Третий рейх. Дни войны. 1939-1945

Военные ресурсы

В предрассветные часы февраля 1942 г. в полевом штабе в Растенбурге, Восточная Пруссия, любимец и близкий друг Гитлера архитектор Альберт Шпеер обсуждал с фюрером планы по перестройке Берлина. Эта беседа, как он вспоминал позднее, заметно взбодрила уставшего вождя, который перед этим провел несколько утомительных часов на совещании с имперским министром вооружений и боеприпасов Фрицем Тодтом. Еще в ноябре — декабре 1941 г., во время битвы за Москву, министр вооружений заключил, что война не может быть выиграна. Не только промышленные ресурсы Великобритании и США были больше немецких, но и набравшая обороты советская военная индустрия производила вооружения, лучше приспособленные к условиям суровых зим в СССР. Ресурсы Германии были на пределе. Промышленники уже известили Тодта о том, что не смогут довести военное производство до уровня противников. Однако Гитлер не желал ничего слушать. Ему казалось, что успешная атака японцев на Перл-Харбор надолго и всерьез отвлечет внимание американцев от европейского театра военных действий и даст Германии новый шанс на победу. 3 декабря 1941 г. фюрер издал указ об «упрощении и повышении эффективности производства вооружений», направленный на то, чтобы осуществлять «массовое производство на современных принципах». По распоряжению Гитлера Тодт реорганизовал систему руководства производством вооружений, создав пять основных комитетов, соответственно, комитеты боеприпасов, вооружений, танков, инженерный и оборудования, а также учредил консультативный комитет из представителей промышленников и военно-воздушных сил. Его визит к Гитлеру 7—8 февраля 1942 г., по-видимому, так или иначе был связан с обсуждением этих новых структур и их возможных преимуществ. Несмотря на все эти перемены, Тодт, скорее всего, предупреждал фюрера в Растенбурге о том, что ситуация становится серьезной, если не критической; отсюда и подавленное настроение вождя после этого совещания[591].

Коротко переговорив со Шпеером за бокалом вина, Тодт предложил тому место в самолете, на котором сам 8 февраля в 8 часов утра собирался вылететь в Берлин. Надо отметить, что в Растенбурге Шпеер оказался случайно: сильный снегопад помешал ему возвратиться в столицу из Днепропетровска на поезде. Поэтому он согласился добраться до полевой штаб-квартиры фюрера воздушным путем, которая, по крайней мере, была значительно ближе к конечной цели назначения. Он подыскивал себе подходящий транспорт, и в этом смысле предложение Тодта выглядело вполне заманчивым. Однако беседа фюрера со Шпеером затянулась допоздна и закончилась около 3 часов ночи; архитектор сообщил, что хочет получше выспаться и вместе с имперским министром вооружения не полетит. Шпеер все еще спал, когда утром, вскоре после 8 часов, надрывно зазвонил телефон возле его кровати. Самолет Тодта, переоборудованный «Хейнкель» Не. 111 взлетел нормально, однако потом неожиданно рухнул на землю и взорвался. Машина полностью разрушилась. Все находящиеся на борту погибли[592]. Позднее следственная комиссия предположила, что пилот по ошибке активизировал механизм самоуничтожения; но на самом деле именно на этом самолете такого механизма не было, как не было обнаружено и каких-либо свидетельств внезапного взрыва в воздухе. Николаус фон Белов, адъютант Гитлера по Люфтваффе, позднее вспоминал, что фюрер запрещал использование таких небольших двухмоторных самолетов высшими должностными лицами рейха. Он был настолько озабочен летными характеристиками «Хейнкелей», что приказал пилоту делать контрольный круг перед тем, как в самолет садится Тодт. Белов предположил, что к катастрофе привели плохие погодные условия при взлете; видимость оказалась сильно затрудненной, и пилот допустил фатальную ошибку. Но эту тайну так и не удалось до конца выяснить. Может быть, самолет заминировали по приказу того же Шпеера? Маловероятно. Хотя описание катастрофы, которое тот приводит в собственных воспоминаниях, и пестрит неточностями, нет оснований сомневаться в том, что в Растенбурге он оказался случайно. Поэтому на покушение на Фрица Тодта у него попросту не было времени. Кроме того, несмотря на определенную напряженность в отношениях между ними, едва ли Шпеер желал его смерти. Может быть, Гитлер решил убрать своего министра вооружений, потому что больше не мог терпеть постоянный пессимизм, сквозивший в его отчетах и сводках? Может быть, именно он отсоветовал Шпееру садиться в злополучный самолет? Такое предположение тоже, маловероятно; Гитлер не поступал так с неудобными подчиненными; если бы он захотел избавиться от Тодта, то гораздо проще было отправить его в отставку либо, в самом крайнем случае, отдать под арест и потом, спустя некоторое время, расстрелять[593].

Тодт был инженером и преданным нацистом, который приобрел известность в качестве создателя знаменитых немецких автобанов 1930-х гг. Гитлер уважал его и даже восхищался; он доверил ему не только производство оружия и боеприпасов, но также энергоресурсы (с 1941 г. он был генеральным инспектором по энергоресурсам) и водные пути, а также некоторые аспекты организации принудительных работ. Под началом Тодта находилась строительная индустрия под эгидой Управления четырехлетнего плана Геринга. Он управлял собственным подразделением («Организация Тодта»), которое занималось прокладкой дорог на оккупированных территориях, сооружением оборонительных укреплений «Западного Вала» и строительством баз подводных лодок на побережье Атлантики. Как член партии Тодт возглавлял Главное управление техники в Имперском руководстве НСДАП, контролирующее многочисленные добровольные общества. Весной 1940 г. Гитлер учредил Имперское министерство вооружений и назначил его руководителем Тодта. Подобная концентрация высоких постов дала Тодту значительную власть в управлении военной экономикой, хотя ему пришлось вступать в противоборство с рядом соперников, наиболее заметной фигурой среди которых был Герман Геринг[594].

