов, что равнялось двум третям валового национального продукта Германии в 1941 г.,т. е. каждый квадратный километр новых поселений обходился в полмиллиона рейхсмарок. Эту астрономическую сумму намеревались покрыть из разных источников: госбюджета, фондов СС, из местных средств, железных дорог и частного сектора. Амбициозность плана поражала. История человечества не знала подобных по своему масштабу разрушений устоявшихся структур и физического истребления людей[296].

Вторжение в Советский Союз означало расширение человеконенавистнической стратегии на куда большие территории и невиданный размах. Причем онемечивание, насильственное переселение, геноцид целых народов предполагалось осуществлять еще более радикальными методами, чем в оккупированной Польше. Если Гитлер, нацисты и большая часть генералитета воспринимали поляков не более чем славянских недочеловеков, то в Советском Союзе они видели прямую угрозу своему существованию, поскольку славяне, ведомые, по мнению нацистов, безжалостными и коварными «главарями «еврейско-большевистского» мирового заговора, целью которого было уничтожение европейской и, в первую очередь, германской расы и цивилизации. Если поляков Гитлер открыто презирал, то в отношении Сталина не раз выражал чуть ли не восхищение, видя в нем «одну из самых выдающихся личностей во всемирной истории»[297]. А год спустя Гитлер заявил следующее: «И если Сталин в минувшие годы применял по отношению к русскому народу те же методы, которые в свое время Карл Великий применял в отношении немецкого народа, то, учитывая тогдашний культурный уровень русских, не стоит его за это проклинать. Сталин тоже сделал для себя вывод, что русским для их сплочения нужна строгая дисциплина и сильное государство, если хочешь обеспечить прочный политический фундамент в борьбе за выживание, которую ведут все объединенные в СССР народы, и помочь отдельному человеку добиться того, чего ему не дано добиться собственными силами, например получить медицинскую помощь»[298].

Чуть позже он высказался не менее откровенно: «И к Сталину, безусловно, тоже нужно относиться с должным уважением. В своем роде он просто гениальный тип. Его идеал — Чингисхан и ему подобные, о них он знает буквально все...»[299] А на совещании с высшим военным командованием 17 марта 1941 г. Гитлер высказался с присущей ему прямолинейностью: «Насажденная Сталиным интеллигенция должна быть уничтожена»[300]. То есть ее ожидала участь польской интеллигенции. 30 марта 1941 г. Гитлер внес уточнения по предстоящей войне с СССР, старательно записанные генералом Гальдером в его военном дневнике: «Борьба двух идеологий: Уничтожающий приговор большевизму не означает социального преступления. Огромная опасность коммунизма для будущего. Мы должны исходить из принципа солдатского товарищества. Коммунист никогда не был и никогда не станет нашим товарищем. Речь идет о борьбе на уничтожение. Если мы не будем так смотреть, то, хотя мы и разобьем врага, через 30 лет снова возникнет коммунистическая опасность. Мы ведем войну не для того, чтобы законсервировать своего противника.

Будущая картина политической карты России: Северная Россия отойдет к Финляндии; протектораты в Прибалтике, на Украине, в Белоруссии.

Борьба против России: Уничтожение большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции.

Новые государства должны быть социалистическими государствами, но без собственной интеллигенции. Не следует допускать, чтобы у них образовалась новая интеллигенция. Здесь будет достаточно лишь примитивной социалистической интеллигенции. Следует вести борьбу против яда деморализации. Это далеко не военно-судебный вопрос. Командиры частей и подразделений должны знать цели войны. Они обязаны руководить этой борьбой. Войска должны защищаться теми же средствами, какими на них нападают. Комиссары и лица, принадлежащие к ГПУ, являются преступниками, и с ними следует поступать, как с преступниками. Поэтому командиры должны прочно держать в руках свои войска. Командир обязан отдавать свои приказы, учитывая настроения войск.

Эта война будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке сама жестокость — благо для будущего. Командиры должны пожертвовать многим, чтобы преодолеть свои колебания»[301].

19 мая 1941 г. разосланные по войсковым частям и соединениям вермахта директивы предписывали «безжалостные и решительные действия против большевистских агитаторов, саботажников, евреев и полного устранения любого активного и пассивного сопротивления»[302]. А 6 июня 1941 г. генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель издал пресловутый «приказ о комиссарах», текст которого целесообразно привести полностью.

Спустя два дня Главнокомандующий Сухопутными Силами Вермахта (ОКХ) генерал-фельдмаршал В. фон Браухич рассылает в группы армий уточнение. Вот оно:

Ко времени вторжения все сомнения отдельных представителей высшего командного состава, как, например, Йоханнеса Бласковица, благополучно испарились. Ни один из генералов не решился открыто возразить против приказов Гитлера. Традиционный антикоммунизм и антисемитизм офицерского корпуса лишь усилились за годы непрерывной нацистской пропаганды. Польский опыт укрепил их в идее уничтожения славян и евреев, причем уничтожения безжалостного, зверского. Лишь очень немногие, такие как фельдмаршал Фёдор фон Бок или подполковник фон Тресков без тени сомнения предупредили подчиненных о том, что пресловутый приказ об уничтожении комиссаров — вопиющее нарушение всех международных прав и, кроме того, пагубен для воинской дисциплины. Но подавляющее большинство генералов вермахта ничтоже сумняшеся передало приказы ниже по команде. Уже 27 марта 1941 г., еще до совещания у Гитлера (30 марта 1941 г.), главнокомандующий сухопутными силами генерал-фельдмаршал фон Браухич издал директиву о том, что войска «должны согласиться с фактом, что война носит межрасовый характер, и проявлять необходимую суровость»[303]. Соответственно был проинструктирован и личный состав, в войсках была развернута разнузданная пропагандистская кампания о якобы неизбежности «борьбы с мировым еврейством, норовящим натравить весь мир на Германию». Естественно, обо всех прежних правилах ведения войны никто не заикался. Именно немецкому офицеру отводилась роль лидера в расовой борьбе против «еврейского большевизма». Вот в какой риторике был составлен приказ генерала Эриха Гёпнера к войскам от 2 мая 1941 г.:

Подобные приказы были изданы и многими другими генералами — Вальтером фон Рейхенау, Эрихом фон Манштейном и Карлом Генрихом фон Штюльпнагелем (впоследствии членом группы заговорщиков 20 июля 1944 г.).

Споры генерал-квартирмейстера Эдуарда Вагнера с главой СД Рейнгардом Гейдрихом вылились в приказ от 28 апреля 1941 г., наделявший СС неограниченными полномочиями при исполнении «приказа о комиссарах» в тылу войск. Четыре оперативных соединения Службы безопасности СС эйнзатцгруппы «А», «Б», «Ц» и «Д», насчитывавших каждая по 600—1000 человек, должны были направляться в Россию, следовать за регулярными частями вермахта, имея особо выделенную зону ответственности с севера на юг. А уже за ними следовали меньшие по численности группировки СС и полиции. Наконец, в областях глубокого тыла, переданных под контроль гражданских властных структур, «безопасность» обеспечивалась батальонами солдат СС. Полицейские части состояли из 23 батальонов и имели численность в 11 640 человек (из них 420 офицеров), отобранных из числа добровольцев и прошедших специальную идеологическую подготовку в СС. Средний возраст их составлял 30-35 лет, что было выше, чем у солдат регулярной армии. Большой процент офицеров составляли бывшие служащие Добровольческого корпуса в первые годы Веймарской республики. Многие из них долгое время прослужили в полиции и отличались крайне правыми взглядами. Были и члены нацисткой партии, и выходцы из числа этнических немцев, ранее проживавших в Польше. Но все без исключения они пошли служить в пресловутые подразделения по доброй воле. Всех их подвергли тщательному отбору и «промыванию мозгов», в особенности по части антисемитизма. Их специально готовили для службы на оккупированных территориях Советского Союза. По социальному составу это были выходцы из нижней прослойки «среднего класса», т.е. мелкой буржуазии; предполагалось, что на время их отсутствия ведение дел возьмут на себя их жены. С середины мая 1941 г. их направили для обучения в школу пограничной полиции в Претше вблизи Лейпцига, где вбивали в их головы ненависть к славянам и евреям. И, что бы там ни утверждали историки в послевоенные годы, они не представляли собой неких «типичных немцев», как впрочем «типичных маленьких людей»[304].

2 июля 1941 г. эйнзатцгруппы и полицейские батальоны получили приказ об уничтожении всех коммунистических функционеров, войсковых комиссаров, евреев из числа советских государственных служащих и «других преступных элементов (саботажников, коммунистических агитаторов, снайперов, убийц и т.д.)». То, что на сей раз евреев выделили в особую группу, говорило о многом, в частности о том, что объектом особой ненависти Гитлера были представители коммунистической и еврейской интеллигенции. И, как это уже имело место в Сербии, речь шла исключительно о мужчинах. Но на практике не позабыли ни о женщинах, ни даже о детях. То, что нацисты ставили на одну доску коммунистов и евреев, не было случайностью: общеизвестный факт, что в СССР на многих ключевых государственных постах находились именно евреи, причем не было исключением и НКВД. Все упомянутые лица к моменту нацистского вторжения давным-давно порвали со своими еврейскими корнями, безоговорочно приняв интернациональную и светскую по сути и характеру большевистскую идеологию. Но подобные «тонкости» нацистов интересовали мало — дело в том, что накопленный в Польше опыт злодеяний подсказывал нацистской верхушке с самого начала вторжения в СССР исключить слишком уж тщательную разборчивость эйзатцкоманд.

Ранним утром 22 июня 1941 г. растянувшееся на многие месяцы планирование наконец было завершено. В 3 часа 15 минут утра перед рассветом самой короткой ночи года по всему гигантскому фронту от Балтики до Черного моря загрохотали артиллерийские орудия. Более 3 миллионов немецких солдат, не считая полумиллиона солдат союзных Германии армий, пересекли советскую границу. В бой было брошено 3600 танков, 600 000 единиц автотранспортных средств и 700 000 полевых орудий и другой артиллерии[305]. Приблизительно 2700 самолетов, свыше половины численности сил люфтваффе, были сосредоточены в тылу на полевых и стационарных аэродромах для поддержки сухопутной операции. В нанесении первого удара участвовали 500 бомбардировщиков, 270 пикирующих бомбардировщиков и 480 самолетов-истребителей. В ходе атаки советских военных аэродромов было уничтожено огромное количество русских самолетов. Такой огромной армии вторжения история не знала. Целью операции, главным элементом которой был внезапный удар по трем расходящимся направлениям, было заманить в ловушку и разгромить армии Советов, заключив их в кольцо окружения, прижав к естественным водным преградам — Днепру и Западной Двине примерно в 500 километрах от границы вторжения. За один только первый день войны немецкая авиация нанесла удары по 66 советским аэродромам, уничтожив свыше 1200 самолетов на земле. В течение первой недели люфтваффе уничтожили или вывели из строя более 4000 советских самолетов. Авианалетам подверглись также многие города СССР: Белосток, Таллинн, Рига, Киев, Минск. Пользуясь неограниченным превосходством в воздухе, три главные армейские группы сумели продвинуть танковые клинья, действовавшие при поддержке пикирующих бомбардировщиков и моторизованных частей, смяв при этом линию обороны Красной Армии. В результате силы Советов понесли огромные потери. На исходе июня силы обороны русских были прорваны по всему фронту, крупные войсковые группировки были окружены. Уже к середине июля выдвинувшиеся на более чем 500 километров силы немцев сумели захватить до 600 000 военнопленных, свыше 3000 артиллерийских орудий, уничтожить или вывести из строя 6000 танков. 89 из 164 дивизий Красной Армии перестали существовать как боевые единицы. Овладев Смоленском, немцы открыли путь на Москву. Армейская группа «Север» захватила Латвию, Литву и большую часть Эстонии и продвинулась к Ленинграду. Армейская группа «Юг» приближалась к Киеву, захватывая один за другим сельскохозяйственные и промышленные регионы Украины. Финские войска при поддержке немецких частей отрезали незамерзающий порт Мурманск и устремились к Ленинграду с севера, в то время как немецкие и румынские войска вошли в Бессарабию на далеком юге.