За завтраком в штаб-квартире фюрера 8 февраля 1942 г. шел разговор о преемнике Фрица Тодта. Шпеер осознавал, что его попросят взять на себя, по меньшей мере, часть функций Тодта, поскольку в качестве главного строительного инспектора Берлина он и так исполнял определенные функции в этой области, в т.ч. устранение последствий авианалетов и оборудование бомбоубежищ. Тодт поручил ему улучшить транспортную систему на Украине, что, собственно, и послужило причиной его пребывания в Днепропетровске. Гитлер не раз говорил, что хотел бы передать ему часть функций Тодта. Как позднее вспоминал Шпеер, он оказался неподготовленным, когда был «вызван к Гитлеру в качестве первого посетителя в непривычно позднее время, около часа пополудни». Ему сообщили, что он назначен преемником Тодта на всех постах, а не только в области строительства. Ошеломленный Шпеер, тем не менее, нашел в себе силы попросить Гитлера издать формальный приказ, который он потом сможет эффективно использовать на своем новом поприще. Но предстояло преодолеть последнее препятствие. Как раз перед его отъездом слишком «засуетился» Геринг. Едва только узнав о смерти Тодта, он тут же сел в свой специальный поезд и помчался в Берлин. «Лучше я заберу себе функции Тодта в рамках четырехлетнего плана», — заявил он. Но было уже слишком поздно. Гитлер продублировал назначение Шпеера формальным приказом. И влияние Геринга оказалось еще сильнее подорвано, когда Шпеер убедил его издать 21 марта 1942 г. указ, согласно которому все аспекты экономики должны быть подчинены производству вооружений, которым управлял отныне он, Шпеер[595].

В своих мемуарах, написанных через много лет после обозначенных событий, Шпеер, не без оттенка искренности, утверждал, что изумлен «безрассудностью и фривольностью» своего назначения. В конце концов, у него не было ни военного, ни промышленного опыта. Шпеер пишет, что:

Но этот выбор оказался не таким уж нерациональным, как позднее утверждал Шпеер. Как архитектор, это был не столько одинокий художник, сидящий за кульманом и делающий эскизы зданий и сооружений, сколько управляющий большим и очень сложным учреждением, в ведении которого находились огромные, порой гигантские проекты[597]. В качестве генерального инспектора Берлина по строительству он был знаком с последствиями опустошительных бомбардировок, а как человек, ответственный за восстановление дорог и железнодорожных путей на Украине, Шпеер хорошо знал все проблемы, связанные с плохими коммуникациями и необходимостью организации адекватного обеспечения рабочей силой. В ряде областей он работал в непосредственном контакте с Тодтом. По долгу службы он успел познакомиться с такими крупными фигурами, как Геринг, и его первоначальная реакция на новое назначение явственно показала, что он вполне способен достойно держаться на их фоне. Однако, помимо прочего, он был ставленником Гитлера, его личным другом, возможно, даже единственным. Даже после его назначения они продолжали обсуждать проекты перестройки имперской столицы и мечтать о послевоенном преобразовании немецких городов. Задолго до этого назначения Шпеер, по собственному признанию, полностью попал под влияние фюрера. Он беспрекословно выполнял любые его прихоти[598].

В отличие от Шпеера с его неистощимым оптимизмом, другие к тому времени начали испытывать серьезные сомнения по поводу способности Германии довести войну до победы. За несколько месяцев до назначения Шпеер встретился с главным управляющим заводом «Юнкере» в Дессау Генрихом Коппенбергом и обсудил с ним вопросы планируемого строительства на Востоке гигантского авиапредприятия. Позднее Шпеер вспоминал, что Коппенберг провел его в отдельный кабинет и показал сравнительный график производства американских и немецких бомбардировщиков. «Я спросил его, — продолжал Шпеер, — что скажут наши вожди по поводу столь удручающих цифр?» «В том-то все и дело... Они не поверят», — ответил Коппенберг. После чего из глаз его брызнули слезы»[599]. Генерал Георг Томас, начальник Экономического управления Верховного командования вермахта (ОКВ), уже с лета 1941 г. испытывал все возрастающий пессимизм. К январю 1942 г. он был весьма озабочен вопросом о том, кто виноват в катастрофической ситуации со снабжением армии на Востоке, и тем, как спасти положение, «поскольку», как он считал, «виновных когда-нибудь начнут искать»[600]. Генерал Фридрих Фромм, командующий Армией резерва и ведавший поставками вооружений, 24 ноября 1941 г. заявил начальнику Генерального штаба Францу Гальдеру, что армейская экономика находится на нисходящей кривой. «Он подумывает, — записал Гальдер в своем дневнике, — о необходимости заключения мира!»[601] Людские ресурсы были истощены, запасы нефти — тоже на исходе, и Фромм советовал Гитлеру выслать все имеющиеся резервы в группу армий «Юг», чтобы сделать решительный прорыв к нефтяным месторождениям на Кавказе. У ряда генералов отчаяние было еще глубже. 17 ноября 1941 г. застрелился начальник Управления снабжения люфтваффе, бывший ас Эрнст Удет. Это произошло после неоднократных неудачных попыток Удета убедить Гитлера и Геринга в том, что производство самолетов в Британии и США растет такими темпами, что через несколько месяцев их превосходство в воздухе станет подавляющим[602]. В январе 1942 г. застрелился также глава «Бохума», крупного концерна по производству вооружений, Вальтер Борбет, убедившись в невозможности победы в войне и в том, что немецкое руководство никогда не пойдет на заключение мира[603].