Внезапность нападения и стремительность немецкого наступления обрекли силы Советов на беспорядочное отступление. Не-менкие войска совершали марши до 50 километров в день, иногда и больше. Вторжение, писал генерал Готгард Хейнрици своей жене 11 июля 1941 г., означает для нас, что мы «бежим, бежим, бежим с высунутым языком, несемся вперед и вперед». Рядовой Альберт Нойхаус был поражен длиной войсковых колонн. Вот что он писал жене 25 июня 1941 г.: «Просто невообразимо — колонна за колонной, такого количества войск нигде на свете не увидишь». В условиях иссушающей жары бесконечные колонны немецкой бронетехники, поднимая облака пыли, неслись на восток. «Не успеешь оглянуться», писал другой немецкий солдат уже в первый день вторжения, «как пыль слоем в палец толщиной у тебя на лице и обмундировании»[306].

Генерал Хейнрици описывает дороги, «на которых пыли по щиколотку».

Безостановочное наступление продолжалось, Красная Армия обратилась в хаос по всему фронту. Связь на всех уровнях была потеряна, транспортные коммуникации рухнули, войсковой подвоз был невозможен. Неподготовленные для отражения нападения противника штабисты не могли даже приблизительно предположить, где немцы нанесут очередной удар, и нередко на месте прорыва обороны отсутствовали противотанковые орудия для отражения натиска танков противника. Большое число советских танков, начиная от БТ до Т-26 и Т-28, были устаревшими: большая часть из общего числа в 23 000 танков, развернутых Красной Армией в 1941 г., вышла из строя в результате поломок, а не в ходе боевых столкновений с врагом. Средства радиосвязи не модернизировались с времен финской войны, а радиообмен осуществлялся чуть ли не открытым текстом, и для немцев не составляло труда заблаговременно узнавать о намерениях русских. Вероятно, совершенно не отвечавшие необходимым требованиям военно-медицинские пункты и учреждения не могли справиться с огромных количеством раненых. В условиях отсутствия надлежащего военного планирования офицеры отдавали отчаянные приказы бить врага в лоб, что приводило к колоссальным потерям личного состава. Более-менее упорядоченное отступление также было невозможно вследствие уничтожения дорог и мостов с воздуха силами люфтваффе. Множились случаи дезертирства из рядов Красной Армии — лишь за три первых дня войны в конце июня 1941 частями НКВД на юго-западном направлении было выявлено около 700 дезертиров. «Отступление вызвало панику, — как писал Сталину глава Белорусской Коммунистической партии 3 сентября 1941 г., — солдаты устали до смерти, они даже засыпали под артогнем... Уже при первых атаках и бомбардировках врага войсковые соединения дрогнули и стали отходить... Приграничные районы полны беженцев... Многие солдаты бросают оружие и разбегаются по домам»[307].

О том, насколько серьезна постигшая страну катастрофа, можно судить по выдержкам из дневника Николая Москвина, советского политработника, который от безудержного оптимизма первых дней («мы победим наверняка», писал он 24 июня 1941 г.) переходит в состояние, близкое к отчаянию, несколько недель спустя («Что мне сказать ребятам? Мы продолжаем отступать» в записи от 23 июля 1941 г.)[308]. 15 июля 1941 г. он уже расстрелял первых дезертиров из своего подразделения, но бегство солдат из армии продолжалось, и в конце месяца, будучи раненным, он признается: «Я на грани полного упадка боевого духа». Его подразделение просто заблудилось по причине отсутствия карт, а большинство личного состава погибли, пытаясь отбить атаки немцев, сам же Москвин из-за ранений вынужден был отсиживаться в лесу с еще двумя товарищами в надежде, что их вызволят. Позже его обнаружили колхозники, выходили, а потом, переодевшись в гражданскую одежду, он стал помогать им убирать урожай, выдав себя за деревенского жителя. Узнав этих людей поближе, Москвин убедился в их враждебном отношении к сталинской системе. Главной их целью было выжить. После боев они отправлялись обирать трупы солдат. Что дала им пресловутая лояльность Сталину? В августе 1941 г. Москвин случайно набрел на группу красноармейцев, сбежавших из немецкого лагеря для военнопленных. Те рассказали ему, в каких ужасных условиях находятся советские солдаты и офицеры, попавшие в немецкий плен. Такого даже представить себе было трудно.

Если судить по приказам вермахта, ему было мало дела до сотен тысяч советских военнопленных. Гитлер и армейское командование распорядились расстреливать на месте политических комиссаров (политруков) Красной Армии, и командующие подразделениями исполняли этот приказ, иногда сами, иногда передавая захваченных в плен политработников частям СС для «принятия особого решения». Десятки тысяч пленных были отправлены в концентрационные лагеря в Германии и уничтожены там. В первые недели войны и регулярные части практиковали расстрелы попавших в плен независимо от звания. «Мы сейчас почти не берем пленных, — писал Альберт Нойхауз жене 27 июня 1941 г., — ты понимаешь, что это означает»[309]. И подобных признаний в письмах солдат с фронта немало. В октябре 1941 г. Зыгмунд Клю-ковский своими глазами видел 15-тысячную колонну советских военнопленных, которых прогоняли через городок, где он жил. Клюковский был потрясен увиденным:

На следующий день Клюковский наблюдал еще одну колонну военнопленных; местные жители украдкой совали им хлеб, яблоки и другую еду Как отмечал Клюковский, заметив это, конвоиры даже открывали по ним огонь из автоматов. В конце концов, после долгих просьб немцы все же согласились, чтобы жители сложили еду для пленных на повозки.

Огромное количество советских военнопленных погибли от голода и истощения по пути в лагеря. По приказу генерал-фельдмаршала Вальтера фон Рейхенау все пленные, которые не могли идти и падали, немедленно расстреливались. Некоторых транспортировали по железной дороге, но только на открытых товарных вагонах-платформах. Результаты, принимая во внимание начинавшиеся зимние холода, были катастрофическими. Закрытые вагоны для перевозки пленных стали поступать лишь к 22 ноября 1941 г., после того как 1000 из 5000 человек военнопленных во время транспортировки на участке группы армий «Центр» погибли от переохлаждения. А в донесении декабря месяца бесстрастно сообщалось, что от 25 до 70% военнопленных погибают на пути в лагерь в основном из-за голода. Лагеря, наспех устроенные в тылу, и лагерями в полном смысле назвать трудно. Большинство их представляло собой огражденные колючей проволокой открытые участки местности. Никто не ожидал такого колоссального наплыва пленных, и не могло идти речи ни о пище, ни о медицинской помощи. Один военнопленный, сумевший сбежать из лагеря, добравшись до линии фронта, рассказал допрашивавшим его сотрудникам НКВД, что попал в лагерь в Польше, состоявший из 12 бараков, в каждый из которых умудрились впихнуть от 1500 до 2000 военнопленных. Солдаты охраны использовали пленников в качестве мишеней или объектов для натаскивания собак и даже заключали пари, чей пес порвет пленного сильнее. Военнопленные десятками гибли от голода и недоедания. Когда кто-то умирал, оставшиеся в живых поедали его труп. Был случай, когда 12 человек приговорили к расстрелу за людоедство. Завшивленность была неописуемой, и, как следствие, свирепствовал тиф. Летняя форма не уберегала людей от зимнего холода. К февралю 1942 г. выжили лишь 3000 из первоначального числа в 80 000 военнопленных[311].

Во всех тыловых лагерях для военнопленных творилось одно и то же. Посещая Минск 10 июля 1941 г., Ксавер Дорш, чиновник Организации Тодта, обнаружил, что вермахт организовал лагерь из расчета на 100 000 военнопленных и 40 000 гражданских лиц, т.е. почти на все население мужского пола города, «на территории, примерно равной берлинской площади Виль-гельмсплац:

К концу 1941 г. погибло свыше 300 000 военнопленных красноармейцев. Вильм Хозенфельд был потрясен тем, что русских военнопленных буквально морили голодом, по его мнению, «это было омерзительно, негуманно и так наивно глупо, что можно было стыдиться, что люди способны на подобное»[313]. Жители близлежащих районов предложили помочь прокормить военнопленных, но немецкие военные власти запретили это[314].

Франц Гальдер, начальник Генерального штаба, отметил 14 ноября 1941 г.: «Молодечно. Русский тифозный лагерь военнопленных. 20 000 человек обречены на смерть. В других лагерях, расположенных в окрестностях, хотя там сыпного тифа и нет, большое количество пленных ежедневно умирает от голода. Лагеря производят жуткое впечатление. Однако какие-либо меры помощи в настоящее время невозможны»[315].

К изменению положения привели чисто практические, но никак не моральные соображения. К концу октября 1941 г. немецкие власти начали понимать, что советских военнопленных можно было использовать на принудительных работах. Были приняты меры по обеспечению их пищей, одеждой, кровом, хотя условия проживания и пропитания по-прежнему оставались на крайне низком уровне. Многих поместили в здания бывших фабрик или тюрем. Но даже в январе 1942 г. случаи проживания пленных в наспех сооруженных землянках были отнюдь не редкостью. В 1943 г. условия вновь ухудшились, хотя они все же не достигли катастрофического уровня первых месяцев войны — уж слишком большое количество красноармейцев находилось в плену, и у германского руководства были все основания опасаться стихийных выступлений. В ходе войны немецкими войсками было взято в плен в общей сложности 5,7 миллиона советских военнопленных. Согласно данным официальных немецких отчетов, 3,3 миллиона из них погибли к концу войны, т.е. около 58% от общего числа. Но истинное число взятых в плен, по всей вероятности, было намного выше. Для сравнения: 356 687 из приблизительно 2 миллионов немецких военнопленных, взятых Красной Армией, большей частью в конце войны, не выжило. Таким образом, показатель смертности равнялся 18%, что намного ниже. Но все равно намного выше, чем аналогичный показатель среди британских, американских и французских пленных, составлявший менее 2% в период хаоса первых месяцев войны. Показатель же смертности немецких пленных, захваченных союзниками, вообще ничтожен. Но высокая смертность немецких военнопленных в советских лагерях объяснялась, в первую очередь, ужасающими условиями жизни в Советском Союзе вообще, как и в системе ГУЛАГа, обусловленными многими причинами: военной разрухой, плохими урожаями первых послевоенных лет, и лишь в последнюю очередь чувством мести за содеянное со стороны русских. И на самом деле, немецкие военнопленные содержались, по сути, в тех же условиях, что узники ГУЛАГа, т.е. советские граждане, если не считать особой программы «денацификации», иными словами, политического перевоспитания, применяемой к ним[316].