У этих людей имелись веские причины для беспокойства. Несмотря на все усилия Германии, британцы продолжали опережать их в производстве танков и других видов вооружений. Лица, ответственные за снабжение вооруженных сил, настаивали на технологической модернизации за счет массового производства, и между представителями вермахта, военно-морского флота и военно-воздушных сил постоянно шли споры; причем каждая из сторон предъявляла вполне убедительные притязания на приоритет в части распределения ресурсов. Акцент на разработку сложных вооружений сулил бизнесу большую прибыль, нежели дешевое массовое производство. Все это замедляло общий выпуск и снижало объемы вооружений и оборудования, поступающие в распоряжение вооруженных сил. В то же время фюрер продолжал требовать от промышленности все новых и новых усилий, по мере того как положение на фронтах не приносило столь ожидаемых результатов. В июле 1941 г. он распорядился о строительстве нового боевого флота, приказал увеличить вчетверо выпуск самолетов и довести число моторизованных армейских дивизий до тридцати шести. Уже ко времени своего официального вступления в войну в декабре 1941 г. Америка выпускала вооружение в таких количествах, которые Германии даже не снились. В начале 1942 г. офицеры вермахта начали отмечать также и значительные улучшения в вооружении советских войск. Требования о том, чтобы германское военное производство шло в ногу со всеми этими изменениями, представлялись абсолютно нереалистичными[604].

В отличие от Тодта и других высших чинов, ответственных за снабжение, которые понимали, что война уже проиграна в экономическом плане, Шпеер, как и Гитлер, все-таки верил, что она по-прежнему может быть выиграна. Он слепо верил в фюрера. Раньше, что бы ни случилось, Гитлер справлялся и умел преодолевать любые неприятности. Значит, вывернется и теперь, считал Шпеер[605]. При этом он не был технократом; он искренне верил. Конечно, Шпеер был не настолько слеп, чтобы не осознавать именно эту, истинную, причину своего назначения. Гитлер не раз говорил ему, что смерть Тодта в момент, когда Шпеер наносил ему визит, явилась весьма удачным совпадением. Как позднее писал Шпеер:

Этот принцип уже применялся фюрером при перестановках высших армейских чинов после поражения под Москвой. Теперь настала очередь ключевых фигур военной экономики. Но, по крайней мере, в одном отношении Шпеер проявил себя отнюдь не дилетантом. В последующие недели он успешно отбил попытки Геринга, стремившегося ограничить его власть. Он неоднократно посещал фюрера, чтобы поддержать его и даже передать функции Четырехлетнего плана министерству вооружений. Во всем этом Шпеер продемонстрировал, что его властный инстинкт был не слабее, чем у любого другого высшего чина в нацистской иерархии[607].

Шпеер имел ряд великолепных возможностей оживить военное производство и сделать его высокоэффективным. Он заручился поддержкой фюрера, которой пользовался при наличии любой серьезной оппозиции; кроме того, у него сложились неплохие отношения с ключевыми фигурами в нацистской иерархии. Например, в качестве генерального инспектора по строительству Шпеер тесно сотрудничал с Гиммлером, обсуждая с ним грандиозные планы поставок камней, добываемых узниками концентрационных лагерей в Флоссенбурге и Маутхаузене[608]. Он также имел хорошие связи в иерархии управления вооружениями (в частности, со статс-секретарем Имперского министерства авиации генералом-фельдмаршалом Эрхардом Мильхом. Номинально это был человек Геринга, на практике, однако, проявлявший куда больше желания к сотрудничеству). Шпеер вступил на свой пост в момент, когда был дан толчок к рационализации под давлением неустанной критики Гитлера по поводу неэффективности и подстегиваемый кадровыми переменами в руководстве военной экономикой, начало которым положила смерть Тодта в 1941 г. Шпеер упорно работал над тем, чтобы устранить перекосы в производстве вооружений, вызванные соперничеством трех военных ведомств. Ведущих промышленников он подчинил непосредственно себе и предоставил им некоторую степень делегированных полномочий на совершенствование своих производственных методов. Он боролся против избыточной бюрократии и ускоренных методов массового производства. В результате, как он заявит позднее, за полгода был достигнут значительный рост производства во всех сферах. «Общее производство вооружений увеличилось на 59,6%... Через два с половиной года, несмотря на начало массированных бомбардировок рейха, мы подняли общее производство со среднего показателя 98 в 1941 г., который был заслуженно признан низким, до 322 в июле 1944 г.»[609].