В отличие от этого, военнопленные красноармейцы, попав в немецкий плен, планомерно уничтожались в соответствии с расовым учением нацистов, разделяемым подавляющим большинством немецкого офицерского корпуса, в котором славянам уделялась роль расходного материала, «недочеловеков», пропитание которых обеспечивалось по остаточному принципу. Отчасти такое отношение было вполне в духе первого этапа выполнения пресловутого «Генерального плана «Ост». Лишь отдельные немецкие офицеры возражали против дурного обращения с советскими военнопленными. Одним из них был фельдмаршал Фёдор фон Бок, командующий группой армий «Центр». 20 октября 1941 г. фон Бок отметил в своем дневнике: «Тяжелое впечатление производят крайне слабо охраняемые колонны в десятки тысяч русских пленных, тянущиеся пешим маршем в направлении Смоленска. Будто живые покойники, бредут эти несчастные, изможденные голодом люди по дорогам. Многие так и гибнут на них, от голода и потери сил. В разговоре с командующими армиями затрагиваю эту тему, однако здесь ничем не поможешь. Необходимо усилить охрану пленных, в противном случае мы своими руками наплодим партизан»[317].

Но даже фон Бока, пруссака старой закалки, волновали не столько участь пленных, сколько перспектива их бегства и выступления с оружием в руках против немецких войск.

Однако низшие чины, от рядовых до младших офицеров, в строгом соответствии с насаждаемой в вермахте расовой теорией рассматривали советских военнопленных отнюдь не как обычных солдат, а как расового и идеологического противника и без сантиментов воспринимали массовую гибель их, тем более что сталкивались с этим практически ежедневно. Ну а тех, чудом выживших в нацистском аду и вернувшихся после войны в Советский Союз — таких было свыше полутора миллиона — ждал ад ГУЛАГа, что полностью соответствовало сталинскому приказу августа 1941 г., приравнивавшему сдачу в плен к государственной измене. Несмотря на попытки маршала Георгия Жукова добиться после смерти Сталина прекращения дискриминации бывших военнопленных, формально они были реабилитированы лишь в 1994 г.[318].

В 3.30 утра 22 июня 1941 г. начальник Генерального штаба Красной Армии Георгий Жуков телефонным звонком разбудил находившегося на подмосковной даче Сталина. Немцы, доложил он, подвергли обстрелу позиции Красной Армии вдоль границы по всему фронту. Сталин отказался верить в полномасштабное вторжение немцев, хотя оно шло полным ходом. Разумеется, утром он собрал ведущих военачальников и членов Политбюро в Кремле и сказал им, что, дескать, Гитлеру об этом ничего не известно, что, мол, все это заговор германского командования. Только когда немецкий посол в Советском Союзе, граф Вернер фон дер Шуленбург, встретившись с наркомом иностранных дел СССР Молотовым в Кремле, передал официальное объявление войны, Сталин признал, что Гитлер обвел его вокруг пальца. Какое-то время он был потрясен вероломством фюрера, но вскоре уже решал вопросы обороны страны. 23 июня 1941 г. он работал за своим столом в Кремле с 3.20 утра до 18.25 вечера, собирая сведения и занимаясь подготовкой создания Государственного комитета обороны. Шли дни, наступление немцев подавляло масштабом и скоростью. В конце июня Сталин, перед тем как уехать на дачу, хриплым от волнения голосом произнес: «Все кончено. Я сдаюсь. Ленин завещал нам такое государство, а мы просрали его». Он не обратился с речью к народу, не принимал никого из подчиненных, даже не подходил к телефону. А немецкие самолеты тем временем вовсю разбрасывали листовки над позициями Красной Армии, в которых утверждалось, что Сталин мертв. Когда члены Политбюро прибыли на дачу, Сталин, увидев их, плюхнулся в кресло. «Зачем вы приехали?» — странным голосом спросил он. И тут с ужасом двое членов делегации, Микоян и Берия, поняли, что он подумал, что они прибыли арестовать его[319].

Будучи убеждены, что советская система настолько уязвима, что достаточно лишь одного мощного удара, и она развалится, Гитлер и его генералитет делали ставку на быстрое поражение Красной Армии. Как и их предшественники в 1914 г., они рассчитывали, что кампания будет завершена еще до наступления Рождества. И поэтому не создавали ни резервов войск у себя в тылу, ни стратегических запасов на случай непредвиденного затягивания боевых действий на Восточном фронте. Многие из пилотов люфтваффе, сражавшихся в небе России, готовы были в любую минуту получить приказ о переброске на запад сражаться с британцами. Ошеломляющие военные победы первых недель убедили их в этом. Советские армии были полностью разгромлены. Гитлер разделял чувство всеобщей эйфории. 23 июня 1941 г. он выехал из Берлина в новую ставку в Растенбург в Восточной Пруссии. Там в лесу расположился недостроенный бункер, к которому была подведена железнодорожная ветка, по ней иногда подкатывал и Геринг на своем роскошном личном поезде. Ставка оборудовалась с осени 1940 г. В ее состав входили бетонные бункеры, а также домики для охраны, бараки для личного состава. Территория была тщательно замаскирована от воздушной разведки. Неподалеку протянулась взлетно-посадочная полоса, и в случае необходимости можно было поддерживать оперативную связь с Берлином. Существовали и сильно охраняемые комфортабельные барачные постройки, предназначавшиеся для представителей генералитета. Гитлер назвал ставку в Пруссии «Вольфшан-це» — «Волчьим логовом» (дело в том, что в 1920-е гг. имя Wolf — Волк — было его партийным псевдонимом). Именно здесь проходили совещания, именно здесь имели место знаменитые продолжительные обеды и ужины, сопровождаемые его бесконечными монологами, которые он велел записывать «для потомков». Гитлер не рассчитывал оставаться в Восточной Пруссии больше чем несколько недель. «Война на Востоке в основном уже выиграна», — заверил он Геббельса 8 июля 1941 г.[320], повторив мнение своих генералов.

3 июля 1941 г. начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер, отмечая, что у Красной Армии никаких резервов для дальнейшего ведения войны не остается, ликовал. «Поэтому не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней»[321].

В связи с этим 16 июля 1941 г. Гитлер провел совещание по вопросу управления завоеванными территориями. Имперским министром оккупированных восточных территорий был назначен главный идеолог НСДАП Альфред Розенберг. Отнюдь не второстепенную роль сыграло то обстоятельство, что Альфред Розенберг был из прибалтийских немцев и в совершенстве знал русский язык. Розенберг рассчитывал отвести особую роль Украине, стремясь заручиться поддержкой украинского населения в борьбе с русскими. Однако этим планам было суждено остаться на бумаге. Гитлер запретил армии, и даже СС Гиммлера, и Управлению по четырехлетнему плану Геринга вмешиваться в сферу компетенции Розенберга. Дело в том, что и Гиммлер, и Геринг, не говоря уже о Гитлере, не были заинтересованы во включении безжалостно покоренных восточных областей и их населения в состав рейха. Напротив, планировалось изгнание населения за Урал. Именно поэтому Гитлер назначил Эриха Коха, гаулейтера Восточной Пруссии, имперским комиссаром Украины, напутствовав его проявлять твердость. Кох не протестовал. Его коллеги в рейхскомиссариате Остланд, включавшем страны Балтии и генеральный комиссариат Белоруссии, Генрих Лозе и Вильгельм Кубе проявили себя не с лучшей стороны: слабость, коррупция и, в конце концов, они впали в немилость, как, впрочем, и сам Розенберг. И на оккупированных территориях Советского Союза СС делали что хотели, пользуясь даже большей свободой, чем в Польше.

Гитлер понимал, что его планы расового истребления на занятых областях были настолько радикальными, что неизбежно оттолкнули бы мировое общественное мнение. Пропаганда, заявил он в этой связи 16 июля 1941 г., должна всячески подчеркивать, что немецкие войска заняли территории для восстановления на них законного порядка и безопасности, освобождения России от ига Советов[322]. И вторжение было подано населению рейха не только как решающий этап сокрушения «еврейского большевизма», но и как превентивный удар ради предупреждения внезапного нападения русских на Германию. И 17 сентября 1941 г. Гитлер заявил во время обеда, что он был обязан «предвидеть подготовку Сталиным нападения в 1941 г.», а Геббельс уже 9 июля сделал запись о том, что «большевистская клика намеревалась вторгнуться в Германию».

Известие о вторжении в СССР застало большинство немцев врасплох. Раньше близость войны можно было предугадать по интенсивности очередной пропагандистской кампании аппарата Геббельса. Но поскольку Гитлер стремился внушить Сталину, что никакой агрессии не будет, подобная пропаганда полностью отсутствовала, более того, к середине июня стали циркулировать слухи, что Сталин собрался в рейх с официальным визитом. Внимание большинства было сосредоточено на конфликте с Великобританией и надежде на достижение урегулирования. Неудивительно, что первая реакция на объявление о вводе в действие плана «Барбаросса» была неоднозначной. Студентка Лора Вальб в точности зафиксировала реакцию общества в своем дневнике. Люди ощутили, писала она, «и великое потрясение, и столь же великую озабоченность, и, каким-то образом, к этому примешивалось облегчение». По крайней мере, она ощутила, наконец, что пришел конец этому противоестественному альянсу между Германией и советским большевизмом[323]. Местные власти баварского округа Эберманштадт сообщали об «обеспокоенности тем, что война может затянуться на несколько лет»[324]. Луиза Зольмитц также считала, что «вторжение в Советский Союз означало войну, которой конца не будет», записал мнение жительницы рейха журналист Йохен Клеппер, призванный из запаса офицер и отправленный с войсками в Болгарию и Румынию, и, к тому же, Россия — противник, с которым, хочешь — не хочешь, а придется считаться[325].