Взяв на себя управление военным производством, Шпеер возвестил о достоинствах рационализации. Ряд промышленников он ввел в новый комитет, учрежденный еще Тодтом. Типичным примером использования Шпеером промышленников для повышения эффективности производства является строительство подводных лодок. Здесь в 1943 г. для реорганизации сборочного процесса он назначил одного из автопроизводителей. Новый руководитель разбил производство каждой субмарины на восемь частей, поручил производство каждой из секций на основе стандартных блоков и деталей отдельной фирме, которая должна была согласовать свой график выпуска с другими. Конечная сборка производилась на центральном предприятии, что в итоге позволило сократить производство одной подлодки с сорока двух до шестнадцати недель. Шпеер также применил новую систему контрактов с фиксированной ценой, введенных еще Тодтом в январе 1941 г. Это дало возможность существенно снизить затраты. Шпеер потребовал, чтобы компании более эффективно использовали рабочую силу; были введены двойные смены, предпринята попытка дальнейшего снижения затрат путем более интенсивной загрузки имеющегося предприятия вместо сооружения новых. В запуске нового завода участвовало не менее 1,8 млн человек, но значительную часть дополнительных мощностей использовать было нельзя из-за перебоев с электроэнергией и нехватки станков. Шпеер аннулировал контракты на сооружение новых промышленных мощностей стоимостью в 3000 млн рейхсмарок. Он повсеместно внедрил радикальную концентрацию и упрощение производства вооружений и сопутствующей продукции. Количество малых фирм, занимающихся производством призматического стекла для видоискателей, телескопов, биноклей, перископов и аналогичной продукции, было сокращено с двадцати семи до семи, а ассортимент видов призматического стекла — с 300 до 14. Шпеер обнаружил, что противопожарное оборудование для ВВС выпускает не менее 334 предприятий; к началу 1944 г. он снизил это количество до 64, что, по оценкам, давало месячную экономию до 360 000 человеко-часов. Число компаний, выпускающих станки, было сокращено с 900 в начале 1942 г. до 369 — к октябрю следующего года Шпеер расширил рационализаторский принцип на отрасли потребительских товаров. Когда он обнаружил, что 90% всех производимых в стране ковровых покрытий выпускаются пятью из 117 соответствующих фирм, остальные 112 он приказал закрыть, а производственные мощности и рабочие ресурсы — использовать на нужды военной экономики. В борьбе за ресурсы различные виды вооруженных сил и связанные с ними производители преувеличивали свои потребности, причем настолько, что, например, предприятия самолетостроения требовали вчетверо больше алюминия в перерасчете на один самолет, чем это было нужно на самом деле. Металл шел в резерв либо использовался на несущественные нужды, например, для выпуска лестниц и теплиц. Шпеер заставил компании отказаться от своих запасов и четко привязал распределение сырья к производственным целям[610].

Производство вооружений требовало огромных количеств стали, которую Гитлер приказал направлять, в первую очередь, наземным войскам, а лишь потом — флоту и ВВС. Повышение эффективности в организации производства стали не являлось достижением Имперского министерства экономики и его руководителя Ганса Керля. 15 мая 1942 г. на совещании Центрального планового комитета, который Керль учредил вместе с Мильхом для координации производства вооружений, он установил новую систему заказов и производства. В то же время Шпеер назначал инженеров-советников, консультирующих фирмы по вопросам более эффективного расходования стали и других видов сырья. Новое оборудование и более высокая автоматизация снижали потери. К маю 1943 г. Шпеер мог утверждать, что в среднем для производства тонны вооружений расходовалось менее половины железа и стали по сравнению с аналогичными показателями 1941 г. К концу войны из каждой тонны стали получали вчетверо больше вооружений, чем в 1941 г. Однако производство стали требовало больших количеств коксующегося угля. Эта задача представлялась весьма непростой, с учетом трудностей железнодорожных перевозок и низкой производительности рабочей силы на добывающих шахтах. Более того, нехватка рабочей силы на шахтах до сих пор составляла более 100 000 человек, в то время как еще 9000 требовалось для погрузочно-разгрузочных работ и прочего обслуживания товарных составов по перевозке угля. Узнав об этих проблемах 11 августа 1942 г., Гитлер резко заявил: «Если из-за нехватки угля уровень производства стали нельзя довести до запланированного, то можно считать войну проигранной»[611].

Удалось получить больше угля за счет 10-процентного урезания поставок внутренним потребителям. В начале 1943 г. выпуск стали в рейхе был доведен до уровня 2,7 млн тонн/мес. Увеличив поставки стали снарядным заводам, Шпеер смог за первый год пребывания в новой должности добиться удвоения производства. В то же время Эрхард Мильх и Имперское министерство авиации смогли удвоить ежемесячный выпуск самолетов, сосредоточив производство на нескольких крупнейших заводах. Заставив основных производителей произвести кадровые перемены в управлении, Мильх протолкнул рационализаторскую программу, при которой разработка новых, более передовых истребителей и бомбардировщиков была принесена в жертву массовому производству существующих модификаций. Тем самым была достигнута и большая экономия ресурсов. Уже был налажен выпуск передового для своего времени истребителя «Мессершмитт» Ме.210, однако Имперское министерство авиации слишком торопило производителей, в результате чего не были решены многие критические проблемы конструкции. Самолет вел себя неустойчиво, но тем не менее были выпущены сотни таких истребителей. Мильх отменил дальнейшую разработку проекта и сосредоточил ресурсы на производстве самолетов класса двухмоторных «Хейн-кель» Не. 111. Этот средний бомбардировщик впервые поднялся в воздух в 1934 г. Во время блицкрига оказался малоэффективным, поэтому в дальнейшем эти самолеты перевели в ночные перехватчики, и на этом поприще они добились некоторых успехов. Аналогичным образом Мильх перенаправил ресурсы для максимального увеличения выпуска истребителей Me. 109. Число заводов, выпускающих этот самолет, сократилось с семи до трех, а производство выросло с 180 до 1000 машин в месяц. Подобные перемены означали, что летом 1943 г. производилось вдвое больше самолетов, чем полутора годами раньше[612].