Многих беспокоило, как Гитлер не подавился куском, который вознамерился проглотить. Утром 22 июня 1941 г. Мелита Машман проходила мимо пивной в Констанце на берегу озера Бодензее. Именно тогда она услышала по радио обращение Гитлера к германской нации, в котором он объявил о нападении на Советский Союз. Позже она вспоминала, что первой ее реакцией был страх и тягостное предчувствие чего-то дурного. Война на два фронта никогда ни к чему доброму не приводила, даже Наполеон, и тот так и не смог одолеть русских.

Поразившие всех победы немецких войск, о которых трубили все средства массовой информации начиная с 29 июня 1941 г., подняли упавший было дух и убедили многих, что и эта война не продлится долго; однако привычный энтузиазм разделяли далеко не все, на этот раз нашлось место и тревожным симптомам[327]. Несколько недель спустя, 29 августа 1941 г., чиновник из Эберманн-штадта с удивительной добросовестностью подвел итог: число тех, кто «с волнением следит за развитием событий, бесконечно мало», писал он. «Большинство ждет не дождется конца войны, как внезапно заболевший жаждет выздоровления»[328].

По следам Наполеона

В течение нескольких дней Сталин дал волю охватившему его отчаянию; если это на самом деле было так, во всяком случае, находились те, кто считал, что он по примеру Ивана Грозного просто решил скрыться с глаз людских, чтобы подданные не заметили его растерянности. Был создан Государственный комитет обороны во главе со Сталиным. Уединение позволило ему переосмыслить свою роль. 3 июля 1941 г., т.е. в тот же день, когда Франц Гальдер изливал на страницы дневника строки о непоколебимой уверенности в скорой победе, Сталин по радио обратился к советскому народу. Он впервые говорил с ними не как коммунистический диктатор, а как патриот страны. «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!», — произнес он.

Подобная тональность была совершенно не в его духе. Сталин решился признать, что Красная Армия была не подготовлена к внезапному нападению немцев. Он говорил о вероломном нарушении немцами мирного договора 1939 г., о крайне невыгодных условиях, в которых оказалась Красная Армия, о том, что стране грозит опасность. Сталин призывал не падать духом, не поддаваться паническим слухам, организовать достойный отпор и громить противника в тылу и на фронтах. Партийный рупор газета «Правда» сменила лозунг с «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на «Смерть немецким оккупантам!» 30 сентября 1941 г. Николай Москвин отметил, что «настроение местного населения резко изменилось». Убедившись, что оккупационные власти не собираются разгонять колхозы, поскольку эти структуры в значительной мере облегчают сбор и транспортировку зерна в Германию, вдруг все стали патриотами[329].

Проникнутое духом патриотизма обращение сталинской речи возымело действие, тем более что население понемногу узнавало о весьма неприглядных фактах немецкой оккупации. Ужасы о том, что творилось в лагерях для военнопленных, перемешивались с рассказами и сообщениями очевидцев о массовых расстрелах гражданских лиц, о сожженных дотла деревнях — все это укрепляло в людях решимость выступить против врага и сокрушить его, какой не было в первые дни войны, когда царил хаос и паника. После падения Курска немцы арестовали всех трудоспособных жителей мужского пола, согнали их на обнесенную проволочными ограждениями территорию, а потом, продержав их несколько суток без еды, ударами резиновых дубинок погнали на принудительные работы. «На улицах ни души, — сообщалось в советской разведсводке. — Магазины разграблены. Воды нет — водопровод разрушен. Нет и электричества. Курск в развалинах»[330]. Как писал в военном дневнике фельдмаршал Фёдор фон Бок, «под Минском сплошные ужасы. Огромный город превращен в руины, среди которых блуждает население в поисках средств пропитания»[331]. В точности так же обстояло дело и в других оккупированных немцами городах. Они преднамеренно реквизировали для себя большую часть продовольствия, брошенного частями отступавшей Красной Армии. Согласно дневниковой записи генерала Франца Гальдера от 8 июля 1941 г.: «Непоколебимо решение фюрера сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае мы потом будем вынуждены кормить в течение зимы. Задачу уничтожения этих городов должна выполнить авиация. Для этого не следует использовать танки Это будет народное бедствие, которое лишит центров не только большевизм, но и московитов (русских) вообще»[332]. Огромное количество людей бежали от надвигающихся немецких войск — население Киева, например, сократилось наполовину, с 600 000 до 300 000, а для оставшихся в оккупации главной задачей стало выживание. Немецкие военные власти издали многочисленные приказы, предусматривавшие введение комендантского часа, использование молодежи на принудительных работах, изъятие для нужд армии теплой одежды и казни сотен гражданских лиц в отместку за их предполагаемое участие в диверсионных актах[333]. Акты мародерства в отношении гражданского населения Советского Союза были столь же широко распространены, как и в Польше. «Повсюду, — язвительно писал генерал Готгард Хейнрици 23 июня 1941 г., — наши люди только и заняты тем, что отбирают у крестьян упряжь заодно с лошадьми. В деревнях плач и отчаяние. И это называется «освобождением населения»[334]. Реквизиция продовольствия, продолжал он 4 июля 1941 г., проводилась на совесть. Такое поведение войск быстро отчуждало даже тех, кто первоначально приветствовал немцев как освободителей от сталинской тирании.

Один армейский офицер, уже с другого участка фронта, сообщал 31 августа 1941 г. следующее:

Приказы Генштаба сухопутных войск, предусматривавшие наказание за подобные проступки, были клочком бумаги, не более. В Витебске войска конфисковали 200 голов рогатого скота, оставив деньги лишь за 12 коров. Огромные количества запасов просто расхищались, как, например, миллион листов фанеры с местного деревообрабатывающего предприятия и 15 тонн соли из хранилища. С наступлением зимних холодов солдаты стали красть деревянную мебель из квартир и домов, чтобы использовать ее в качестве топлива. На южном участке фронта венгерские войска, как рассказывали, «брали все, что плохо лежит». Местные жители именовали их «австрийскими гуннами». Тысячи солдат были насильственно расквартированы на жилплощади горожан, съедая все припасы. В отчаянии многие женщины становились на путь проституции. В некоторых областях заболеваемость венерическими болезнями среди немецких военных вскоре достигла 10% от численности личного состава. Официальное открытие 200 армейских борделей для войск Восточного фронта положение не исправило. Изнасилования стали обычным явлением, хоть и командованием отнюдь не поощрялись; все же из 1,5 миллиона военнослужащих, осужденных военным судом за преступления всех категорий, только 5349 были привлечены к суду за сексуальное насилие, главным образом, на основании жалоб пострадавших женщин. Суды выносили на удивление мягкие приговоры, и число привлеченных к ответственности за мародерство и воровство даже упало после 22 июня 1941 г. Армия предпочитала закрывать глаза на недостойное поведение войск на Востоке, если только это не касалось подрыва боевого духа[336]. Воровство и насилие шло бок о бок с преднамеренным разрушением. Немецкие армейские части группы армий «Север» развлекались тем, что в окружавших Ленинград бывших царских дворцах расстреливали из пулеметов зеркала и срывали со стен шелковые и парчовые обои. Все бронзовые статуи, украшавшие знаменитые на весь мир фонтаны Петергофского дворца, отправлялись на переплавку, а все оборудование фонтанов было выведено из строя. Здания, в которых некогда жили выдающиеся деятели российской культуры, преднамеренно уничтожались: так в печках сгорели рукописи Льва Толстого в его доме-музее Ясная Поляна, так был разорен дом-музей П. И. Чайковского, а под колесами армейских мотоциклов оказались партитуры бессмертных произведений сочинителя.

С самого начала войска избрали жесткую репрессивную политику, доходившую в своем проявлении до открытых зверств. Как и в Сербии, немецкие армейские части совершали набеги на украинские, белорусские и русские деревни, дотла сжигали их, а местных жителей расстреливали. Все это осуществлялось в рамках т.н. «акций умиротворения населения» или «акций возмездия» (Vergeltungsaktionen) после совершенных партизанами диверсий или убийств немецких солдат или офицеров, зачастую просто в качестве назидания на будущее. Никакой вины они не ощущали — в конце концов, речь шла о развалюхах, халупах, в которых и жить-то было нельзя. Но люди в них жили. «Если бы я своими глазами не увидел эти жуткие, почти первобытные условия жизни русских, — писал солдат Ганс Альберт Гизе своей матери 12 июля 1941 г., — я бы никогда в такое не поверил... Наши стойла для коров — дворцы в сравнении с лучшими сельскими домами»[337]. Представители гитлеровского генералитета также не скрывали презрения к гражданскому населению. Манштейн описывал Россию как мир, далекий от западной цивилизации. Рунштедт вечно сетовал на грязь, в которой увязала группа армий «Юг». Жители Советского Союза изображались скотом, азиатами, безрадостными и склонными к фатализму, или же коварными, без чести и без совести[338]. Оказавшись на территории Советского Союза, Готгард Хейнрици ощутил, словно попал в другую вселенную: «Я считаю, что нам бы пошло только на пользу, если бы мы входили сюда постепенно, но мы предпочли сломя голову нестись вперед по этим безбрежным океанам, пока не оторвались и от родины, и от всего нам привычного»[339]. «Едва ли найдешь таких, кто, оказавшись на этой несчастной земле, — писал один солдат, часть которого была дислоцирована в одной из оккупированных областей, — кто с тоской не вспоминал бы родную Германию и своих близких там. Здесь все намного хуже, чем в Польше. Сплошная грязь и ужасающая нищета, в голове не укладывается, как здесь в таких условиях могут жить люди»[340]. Но это никого не волновало, ибо все равно этих людей рассматривали как недочеловеков. Сотни гражданских лиц брали в заложники, чтобы расстрелять после первой же акции сопротивления партизан. «Теперь мы переживаем войну во всей ее трагической сущности, — сообщал в письме ефрейтор Алоис Шойер, 1909 г. рождения, один из тех, кто принадлежал к старшему поколению военных, — это — самая большая беда на свете, огрубляющая людей и превращающая их в зверей». Лишь воспоминания о жене и детях, верность его католической вере предотвратила Алоиса от «окончательного омертвления души»[341]. В конце концов, волна насилия немецких оккупационных военных властей в отношении гражданского населения отбила у него охоту сотрудничать с ними, как это имело место в первые дни и месяцы войны. Борьба партизан побуждала немцев к дальнейшим репрессивным мерам, а местное население — вступать в партизанские отряды, и, таким образом, продолжалась эскалация насилия. «Методы ведения войны одинаково жестоки у обеих сторон», — признавал Альберт Нойхауз в августе 1941 г.[342].