Военно-воздушные силы постоянно требовали совершенствования имеющихся моделей самолетов; тем самым производство замедлялось. К концу 1942 г. число конструкторских изменений и новшеств, рекомендованных для бомбардировщика «Юнкере» Ju.88, достигло 18 000 (!), в то время как спецификации на изменения в проект тяжелого бомбардировщика «Хейнкель» Не. 177 в конструкторских бюро компании «Хейнкель» занимали не менее 56 толстых папок. Тесно сотрудничая с Мильхом, Шпеер, по возможности, отвергал новые запросы на внесение конструктивных новшеств, но только в начале 1944 г. ему удалось сократить число выпускаемых моделей боевых самолетов с 42 до 30, потом до 9 и, наконец, до 5. Количество различных типов танков и бронемашин в январе 1944 г. было сокращено, с неохотного согласия армейских генералов, с 18 до 7, а из 12 видов противотанковых орудий в производстве остался лишь один. Шпеер выяснил, что для военных целей выпускался 151 вид грузовиков; в 1942 г. он сократил это количество до 23. Подобный процесс упрощения коснулся также угледобычи и производства станков; здесь количество 440 различных типов механических и гидравлических прессов было сокращено до 36. Острую проблему представляли собой запчасти, это также усложняло и замедляло производственный процесс. Например, в конструкции Ju.88 применялось более 4000 различных типов болтов и шурупов. В новой модели, Ju.288, это количество было сокращено до 200. В этой и других сферах ручной труд заменяли автоматическими клепальными машинами; процесс упрощения также означал, что рабочим требовалось более короткое и менее сложное обучение, чем раньше. Все упомянутые факторы дали значительный толчок производительности, и в 1944 г. этот фактор был на 50% выше, чем в предыдущие два года[613].

Шпеер также рационализировал производство танков. В начале войны немецкая армия была в основном оснащена двумя типами средних танков — PzKw III и PzKw IV, а также PzKw 38(t) чешского производства, каждый из которых доказал свою эффективность во время вторжения в Польше и оккупации Западной Европы в 1939—1940 гг. Однако в 1941 г. они столкнулись с превосходящим их по характеристикам советским танком Т-34, который оказался более скоростным, маневренным и в то же время обладал лучшей бронезащитой и был оснащен более эффективным вооружением. Это привело к созданию двух новых танков, 56-тонного «Тигра» и 45-тонной «Пантеры». Это были грозные машины, не уступающие Т-34 и намного превосходящие по вооружению своих американских противников. Шпееру удалось добиться значительного увеличения выпуска этих моделей танков в 1943 г. Но, как только они стали выпускаться в массовом количестве, бомбардировщики союзников начали методично разрушать танковые заводы, чтобы этого не допустить. И вдобавок, советская военная промышленность в 1943 г. на каждый новый немецкий танк выпускала четыре. Начало наконец давать плоды перемещение военных заводов на Урал[614]. В ряде областей немецкая промышленность еще могла производить оружие лучше, чем у противника, но в количестве тягаться с ним она попросту была не в силах. Переход на стандартизированное массовое производство наступил позднее; однако время уже было упущено[615].

Различия в производстве других видов вооружений были столь же разительными. Даже США производили в 1942 г. вдвое меньше стрелкового оружия, чем СССР, и примерно на том же уровне находился выпуск боевых самолетов и танков. Американский метод рационализации был примерно таким же, как у немцев; при этом производство сосредоточивалось на ограниченном числе крупнейших заводов, выпускающих небольшое количество стандартизированных видов оружия. И все же в ряде отраслей немецкая рационализация достигалась в ущерб качеству. Например, истребитель Me. 109 оказался слишком медлительным, чтобы соперничать с более маневренными советскими самолетами. Бомбардировщики «Юнкере» тоже оказались не слишком скоростными, и их боезапас был весьма ограничен. Новые танки «Тигр» и «Пантера» были превосходными машинами, но, как часто бывает, их бросили в бой задолго до того, как отладили и решили все конструктивные и технические проблемы. Оба танка довольно часто ломались. У них быстро заканчивалось горючее, и возникали проблемы с дозаправкой[616]. В то же время советский народ дорого заплатил за свои геркулесовы усилия: сотни тысяч сельских жителей были в принудительном порядке переброшены на промышленные объекты. Лихорадочный всплеск советской военной экономики за счет мобилизации людских и материально-технических ресурсов в 1942 г. не мог продлиться слишком долго. Однако американские поставки по ленд-лизу обеспечили советские войска большим количеством продовольствия, сырья и коммуникационного оборудования, особенно радиоприемников и полевых телефонов. Вскоре американцы непосредственно вступили в боевые действия в Европе и Северной Африке. Усилия Шпеера по рационализации производства, борьба Тодта по повышению эффективности, организационные реформы Миль-ха и административные перемены Керля в итоге оказались недостаточными[617].

К середине войны американская экономика производила такое количество оружия, самолетов, боевых кораблей, боеприпасов и военного оборудования, о котором Третий рейх не мог даже мечтать. В 1942 г. авиационные заводы США выпустили 48 000 самолетов; на следующий год с производственных линий сошли уже 86 000 самолетов, а в 1944 г. — почти 114 000. Конечно, значительная часть производимой техники поступала в авиачасти, сражающиеся с японцами в бассейне Тихого океана. Однако и Европейскому театру боевых действий доставалось тоже большое количество самолетов. Более того, и Советский Союз, и Великобритания также опережали Германию по выпуску самолетов. Так, в 1940 г. в СССР было произведено более 21 000 самолетов, а в 1943 — почти 37 000. Соединенное Королевство в 1940 г. выпустило 15 000 самолетов, в 1941 — более 20 000, в 1942 — более 23 000, в 1943 — около 35 000, в 1944 — 47 000, причем подавляющее большинство этих самолетов производилось на территории самой Великобритании. При этом в Германии в 1940 г. было произведено 10 000 новых самолетов, в 1941 — 11 000, в 1942 — 15 000. Рационализаторские меры, предпринятые Шпеером и Мильхом, а также сосредоточение ресурсов на авиапроизводстве дали эффект лишь в 1943 г., когда с поточных линий сошло более 26 000 новых самолетов, и в 1944 г., когда этот показатель вырос до 40 000. Но все равно это было намного меньше количества, производимого США, Великобританией и СССР[618].

То же самое наблюдалось и в других сферах. В соответствии сданными немецкого Верховного командования, в период с 1942 по 1944 г. Германия производила от 5000 до 6000 танков в год и не смогла существенно увеличить выпуск. Для сравнения: страны Британского содружества производили ежегодно 6000—8000 танков. Советский Союз в тот же период производил около 19 000 танков в год, а выпуск танков в США вырос с 17 000 в 1942 г. до более чем 29 000 в 1944. В 1943 г. союзники произвели 1 НО 000 пулеметов, а Германия — 165 527. Конечно, не все оружие союзников было предназначено против немцев: те же британцы и американцы вели тяжелые бои в Азии и на Тихом океане. Тем не менее большие количества американского оружия и боеприпасов поступали в Великобританию и Советский Союз, подкрепляя и без того большое превосходство СССР в танках и самолетах. Зловещее предзнаменование для Германии было предначертано еще в 1942 г., и это хорошо осознал Тодт[619]. К 1944 г. это стало ясно каждому.

Чрезвычайную нагрузку, выпавшую на долю немецкой экономики, можно оценить из того факта, что к 1944 г. 75% ВВП страны были направлены на военные нужды. Для сравнения: в СССР этот показатель составлял 60%, а в Великобритании — 55%[620]. Но все-таки в первой половине войны Германия могла пополнять ресурсы со значительной части оккупированных ею территорий Европы. Как мы убедились ранее, захват Польши дал такие возможности для обогащения, перед которыми мало кто смог бы устоять. Еще важнее и то, что оккупация богатых стран Западной Европы с их передовой промышленностью и процветающим сельским хозяйством сулила серьезные изменения в потенциале военной экономики после 1940 г. В целом немецкая сфера влияния в Европе с населением более 290 млн человек давала ВВП даже больше, чем у США. Среди покоренных стран Франция, Бельгия и Нидерланды также имели обширные заморские империи, которые придавали Третьему рейху еще больший экономический потенциал. Немецкие власти принялись эксплуатировать ресурсы оккупированных стран столь яростно, что это не предвещало ничего хорошего для их будущего. Первоначальная эйфория от легких побед подталкивала к банальным грабежам и мародерству. После поражения Франции в распоряжение немецких войск попало до 300 000 винтовок, более 5000 единиц артиллерии, почти 4 млн снарядов и 2170 танков, многие из которых применялись и на последующих этапах войны. И все это составляло не более трети из общей добычи, доставшейся немцам от французов. Еще одну треть составили тысячи паровозов и огромные количества подвижного состава. В предвоенные годы немецкая железнодорожная система испытывала сильный «голод» и не справлялась с поставками ресурсов, например угля, в различные части страны. Теперь появилась возможность пополнить истощенные запасы 4260 локомотивов и 140 000 товарных вагонов и платформ с французских, голландских и бельгийских железных дорог. Наконец, немецкие вооруженные силы конфисковали огромные количества сырья, в т.ч. 81 000 тонн меди, годовой запас олова и никеля, а также значительные количества бензина и нефти. Всего, по оценкам самих французов, во время оккупации они лишились материальных ценностей на сумму около 7,7 млрд рейхсмарок[621].

Но не только правительство Германии и немецкие вооруженные силы воспользовались оккупацией сопредельных стран: как мы уже смогли убедиться, это сделали и простые немецкие солдаты. Масштабы их грабежей и мародерства в Польше, СССР, других странах Западной и Восточной Европы были весьма значительными. Письма немецких солдат родным и друзьям полны сообщений с обещаниями подарков, конфискованных либо купленных на рейхсмарки; эти подарки и товары они высылали своим семьям в Германии. Генрих Бёлль, ставший впоследствии известным писателем, удостоенным Нобелевской премии, пишет, что высылал посылки с маслом, писчей бумагой, яйцами, дамской обувью, луком и прочим добром. «Я добыл вам половину молочного поросенка», — победоносно заявляет он членам семьи перед своим отпуском на родину в 1940 г. Матери и жены отправляли почтой деньги своим сыновьям во Франции, Бельгии, Латвии и Греции, рассчитывая, что те вышлют им богатые посылки домой. Солдаты редко возвращались в Германию без мешков и чемоданов с подарками, купленными либо отобранными силой у местного населения. До того как режим ввел ограничения на количество вывозимого и высылаемого на родину, число посылок, отправляемых из Франции в Германию военной почтой, доходило до 3 млн в месяц. К концу 1940 г. солдатское жалованье увеличилось с явной целью помочь оплачивать иностранные покупки для своих семей. Но все же большее значение имели огромные количества товаров, оборудования и, прежде всего, продовольствия, официально реквизированные и конфискованные немецкими войсками и гражданскими властями в оккупированной части Восточной Европы[622].