Несколько месяцев спустя он сообщал о банальном инциденте, наверняка происходившем уже не раз: «В соседней деревне, через которую мы проходили днем, наши солдаты на дереве повесили женщину только за то, что она настраивала своих односельчан против немецких войск. Вот так мы избавляемся от таких, как она»[343]. Будучи страстным фотолюбителем, Нойхауз не удержался от того, чтобы не запечатлеть на пленку висевшую на дереве партизанку и не отправить фото в письме своей жене. Немецкие войска сжигали дотла села на своем пути и тысячами расстреливали мирное население. Быстрое продвижение наступавших немецких войск предполагало, что масса частей Красной Армии неизбежно будут отрезаны от главных сил и продолжат борьбу уже в тылу, где к ним присоединятся местные жители, и, тем самым, возникнут целые партизанские регионы, которые измотают противника в тылу. Это вызывало бессильную ярость немцев, поскольку с этим им приходилось сталкиваться в Польше еще в 1939 г. Они считали любые боевые действия, в которых участвуют подразделения партизан, несовместимыми с концепцией «честной войны». «Отбившиеся от своих частей солдаты, — докладывал генерал Готгард Хейнрици 23 июня 1941 г., т.е. сразу же после вторжения, — засев повсюду в лесах, на хуторах и в селах коварно нападают на нас с тыла. Русские вообще ведут войну коварными способами. И нам уже не раз приходилось расправляться с ними, причем действовали мы безо всякой пощады»[344]. «Наши люди, — писал он 6 июля 1941 г., — стреляют в каждого, кого заметят в этой защитного цвета форме»[345]. 7 ноября 1941 г. Хейнрици был вынужден сказать своему переводчику лейтенанту Бойтельсбахеру, который приводил приговор в исполнение в отношении советских партизан или тех, кого таковыми считали, «вешать партизан не ближе 100 м от моих окон. Портят вид из окна, по утрам как-то неприятно на них глядеть»[346].

Столкнувшиеся с подобными зверствами, советские солдаты, да и гражданские лица всерьез восприняли выступление Сталина от 6 ноября 1941 г. и оказывали врагу ожесточенное сопротивление. К концу года огромное число гражданских лиц в оккупированных немцами областях поддерживало советский режим, следуя призыву Сталина всеми средствами уничтожать врага. Усиление вооруженного сопротивления партизан сопровождалось быстрым усилением боеспособности полуразгромленной в летние месяцы Красной Армии. Неповоротливая структура управления Красной Армии была упрощена, создавались части быстрого реагирования, способные оперативно решать поставленные тактические задачи. Советским командующим было приказано сосредоточить артиллерию у линий противотанковой обороны на участках вероятных атак танковых частей противника. Пересмотр прежних методов ведения войны продолжался и в 1942, и в 1943 гг. но в конце 1941 г. была заложена основа для организации действенного отпора продолжающим наступать немецким войскам. Государственный комитет обороны реорганизовал систему мобилизации с целью более эффективного использования 14 миллионов военнообязанных, подлежащих призыву согласно закону о всеобщей воинской обязанности 1938 г. Более 5 миллионов военнообязанных были в срочном порядке (буквально в течение нескольких недель после немецкого вторжения) мобилизованы, и призыв в армию продолжался. Мобилизация эта проводилась столь поспешно, что большинство вновь сформированных дивизий и бригад получили на вооружение всего лишь винтовки. Частично это можно объяснить тем, что крупные военные заводы в срочном порядке перебрасывались за Урал и в производстве не участвовали. Еще 24 июня 1941 г. был учрежден особый орган, занимавшийся вопросами переброски предприятий в глубокий тыл, и все необходимые мероприятия шли полным ходом уже в начале июля. Так, согласно данным немецкой воздушной разведки, на железнодорожных станциях в районе Донбасса было отмечено беспрецедентно большое количество товарных вагонов — не менее 8000, на которых погружали демонтированное заводское оборудование для последующей отправки его в недавно созданный индустриальный центр Магнитогорск на Урале. Всего в период между июлем и ноябрем 1941 г. было демонтировано и переправлено на восток 1360 заводов и фабрик. Для этого потребовалось 1,5 млн железнодорожных вагонов. Ответственность за выполнение этой чрезвычайно трудной задачи была возложена на Алексея Косыгина. Косыгин с честью справился с ней, что и обеспечило ему ряд ответственных постов, которые он занимал в послевоенные годы в партийно-хозяйственном аппарате Советского Союза. То, что не могло быть перевезено: шахты, электростанции, железнодорожные депо, ремонтные мастерские и даже Днепрогэс, было взорвано, заминировано или иным способом выведено из строя. Так осуществлялась на практике тактика выжженной земли — не оставлять врагу ничего, чем он мог бы воспользоваться впоследствии. Эвакуация военных заводов на восток означала, что Красной Армии приходилось сражаться зимой 1941—1942 гг. в значительной степени тем вооружением, что имелось в наличии. И так продолжалось до тех пор, пока развернутые на новых местах предприятия не освоили технологический цикл производства новых видов оружия.[347]

Кроме того, по прямому приказу Сталина было проведено несколько крупномасштабных операций по переселению в отдаленные районы страны отдельных народов, заподозренных в лояльном отношении к немцам. Так, на Украине в сентябре 1941 г. были насильственно высланы на восток Советского Союза более 390 тысяч этнических немцев. В целом же в Советском Союзе проживало около полутора миллиона этнических немцев. 15 000 советских агентов НКВД готовили в Поволжье изгнание этнических немцев, проживавших там; к середине августа 1941 г. уже было изгнано свыше 50 тысяч человек. Подобные акции проводились и на Нижней Волге, где располагалось самое крупное место компактного проживания немцев. В середине сентября 1941 г. изгнания проводились и в главных городах Советского Союза. К концу 1942 г. более 1 200 000 этнических немцев были высланы в Сибирь и другие отдаленные области. Есть данные о 175 тысячах погибших в результате жестокости сотрудников НКВД, а также от голодания и болезней. Многие из этих людей успели позабыть родной язык за годы жизни в Советском Союзе и только формально считались немцами, т.е. на основании родословной. Но это не играло роли для властей. Не были оставлены без внимания и другие этнические группы — поляки, их уже переселяли однажды — в 1939 г., а в 1941 г. эта политика была продолжена. В 1944 г. очередь дошла и до жителей Северного Кавказа — в Сибирь и Казахстан было отправлено до полумиллиона чеченцев и другие национальных меньшинств Кавказа, якобы в наказание за сотрудничество с немцами. Кроме того, по мере продвижения немецких сил на Восток, сотрудники НКВД убивали осужденных за политические преступления советских граждан, отбывавших срок в тюрьмах городов, которые вскоре должны были занять немцы. Специально укомплектованный отряд НКВД незадолго до входа в Луцк немцев ворвался в полуразрушенное бомбами здание тюрьмы, собрал на тюремном дворе политических заключенных и расстрелял из пулеметов 4000 человек. Только в Западной Украине и Западной Белоруссии было зверски уничтожено около 100 000 заключенных тюрем — людей закалывали штыками, бросали гранаты в камеры, где находились арестанты[348]. Подобные бесчеловечные акции лишь умножали число тех, кто готов был добровольно сотрудничать с немцами исключительно из чувства мести.

Воля Советов дать отпор немцам, охватившая самые разные слои общества, очень быстро убедила немцев, что задуманная Гитлером и рассчитанная на несколько недель кампания выльется в полномасштабную войну. Части и соединения группы армий «Центр» сумели взять в кольцо окружения огромные группировки советских войск, но на северном и южном участках фронта Красная Армия лишь отступила дальше на восток, и немецкое наступление замедлялось. Красная Армия уцелела, более того, пополняла свои ряды свежими резервам, что позволяло организовывать на отдельных участках контрудары. Еще в начале июля фельдмаршал Фёдор фон Бок столкнулся с упорным сопротивлением частей Красной Армии. «Могилев, на взятие которого брошены три дивизии и четвертая, артиллерийская, хотя вот-вот и рухнет, но пока что держится. Русские демонстрируют невероятное упорство!»[349]

Особенно тяжелые контратаки поджидали противника 10 июля 1941 г. в районе Смоленска, города, расположенного как раз на полпути от Минска до Москвы. На одном из приднепровских участков советские командующие Жуков и Тимошенко предприняли ряд интенсивных контратак в попытке отбить наступление бронетанковой группы генерала Гейнца Гудериана, рвавшихся к городу. Плохая вооруженность, отвратительное управление войсками дали результаты — советское контрнаступление провалилось, но все же замедлило темпы продвижения немцев, вызвав существенные потери живой силы и техники в частях Гудериана. И наверстать эти потери с каждым днем становилось все труднее — линии коммуникации растягивались, значительно замедляя и усложняя войсковой подвоз. Немецкий солдат внезапно понял, что победить русских совсем не просто[350]. «Русские очень сильны и отчаянно сражаются, — писал генерал Готгард Хейнрици своей жене 20 июля 1941 г. — Они возникают будто бы ниоткуда, открывают огонь по нашим колоннам, по отдельным машинам, по курьерам на мотоциклах... Наши потери значительны»[351].

Действительно, немцы к концу месяца потеряли более 63 000 человек личного состава. 22 июля 1941 г. Хейнрици доверительно писал супруге: «Все уверены в том, что боевой дух русских нам не сломить, как нечего ждать и того, что они свергнут своих большевистских правителей. В настоящий момент все до одного считают, что война продолжится даже после взятия Москвы где-нибудь далеко в глубине этой бескрайней земли»[352]. Несколько недель спустя генерал Хейнрици снова возвращается к этой теме в письмах, изумляясь «удивительной воле русских к сопротивлению» и их поразительной «стойкости». «Их части полураз-громлены, но, едва подтянув резервы, снова атакуют. Не могу понять, как это им удается»[353]. Германская военная разведка так и не сумела установить наличие многочисленных резервных частей и соединений восточнее Днепра, откуда силы регулярно перебрасывались к линии фронта[354]. Чуть более месяца спустя после начала вторжения ведущие немецкие генералы начинали признавать, что Советский Союз был «первым серьезным противником Третьего рейха», который имел в распоряжении «неистощимые людские ресурсы». И если ко 2 августа генерал Гальдер подумывал о том, как снабдить немецкие войска зимой, то девять дней спустя он был обеспокоен не на шутку:

И даже мрачная статистика Гальдера фактически оказывалась слишком оптимистичной во всем, что относилось к оценке силы противника. Кроме того, немецкие войска понесли тяжелые потери — 10% живой силы немцев погибли, были ранены или же числились пропавшими без вести уже к концу июля 1941 г. «При таком положении, т.е. при слабости наших сил в условиях бесконечно больших пространств, мы никогда не добьемся успеха»[356].

Пока Красная Армия лихорадочно собирала обширные резервы для замены миллионов солдат, погибших или оказавшихся в плену в первые месяцы кампании, немецкие вооруженные силы уже израсходовали большую часть людских резервов и располагали крайне немногочисленными свежими частями и соединениями, чтобы бросить их в бой. В конце июля Гудериан, сумев продвинуть бронетанковые силы, взял под контроль обширный участок между двумя реками Двиной и Днепром, но растянутый германский фронт истончился, оставив в линии обороны немцев весьма уязвимые участки. Красная Армия в приливе энтузиазма предприняла ряд контратак, заставивших серьезно призадуматься командующего группой армий «Центр» фельдмаршала Фёдора фон Бока. Беспрестанные атаки русских продолжались, и фон Бок вынужден был признать: «То, что наши войска измотаны — факт, и вследствие значительной потери офицерских кадров существенно снизилась и стойкость отдельных подразделений»[357]. «Противопоставить же увеличивающейся концентрации войск противника мне практически нечего — почти все резервы исчерпаны»[358], — признавался он 31 июля 1941 г. К концу первой недели в августе фон Бок всерьез озабочен: «Как при подобных настроениях, да еще вдобавок при снижающейся боеспособности вынужденных отбивать постоянные атаки врага войск будет выглядеть новая наступательная операция, честно говоря, представляю себе с трудом...»[359]

Кроме этого, передвижение по сельской местности было несравненно труднее, чем во Франции, Голландии или Бельгии. Шоссейных дорог было крайне мало, всего их насчитывалось около 60 000 километров на всем обширном пространстве Советского Союза. Как заметил один солдат, даже относительно приличные дороги были в выбоинах, так что приходилось даже ехать вдоль придорожных кюветов. Железные дороги имели более широкую колею, чем европейская, так что не подходили под западноевропейский вагонный и локомотивный парк. А Красная Армия отогнала в тыл практически все советские локомотивы, товарные и пассажирские вагоны, а мосты и путепроводы были взорваны. И даже без этого железнодорожная сеть страны была слишком редкой, чтобы обеспечить эффективную и быструю переброску огромного количества немецких войск и осуществлять войсковой подвоз. Производство вездеходов и грузовиков в Германии пока что отставало от нужд фронта, несмотря на прорыв моторизации 30-х гг., и использование автотранспорта в любом случае было ограничено нехваткой топлива. В этих обстоятельствах немецким войскам оставалось рассчитывать на гужевой транспорт, т.е. на лошадей — как минимум 625 000 из них находились на Восточном фронте, обеспечивая транспортировку артиллерии, боеприпасов и войсковой подвоз. Лошади были куда лучше приспособлены к российскому бездорожью. «Да хранит Бог наших лошадей!» — восклицал Мейер-Велькер несколько месяцев спустя:

Но лошади заметно отставали в скорости от автотранспортных средств и тягачей, а громадной массе пехоты приходилось тащиться на своих двоих.

По мере продвижения наступления колоссальное количество боевых вылетов и их продолжительность начинали сказываться и на люфтваффе. К концу июля 1941 г. немцы располагали всего лишь 1000 с небольшим боеготовых машин. Господство в воздухе легко было обеспечивать вначале, когда относительно небольшое число бомбардировщиков осуществляли удары с воздуха по советским промышленным объектам. Но обеспечить превосходство в воздухе над постоянно увеличивавшимся оперативным простором становилось все труднее, хотя эффективность его при выполнении тактических задач переоценить было трудно. Пикирующие бомбардировщики «Штуки» приводили в шок пехотинцев противника душераздирающим воем двигателей. Но эти самолеты были чрезвычайно уязвимы в случае атак истребителей. Что же касалось бомбардировщиков, парк которых состоял в основном из Do. 17 и Ju.88, этим машинам явно не хватало дальности для проведения эффективных операций в глубоком тылу русских. Потери живой силы к этому времени, включая без вести пропавших, раненых и убитых, составили свыше 213 000 человек. Оставшиеся в живых, по мнению фон Бока, устали вследствие почти двухмесячного непрерывного наступления. Запчасти для танков и другой бронетехники были в дефиците. 30 июля 1941 г. ОКХ отдало приказ о приостановлении наступления, необходимого для перегруппировки сил. Спустя чуть более месяца после начала наступательный порыв грозил иссякнуть[361].

Деление армии вторжения на три армейские группы «Север», «Центр» и «Юг» было продиктовано отчасти наличием на участке вторжения обширного и труднопреодолимого естественного препятствия — Припятских болот. Непроходимый район и обусловил невозможность собрать силы немцев в единый мощный кулак наступления. К августу 1941 г. было уже ясно, что наступление не могло возобновиться на участках всех трех армейских групп одновременно. Немцы оказались перед выбором — куда должен быть направлен следующий главный удар: на севере на Ленинград, в центре на Москву или на юге на Киев. Германское командование, следуя классической прусской военной доктрине, склонялись к нанесению удара на участке группы армий «Центр», т.е. на московском направлении. Но Гитлер, не скрывавший презрения к советским войскам, такой необходимости не видел; первоочередной задачей для него стал захват ресурсов юго-запада России; что же касалось Советского государства, оно и так рухнет, полагал Гитлер. После всех побед во Франции и Европе ни Гальдеру, ни другим генералам, придерживающимся его точки зрения, так и не удалось убедить Гитлера изменить мнение. 21 августа 1941 г., после продолжительных и бурных дебатов, Гитлер отверг предлагаемый генералитетом вариант — бросить все силы на Москву, распорядившись изъять часть сил группы армий «Центр» для усиления южной группировки немецких войск, наносившей удар на Киев с тем, чтобы, овладев столицей Украины, обеспечить доступ к сельскохозяйственным ресурсам этой богатейшей советской республики, а потом захватить Крым и тем самым лишить русских возможности нанесения ударов с воздуха по румынским нефтеносным районам Плоешти. Остальные войска и ресурсы были переброшены на север для поддержки наступления на Ленинград. Однако у финских союзников Германии не было достаточно ресурсов, в т.ч. и людских, и, кроме того, у них отсутствовала политическая воля для того, чтобы отбросить силы Советов достаточно далеко от прежней советско-финской границы. Кроме того, растущее сопротивление русских сказалось и на характере немецкого наступления. 22 сентября 1941 г. Гитлер в бешенстве заявил, что «намерен стереть Санкт-Петербург с лица земли. Я не вижу смысла в дальнейшем существовании этого города после поражения советской России»[362]. Но все эти угрозы, как показало будущее, оказались пустыми.

Вот что пишет в своем военном дневнике 22 августа генерал-фельдмаршал Фёдор фон Бок:

Фон Бок излил охватившее его разочарование на страницы дневника:

Гальдер тоже был разражен, о чем не замедлил отметить в своем дневнике: «Я считаю, что положение ОКХ стало нетерпимым из-за нападок и вмешательства фюрера. Никто другой не может нести ответственность за противоречивые приказы фюрера, кроме него самого. Да и ОКХ, которое теперь руководит победоносными действиями войск уже в четвертой военной кампании, не может допустить, чтобы его доброе имя втаптывали в грязь. К этому добавляется неслыханное до сих пор личное обращение с главкомом. Поэтому я предложил главкому просить о его и одновременно о моей отставке. Он отклонил это мое предложение, так как практически дело до этого еще не дошло и такое решение ничего не изменит»[365].

Немецкие бронетанковые дивизии группы армий «Центр» и «Юг» под командованием Гейнца Гудериана, немало досаждавшего фон Боку настойчивыми и несдержанными требованиями, прорвались через советские линии обороны, отразили массивное контрнаступление, предпринятое в конце августа и в начале сентября, и захватили еще 665 000 военнопленных, кроме того, 884 танка и более 3000 единиц артиллерии. Киев, Харьков и большая часть центральной и восточной Украины были заняты в конце сентября и октября, а 21 ноября 1941 г. немецкие силы овладели Ростовом-на-Дону, открывая путь на Кавказ и грозя перерезать путь каспийской нефти через Кавказ к войскам Красной Армии, и с захватом Донецкого угольного бассейна лишили Советы доступа к существенной части ресурсов и промышленных предприятий. Это были одни из самых крупных военных побед немцев за всю войну.

Еще перед наступлением на Киев немецкие потери личного состава (убитые, без вести пропавшие, раненые) достигли почти 400 000 человек, а половина немецких танков была выведена из строя. Фон Бок охарактеризовал операцию как «блестящий успех», но добавил, что «главные силы русских несгибаемо противостоят моему фронту и — как и прежде — вопрос о том, насколько скоро они будут разгромлены и удастся ли вообще разгромить их до наступления зимы, с тем чтобы вообще вывести Россию из этой войны, по-прежнему остается открытым»[366]. Гитлер считал это все еще возможным. Немецкие силы, как он заявил Геббельсу 23 сентября 1941 г., одержали победы, которых добивались. Вскоре немецкие войска заключат в кольцо окружения Москву. И Сталин, по мнению Гитлера, будет вынужден искать мира, а это неизбежно усадит за стол переговоров и Великобританию. Путь к окончательной победе открыт. Но все же Гитлер не считал, что это произойдет сию секунду. Теперь он уже был уверен, что с войной будет покончено лишь к весне. Но убедительные победы минувших месяцев вселили в него оптимизм, и он склонялся к идее, что война будет завершена самое позднее к середине 1942 года[367]. Значительное количество сил было возвращено в состав группы армий «Центр», это были пополненные личным составом и техникой части и соединения, готовые к возобновлению наступления на Москву. Желание фон Бока исполнилось. Два миллиона немецких солдат и 2000 танков при поддержке крупных сил люфтваффе в октябре 1941 г. перешли в наступление на советскую столицу в рамках вновь разработанной операции под кодовым названием «Тайфун». Немцам вновь удалось окружить крупную группировку Красной Армии и взять в плен 673 000 солдат и офицеров, а также огромное количество вооружений и техники. В речи на традиционном ежегодном собрании региональных партийных фюреров и «старых борцов» в Мюнхене 8 ноября 1941 г., посвященной годовщине неудавшегося «пивного путча» 1923 г., Гитлер объявил: «Никогда прежде в истории столь огромная империя не терпела такого сокрушительного поражения в такой короткий срок, как Советская Россия»[368].

Но и это было очередной иллюзией. Недели задержки обернулись непоправимым. Задним числом многие полагали, что, если бы наступление на Москву было бы продолжено в августе и сентябре 1941 г., вполне возможно, что немцы без особого труда овладели бы советской столицей, невзирая на донельзя растянутые линии коммуникации и связанные с этим трудности войскового подвоза. И согласно замыслу фон Бока Красной Армии был бы нанесен колоссальный, возможно, смертельный удар. Но в действительности все обстояло далеко не так. Такие генералы, как фон Бок, Гальдер и другие, кто всегда защищал идею нанесения сокрушительного удара по сосредоточенным у Москвы силам Советов, лишь неукоснительно следовали догме, проистекавшей из прусских военных традиций, в которых они были выпестованы и которым следовали на протяжении всей свой жизни: традиции, воспевавшей атаку как царицу войны и тотальное уничтожение армий противника в качестве единственного варианта завершения военной кампании. Фон Боку лучше, чем кому-либо, было известно, в каком состоянии его войска, сколько в его распоряжении боеготовой техники и вооружений, какие проблемы существуют с войсковым подвозом и многое другое. Но как и другие командующие высшего ранга, он продолжал грезить о битве на Марне, где была сокрушена оборона союзников в 1914 г. Как и Гитлер, они были убеждены, что Марну можно повторить и в России осенью 1941 г. И как Гитлер, они фатально недооценивали боевую мощь противника, о величине резервов которого они лишь подозревали, предпочитая вообще не углубляться в эту тему, как недооценивали и возросший боевой дух Красной Армии, стоивший его войскам огромных жертв[369].