Третий рейх также начал эксплуатировать оккупированные страны и менее явным образом. Обменный курс с французским и бельгийским франками, голландским гульденом и другими валютами в Западной Европе был установлен на максимально выгодном для немецкой рейхсмарки уровне. Считалось, например, что покупательная способность рейхсмарки во Франции более чем на 60% превышала реальный обменный курс, который установился бы естественным образом, а не искусственно, в соответствии с чьим-то волевым декретом[623]. Таким образом, Германия законно импортировала огромные количества товара из завоеванных стран, но ничего не платила за них, соответственно увеличив собственный экспорт. Вместо этого французским, голландским и бельгийским фирмам, экспортирующим товары в Германию, их собственные центральные банки платили во франках или гульденах, и заплаченные суммы заносились в счет долга Рейхсбанка в Берлине. Долги, конечно, так и не были уплачены, и к концу 1944 г. долг Рейхсбанка французам составлял 8,5 млрд рейхсмарок, почти 6 млрд — голландцам и 5 млрд — бельгийцам и люксембуржцам[624]. В целом французские выплаты Германии составляли почти половину всех французских расходов на социальные нужды в 1940, 1941 и 1942 гг. и целых 60% в 1943 г.[625] Германия, по некоторым оценкам, к тому времени использовала 40% французских ресурсов[626]. В целом немцами за период войны было изъято более 30% продукции оккупированных стран на западе[627]. Последствия таких поборов для экономики оккупированных стран были самые серьезные. Немецкий контроль над центральными банками в оккупированных странах привел к снятию ограничений на выпуск денежных банкнот, поэтому «оккупационные издержки» оплачивались не в последнюю очередь просто путем допэмиссии денежных знаков; это привело к серьезной инфляции, усугубляемой дефицитом потребительских товаров, поскольку значительная часть их отправлялась в Германию[628].

Немецкие компании смогли воспользоваться переоцененной рейхсмаркой, чтобы получить контроль над конкурирующими фирмами во Франции, Бельгии и других частях Западной Европы. Помощь в этом помогло оказать государственное регулирование торговли и распределения сырья, которое вообще работало на их благо. И все же огромный дефицит, с которым Германия столкнулась из-за неуплаты долгов центральным банкам оккупированных стран, очевидно, затруднял экспорт капитала, необходимого для покупки компаний в завоеванных странах. Немецкому химическому тресту «ИГ Фарбен» действительно удалось взять под контроль большую часть французской химической промышленности. Немецкие фирмы, прежде всего спонсируемые государством «Имперские заводы Германа Геринга» (Hermann Göring Reichswerke), захватили большую часть горнодобывающей и черной металлургии в Эльзасе-Лотарингии. Непосредственная государственная поддержка «Имперских заводов Германа Геринга» в приобретении иностранных фирм давала очевидное преимущество перед частным предприятием. Многие из захваченных предприятий контролировались государством либо принадлежали иностранным владельцам; здесь также играла роль и ариизация еврейских фирм, хотя в общем масштабе они не составляли слишком значительную часть. Многие из крупнейших частных предприятий, однако, избежали поглощений, в т.ч. крупные голландские транснациональные корпорации, такие как Philips, Shell и Unilever или огромное стальное объединение под названием Arbed. Конечно, немецкие оккупанты различными способами контролировали действия этих фирм, но в большинстве случаев они не могли осуществлять прямое регулирование или извлекать прямую финансовую выгоду[629].

И это не в последнюю очередь потому, что в оккупированных странах Западной Европы сохранились национальные правительства, и, несмотря на ограничения их полномочий, законы о собственности и право продолжали применяться, как и прежде. Поэтому, с точки зрения Берлина, экономическое сотрудничество, какими бы несправедливыми ни были новые условия, на которых оно базировалось, все-таки существовало на должном уровне и не имело ничего общего с ситуацией полного подчинения и конфискации в той же Польше. Оккупационные власти, как гражданские, так и военные, установили условия и открыли возможности для немецких фирм, например через ариизацию (хотя не во Франции, где еврейской собственностью управляли французские власти). Немецкие компании, стремящиеся расширить свое влияние и извлекать прибыль в условиях оккупации, должны были снискать расположение властей в попытке опередить своих конкурентов[630]. Политика сотрудничества, диктуемая из Берлина, ограничивала свободу действия таких компаний. Это возникло не просто из соображений целесообразности — желания расположения Франции и других западноевропейских стран в продолжающейся борьбе против Великобритании, — но также из более широкого видения: концепция «Нового порядка» в Европе, крупномасштабной, панъевропейской экономики, которая мобилизовала бы континент как единый блок, чтобы противостоять гигантским экономическим системам США и Британской империи. 24 мая 1940 г. представители Министерства иностранных дел, Управления четырехлетнего плана, Рейхсбанк, Министерства экономики и других заинтересованных сторон провели встречу, чтобы обсудить, как установить этот Новый порядок. Было ясно, что он должен быть представлен не как средство немецкого экспансионизма, а как предложение о европейском сотрудничестве. Политика Германии, направленная на ведение войны на основе собственных ресурсов, являлась несостоятельной. Должны были быть обязательно задействованы ресурсы других стран. Как Гитлер заявил Тодту 20 июня 1940: «Ход войны показывает, что мы зашли слишком далеко в собственных усилиях достигнуть автаркии»[631]. Новый порядок был нужен для того, чтобы восстановить автаркию, самостоятельность в масштабах всей Европы[632].