К октябрю, чего и опасался фон Бок, советское руководство заново продумало и изменило всю концепцию ведения войны. После издания драконовских приказов об ужесточении наказаний за дезертирство и уклонение от работы, после предания полевому суду и расстрела командующего Западным фронтом Дмитрия Павлова Сталин стал понимать, что действовать необходимо силой убеждения, а не расстрелами, о чем он и заявил офицерскому составу в октябре 1941 г. Фронтовым командующим была предоставлена большая самостоятельность при принятии решений. Сталин, перечитав биографию Кутузова, отдавшего в свое время Москву Наполеону, решил, что эвакуация столицы вызовет панику. Одно дело — относительно небольшой город XIX в., другое — огромный столичный город с населением в несколько миллионов человек. «Никаких эвакуаций, — предупредил Сталин. — Мы остаемся здесь до победы»[370]. Под руководством Сталина Государственный комитет обороны в обновленном составе взял ситуацию в свои руки. 10 октября 1941 г. Сталин назначил генерала Георгия Жукова командующим армиями, защищавшими столицу. Силы Жукова численностью около миллиона человек были сосредоточены на подступах к столице, в то время как войска фон Бока стремительно приближались к Москве. В городе вспыхнула паника среди населения, хотя Москва практически не пострадала от бомбардировок с воздуха, поскольку силы люфтваффе были брошены на поддержку наземных операций.

Как раз в этот период проливные дожди превратили и без того непроезжие дороги России в болото. Немецкое наступление затормозилось. 19 октября 1941 г. Жуков, воспользовавшись возможностью восстановить порядок, объявил в Москве военное положение, сосредоточив 9 резервных армий за Волгой. Хотя они главным образом состояли из необстрелянных новобранцев, численность их составляла почти 900 000 человек, и Сталин и Жуков рассчитывали на них. Кроме того, сообщение от Рихарда Зорге, агента Сталина в Токио, отправленное в Москву незадолго до его ареста 18 октября 1941 г., убедила советского руководителя, что японцы не собирались нападать на Россию. У них на самом деле были совершенно иные планы. Были и другие агентурные сообщения, убедившие советское партийное руководство пойти на решительный шаг: 12 октября 1941 г. Сталин отдал приказ сосредоточить за Москвой 400 000 прекрасно подготовленных солдат и офицеров, 1000 танков и 1000 самолетов, отправив вместо них на Дальний Восток недавно призванных в армию на тот случай, если японцы все же передумают. Фельдмаршал фон Бок опасался худшего: 25 октября 1941 г. он писал: «Но в целом все это удручает. Раздирание на части группы армий плюс отвратительная погода привели к тому, что мы крепко засели. А русские выигрывают время для пополнения своих изрядно побитых дивизий личным составом и усиления обороны, тем более что теперь в их руках уже большая часть автомобильных и железных дорог вокруг Москвы. Хуже и быть не может!»[371]

К 15 ноября 1941 г. зима вступала в свои права, грунт отвердел, что побудило фон Бока продолжить наступление. Танки и бронетранспортеры снова стали надвигаться на Москву, подойдя на отдельных участках до 30 километров к советской столице. Но зарядил снег, и в ночь на 4 декабря температура резко упала до минус 34 градусов, выведя из строя не рассчитанную на эксплуатацию в подобных условиях броне- и автотехнику и парализовав не имевшие соответствующего зимнего обмундирования войска. Следующей ночью температура упала еще сильнее, на отдельных участках она достигала минус 40. Уже 14 ноября 1941 г. Фёдор фон Бок сетовал: «Все армии жалуются на перебои с войсковым снабжением, это касается буквально всего — продовольствия, боеприпасов, горючего и зимнего обмундирования. И при таком положении с железнодорожными составами ничего уже не изменишь. Подготовка к наступлению до крайности затруднена»[372]. Вскоре имперский министр пропаганды Геббельс развернул в рейхе кампанию по сбору теплой одежды для войск Восточного фронта. 20 декабря 1941 г. Гитлер выступил по радио с обращением к нации, и в тот же вечер Геббельс, тоже по радио, перечислил все необходимые предметы одежды. В конце декабря 1941 г. началась повальная конфискация меховых и шерстяных вещей у немецких евреев, и партия одежды была отправлена замерзавшим на Восточном фронте войскам. Но было слишком поздно; кроме того, перебои в работе транспорта обусловили то, что груз лишь частично доберется до пунктов назначения.

Генералитет был в курсе проблемы, но, преисполненный некритичного оптимизма, полагал, что ее можно решить овладением такими крупными городами, как Москва и Ленинград, где войскам были обеспечены теплые зимние квартиры. Но зима наступила раньше, а войска стояли на продуваемых ветром полях. Как писал генерал Хейнрици, «ветер стальными иглами вонзается в лицо, проникает через одежду, через перчатки, от него слезятся глаза»[373]. Только в период с 20 декабря 1041 г. по 19 февраля 1942 г. в одном из пехотных подразделений было демобилизовано 13% личного состава с инвалидностью вследствие обморожений[374]. Личный состав, две недели не видевший ни горячей, ни холодной воды, был завшивлен. «Все кишат вшами, постоянно испытывают зуд и чешутся, — писал Хейнрици. — Многие страдают от нагноений ран. Многие вследствие переохлаждения получили заболевания мочевого пузыря, почти повсеместным явлением становится понос»[375]. Подобные условия были куда легче переносимы для солдат Красной Армии, имевших горький урок «зимней войны» с Финляндией, и теперь они были должным образом экипированы дня ведения боевых действий в условиях морозной и снежной зимы. Русские развернули лыжные батальоны, стремительно перемещавшиеся через заснеженные поля и внезапно атаковавшие врага, а также легкую конницу, пробиравшуюся там, где не могли пройти танки. Оборонительная тактика немецкой армии основывалась на условии, что отбить контратаку противника можно и относительно скромными силами, если они эшелонированы в глубину, что русские для проведения упомянутых контратак будут использовать главным образом пехотные силы, что командиры всех уровней будут иметь возможность для перегруппировки сил и нанесения контрудара противнику. Однако все эти прогнозы оказались изначально неверными и обусловили предстоящий скорый разгром немецких сил. 5 декабря 1941 г. Жуков отдал приказ о контрнаступлении, план которого предусматривал нанесение двух ударов по двум группировкам немцев севернее и южнее Москвы с целью снятия угрозы окружения столицы. Красной Армии была поставлена задача не тратить время понапрасну, ввязываясь в схватки у укрепленных позиций немцев, а просто обходить их стороной, оставив часть сил для прикрытия, и атаковать отступающие немецкие войска. 7 декабря 1941 г. фон Бок отметил, что теперь на театре военных действий у русских уже на 24 дивизии больше, чем в середине ноября. Таким образом, перевес сил складывался явно не в его пользу. Лишенные войскового подвоза, сильно поредевшие в боях, испытывавшие острую нехватку резервов, измотанные немецкие войска не сумели своевременно развернуться для отражения контратаки русских.

Явно растерянный таким поворотом событий фон Бок стал бомбардировать Гальдера просьбами о подкреплении. «Докладывая об обстановке Гальдеру, сообщаю о том, что группе армий не выдержать серьезного наступления русских ни на одном из участков. Гальдеру хотелось бы смягчить мою формулировку, чего я допустить не могу. Вновь и вновь я подчеркиваю важность выделения мне дополнительных сил для удержания позиций. Гальдер отвечает, что снятие сил с Западного фронта для переброски их на Восточный вне компетенции главного командования сухопутных войск»[376].

Уже 30 ноября 1941 г. ефрейтор Алоис Шойер писал с позиций в 60 километров от Москвы:

По мнению Шойера, к Рождеству 1941 г. 90% первоначального личного состава его подразделения либо погибло, либо пропало без вести, либо вследствие ран или обморожений оказалось в госпиталях. У него самого почернели пальцы ног. Поражение под Москвой Шойер перенес, однако в феврале 1943 г. погиб, продолжая сражаться на Восточном фронте. Свирепствовавшие снежные бураны лишали немецкие войска связи, заносили дороги. Постепенно в войсках группы армий «Центр», действовавших на московском направлении, воцарялся хаос. Для отступавших войск оставалась лишь одна единственная железнодорожная линия, а немногочисленные дороги были забиты техникой, которую пришлось бросать. Контрудары русских на северном и южном направлениях, в районе Тихвина и Ростова Великого, воспрепятствовали переброске немецких сил подкрепления.

Большое количество немецких танков и бронетранспортеров осталось без горючего. Не хватало боеприпасов и продовольствия. Вследствие крайне неблагоприятных метеоусловий бездействовала авиация. 16 декабря 1941 г., оттеснив немцев на север и юг от Москвы, Жуков сосредоточил силы для атаки противника на западном направлении. За десять дней ситуация для немцев стала критической.

22 декабря генерал Хейнрици писал: «Хотя мы предвидели катастрофу окружения, свыше сыпались приказы держаться до конца». Результатом стало хаотическое отступление вместо организованного отвода сил. «Отступление в снегах и по льду, — сокрушался Хейнрици, — совершенно по-наполеоновски. И с такими же потерями»[378].

Столкнувшись с первой неудачей в ходе молниеносного наступления, фон Бок и остальной генералитет имели смутное представление о том, как быть дальше. Сегодня призывали к отступлению, на следующий день — к стойкой обороне. Гудериан признавал, что не знает, как исправить положение, в котором оказались войска. Пока он думал да гадал, упустил возможность подготовить надлежащим образом запасные позиции на зимний период, а фон Бок демонстрировал ничем не обоснованный оптимизм, уверовав в возможность новой наступательной операции. Однако теперь он считал, что отступать или же остаться — вопрос скорее политический, чем военный. Растерянность генералитета начинала приносить плоды. Кризис, в котором оказались немецкие войска под Москвой, вызвал первый акт недовольства среди представителей высшего командного состава за всю кампанию. Первым со сцены сошел фельдмаршал Герд фон Рунштедт, командующий группой армий «Юг». Гитлер через начальника штаба ОКХ фельдмаршала Вальтера фон Браухича передал ему приказ остановить пытавшиеся вырваться из едва не замкнувшегося кольца окружения танковые части генерала Эвальда фон Клейста, где они оказались под Ростовом-на-Дону, т.е. забрались дальше, чем мог позволить себе фюрер. Но из опасений оказаться в котле тот отказался выполнить этот приказ. Рассвирепевший Гитлер 1 декабря 1941 г. снял Рунштедта с должности, заменив его фельдмаршалом Вальтером фон Рейхенау. Только прибыв на упомянутый участок фронта 2—3 декабря 1941 г., Гитлер все же признал, что Рунштедт был прав. Тем не менее Рунштедт не был восстановлен в должности. Рейхенау командовал группой армий «Юг» лишь непродолжительное время, поскольку скончался от инфаркта 17 января 1942 г. Его смерть была следствием колоссальных умственных и физических нагрузок, тяжким бременем ложившихся на плечи командиров такого ранга, в основном 50—60-летних мужчин. В начале декабря Рунштедт, уже будучи смещен с поста, также перенес сердечный приступ, но выжил. Следующим, у кого резко пошатнулось здоровье, был Фёдор фон Бок. Еще 13 декабря 1941 г. он признался: «К сожалению, я физически сдал настолько, что вынужден просить Браухича подумать о подходящей замене меня на посту командующего группой армий — не знаю, сколько еще смогу выдержать — дает знать перенесенное в прошлом году тяжелое заболевание»[379]. 16 декабря 1941 г. он обратился к Гитлеру с просьбой об отпуске по состоянию здоровья. Однако никаких разногласий с фюрером у командующего центральной группой войск не было. Перед тем как уйти в отпуск и покинуть фронт 19 декабря 1941 г., фон Бок передал полномочия фельдмаршалу Гюнтеру фон Клюге и приказал войскам стоять насмерть.

16 декабря 1941 г. произошла самая важная из кадровых перемен — Гитлер принял отставку главнокомандующего сухопутными войсками фельдмаршала Вальтера фон Браухича. Браухич просто не выдержал постоянного вмешательства Гитлера в его обязанности. В середине ноября он также перенес сердечный приступ. После краткого обсуждения Гитлер решил заменить его не очередным представителем генералитета, а собой[380]. Это решение Гитлера вызвало вздох облегчения в немецких войсках. «Отныне наша судьба в руках фюрера, — сообщал Альберт Нойхауз в письме к жене 21 декабря 1941 г. — А фон Браухич ушел в отставку по состоянию здоровья». Представители генералитета тоже вздохнули с облегчением — наконец кто-то снял бремя ответственности за провал под Москвой. Гудериан рассчитывал теперь на «оперативные и энергичные» действия Гитлера, а командующий танковыми силами генерал Ганс Георг Рейнгард приветствовал решение Гитлера стать во главе вооруженных сил, ибо теперь это внесет желанную ясность действий. Лишь меньшинство встретило это решение с изрядной долей скептицизма, среди них был и генерал Хейнрици, который написал жене 20 декабря 1941 г. о том, что Гитлер теперь принял на себя командование, но, «весьма вероятно, ему не удастся коренным образом переломить ситуацию»[381].

Но почти все генералы полагали, что Гитлер уже доказал свой гений стратега в 1940 г., и верили в то, что именно ему удастся разрубить гордиев узел. Едва вступив в должность, Гитлер, не теряя времени, распорядился о переброске сил подкрепления с запада и обратился к войскам Восточного фронта с призывом не сдавать позиций до их прибытия. «Войска должны с фанатичным упорством защищать землю, на которой стоят», — с такими словами обратился он к офицерам штаба группы армий «Центр». «Все эти кривотолки об отступлении Наполеона грозят стать действительностью», — предостерегал он 20 октября 1941 г. Отступление означало конец французского Императора. Но ничего подобного не должно и не могло было произойти с ним. Приказ Гитлера стоять насмерть не только внес необходимую ясность, но и способствовал повышению боевого духа войск. С другой стороны, жесткость его требований отрицательно повлияла на обстановку там, где речь шла об отступлении как о чисто тактическом маневре. Генерал Готгард Хейнрици в особенности болезненно переживал запрет на отступление — зачастую он оборачивался окружением немецких войск. «Беды продолжают преследовать нас», — писал он жене в Сочельник 1941 г.:

Хейнрици не соглашался с вышестоящими, не желавшими хоть раз нарушить пресловутый приказ «стоять до конца» из боязни попасть в опалу.

Так было положено начало широко распространенной в послевоенные годы легенде, без конца повторяемой многими из уцелевших гитлеровских генералов, согласно которой, если бы Гитлер не мешал им, они непременно выиграли бы эту войну. Войны выигрывают профессиональные военные; но в их дела вмешался дилетант-Гитлер, хоть и одаренный, но дилетант, именно он и привел Германию к краху. Но истину следовало искать в другом. Слепая настойчивость генералов на наступлении осенью и в начале зимы 1941 г., их отказ обеспечить оборону на зимний период, их наивный оптимизм перед лицом сильного и хорошо вооруженного противника, их отказ понять и принять как данность усталость войск, неразбериху с войсковым подвозом, непригодность вооружений и техники для климатических условий России в итоге обернулись декабрьской трагедией, когда германский генералитет был парализован отчаянием и нерешительностью. И Гитлер, взяв ситуацию под свой контроль, проникся презрением к своим военачальникам. «В ставке фюрера снова разыгралась драматическая сцена. Он высказал сомнение в мужестве и решительности генералов», — записал Гальдер в своем дневнике 3 января 1942 г.[383] Отныне о всякой свободе действий генералам пришлось позабыть. Командующий группой армий «Север» фельдмаршал Вильгельм фон Лееб оказался под огнем критики Гитлера, когда на встрече с ним 12 января 1942 г. попытался добиться санкции фюрера на отступление на некоторых участках, оборона которых была чревата тяжелейшими потерями. Гитлер (и в этом его поддержал Гальдер) считал, что это ослабит северный фланг армейской группы и в значительной степени осложнит предстоящую летнюю кампанию. Вернувшись от Гитлера несолоно хлебавши, фон Лееб подал в отставку, которая была принята 16 января 1942 г. Пришедший ему на замену генерал Георг фон Кюхлер получип от Гальдера указание безоговорочно исполнять все исходящие из штаба Гитлера указания[384].

Отныне любая попытка не выполнить приказ верховного главнокомандующего была чревата весьма серьезными последствиями. Генерал Гейнц Гудериан на встрече с Гитлером 20 декабря 1941 г. рискнул просить разрешения на отвод войск. Гитлер приказал ему заставить войска окопаться и сражаться до конца. Но, возразил Гудериан, грунт промерз на целых полтора метра. Значит, войскам придется принести себя в жертву, заявил Гитлер. И в этом его поддержали и Клюге, и Гальдер, которые терпеть не могли заносчивого генерала-танкиста, как недолюбливал его и фон Бок, и всегда искали случая отделаться от Гудериана. Не выполнив настоятельный приказ Клюге, Гудериан все же отвел войска, заявив своему непосредственному начальнику: «Я буду командовать подчиненными мне войсками так, как велит мне моя совесть». Клюге, недолго думая, заявил Гитлеру — или я, или Гудериан. 26 декабря 1941 г. Гудериан был смешен с должности. Отсутствие солидарности в генеральских рядах, более того, вражда между собой изначально обрекали на провал любую возможность противостоять самодурству Гитлера и его пресловутому приказу «стоять до конца». Командующий танковым соединением генерал Эрих Гёпнер проницательно отметил: «На одном только «фанатичном стремлении» далеко не уедешь. Стремление есть. Вот только сил маловато»[385]. Когда XX армейский корпус оказался в окружении, Гёпнер попросил разрешения отвести войска на более удобные с точки зрения обороны позиции. Вновь назначенный командующий группой армий «Центр» фельдмаршал предупредил его, что передаст его просьбу Гитлеру, и приказал готовиться к немедленному отводу сил. Будучи уверенным, что Гитлер даст добро, и не желая затягивать ожидание неизбежной катастрофы, Гёпнер стал отводить войска уже днем 8 января 1942 г. Но Клюге вдруг сдрейфил и тут же сообщил обо всем фюреру. Тот без промедления снял Гёпнера с должности, уволив из армии без пенсии.

Такая линия поведения обеспечила Гитлеру беспрекословное подчинение генералитета. С этого времени и до конца войны они продолжали плясать под его дудку. Их некогда превозносимый до небес профессионализм рухнул после поражения под Москвой. Теперь всеми военными операциями руководил и направлял лично Гитлер. Упомянутая победа над генералитетом позволила ему даже чуть ослабить удавку приказа удерживать оборону. К середине января 1942 г. фельдмаршалу Клюге Гитлер милостиво позволил провести ряд локальных отступлений на «зимние позиции». Борьба продолжалась, поскольку Красная Армия непрерывно атаковала суженные линии коммуникаций немцев с их тылом. Генерал Хейнрици завоевал репутацию специалиста по оборонительной тактике, поскольку умудрялся удерживать линию обороны до тех пор, пока атаки Советов окончательно не выдыхались; именно эта репутация и определила решение Гитлера назначить Хейнрици ответственным за оборону Берлина в 1945 г. Но как бы ни пытались немцы сделать хорошую мину при плохой игре, масштабы поражения под Москвой были ясны всем. Жуков отбросил их туда, откуда они за два месяца до этого начинали операцию «Тайфун». Для немецкой армии это стало, по выражению генерала Франца Гальдера, «величайшим из кризисов двух мировых войн». Нанесенный немецким вооруженным силам урон был огромен. Если в 1939 г. армия потеряла 19 000 убитыми, а в ходе всех кампаний 1940 г. немецкие потери составили не более 83 000 — вполне ощутимые, но вполне восполнимые потери. Что же касалось 1941 г., потери немецких войск увеличились до 357 000 человек убитыми или пропавшими без вести, из них свыше 300 000 на Восточном фронте. Это были огромные и невосполнимые потери. Лишь решение Сталина атаковать по всему фронту, а не сосредоточить силы на одном, более узком участке для нанесения мощного удара по отступавшим частям группы армий «Центр» несколько приуменьшило масштабы катастрофы[386].

Ни одна из наступательных операций немцев начиная с 22 июня 1941 г. так и не достигла цели. Эйфорический оптимизм первых недель операции «Барбаросса» сменился нараставшим предощущением кризиса, нашедшего отражение в цепочке отставок и снятий с должностей ведущих генералов. Впервые немецкие войска продемонстрировали свою уязвимость. Даже после поражения под Москвой Гитлер все еще верил в окончательную победу. Но теперь он понимал, что захват и разгром России займет куда больше времени, чем он первоначально рассчитывал накануне и в первые дни вторжения в Советский Союз, коренным образом и необратимо изменившее облик войны. За чередой легких побед на западе последовала ожесточенная борьба на востоке. То, что произошло на советском фронте, затмевало все успехи, достигнутые во Франции, Дании, Норвегии и Нидерландах. С 22 июня 1941 г. по крайней мере две трети немецких вооруженных сил были постоянно заняты на Восточном фронте. Именно на Восточном фронте немцы столкнулись с самыми крупными потерями за всю войну. Истинные масштабы этой битвы трудно себе вообразить, как и идеологический фанатизм ее участников. Именно на Восточном фронте и решился исход войны.