Для этого, по словам Германа Геринга, выступившего с речью 17 августа 1940 г., нужна «взаимная интеграция и взаимосвязь интересов между экономикой Германии и Голландии, Бельгии, Норвегии и Дании», а также усиленное экономическое сотрудничество с Францией. Компании, такие как «ИГ Фарбен», выступили с собственными предложениями относительно того, как могут быть удовлетворены их собственные специфические индустриальные потребности; согласно докладной записке компании от 3 августа 1940 речь шла о создании «большой экономической сферы, организованной на принципах самодостаточности и запланированной во взаимосвязи с другими экономическими сферами мира»[633]. Здесь также, по словам представителя Имперского министерства экономики, выступавшего с речью 3 октября 1940 г., необходима осмотрительность:

Соблюдение подобного среднего курса, грубо говоря, и представляло собой линию, которой придерживались показные имперские экономисты, которые еще перед Первой мировой войной разработали философию о немецкой сфере экономических интересов — иногда известную как Mitteleuropa (Центральная Европа). Экономические планировщики считали, что это приведет к созданию общеевропейских картелей, привлечет инвестиции, вызовет волну приобретений. Для отмены таможенных барьеров и валютного регулирования могло потребоваться государственное вмешательство. Но, с точки зрения немецкой промышленности, Новый порядок должен был быть создан прежде всего частными предприятиями. Европейская экономическая целостность под эгидой Нового порядка базировалась бы не на государственных инструкциях и регулировании, а на реструктурировании европейской рыночной экономики[635].

Преследование такой цели означало избегать в максимально возможной степени впечатления о том, что завоевание и оккупация западноевропейских стран представляет собой не что иное, как их экономическое покорение и эксплуатацию. В то же самое время, однако, немецкие экономисты-планировщики дали четко понять, что Новый порядок будет прежде всего, служить немецким экономическим интересам. Это подразумевало под собой определенные манипуляции, которые могли быть весьма сложными. Памятуя, например, о дурной славе, которая прицепилась к понятию репараций с 1919 г., Третий рейх не требовал финансовую компенсацию с побежденных стран; да и как могло быть иначе, если репарации, которые Германия должна была заплатить с 1919 до 1932 г., причитались за ущерб, нанесенный Франции и Бельгии в результате немецкого вторжения в эти две страны в 1914 г., а в 1940 г. в Германию никто не вторгся. Поэтому вместо этого победившие немцы стали возлагать на побежденные нации так называемые «оккупационные затраты». Они были якобы предназначены для того, чтобы оплачивать содержание немецких войск, военно-морских баз, аэродромов и оборонительных укреплений на завоеванных территориях. Фактически же суммы, извлеченные под таким заголовком, превысили оккупационные затраты во много раз, составив, для той же Франции, приблизительно 20 млн рейхсмарок в сутки; этой суммы, согласно расчетам французов, было вполне достаточно, чтобы содержать умопомрачительную армию численностью в 18 млн человек! К концу 1943 г. под упомянутым заголовком в немецкую казну поступили почти 25 млрд рейхсмарок. Эти суммы были столь огромны, что немцы уговаривали и всячески поощряли французов передавать в счет оплаты принадлежащие им акции, и вскоре контроль над большинством жизненно важных предприятий, находящихся в собственности французов в румынской нефтедобывающей промышленности, а также над огромными медными рудниками Югославии, перешел к находящимся под неусыпным партийным оком немецким фирмам, таким как вездесущие «Имперские заводы Германа Геринга» и вновь учрежденная, «многонациональная», Continental Oil[636].

Происходящее отражало тот факт, что с момента начала серьезных приготовлений для вторжения в Советский Союз идеи экономического сотрудничества уступили место императивам экономической эксплуатации. Некоторые, вроде Шпеера, восприняли эти идеи достаточно серьезно[637]. Но, что касается самого Гитлера, они были не более чем легкая дымовая завеса. Например, 16 июля 1941 г. он уделил немного внимания декларации в одной ви-шистской газете, заявив, что война против Советского Союза является европейской войной и поэтому должна принести пользу всем европейским государствам. «То, что мы сказали миру о мотивах для предпринимаемых нами мер, — заявил он, — должно... быть обусловлено тактическими причинами».[638] Высказывание о том, что вторжение является мероприятием европейского масштаба, носило тактический характер. Действительность заключалась в том, что оно произойдет в интересах Германии. Для нацистских лидеров это было ясно давно. Как заявил Геббельс 5 апреля 1940 г.: «Мы делаем ту же самую революцию в Европе, которую в меньшем масштабе исполнили в Германии. Если кто-нибудь спросит, — продолжал он, — какой вы видите новую Европу, мы вынуждены ответить, что не знаем. Конечно, у нас есть некоторые идеи на этот счет, но если бы нам нужно было выразить их словами, то это немедленно создало бы для нас еще больше врагов».[639]26 октября 1940 г. он с жестокой очевидностью показал, к чему сводились эти идеи: «Когда война закончится, мы хотим стать хозяевами Европы»[640].

Поэтому к 1941 г. покоренные страны Западной Европы эксплуатировались немцами по полной. Большинство из них имело развитый промышленный сектор, который, по мнению немцев, должен был значительно поспособствовать их военным усилиям. И все-таки скоро стало ясно, что роль Франции в этом смысле далеко не соответствовала тому, на что надеялись немецкие экономические лидеры и военачальники. Попытки заставить французские заводы выпустить 3000 самолетов для немецкой военной экономики неоднократно стопорились, прежде чем 12 февраля 1941 г. было подписано соответствующее соглашение. Но даже после этого производство замедлялось нехватками алюминия и трудностями в получении угля. К концу года заводы во Франции и Нидерландах выпустили всего 78 самолетов, в то время как британцы закупили более 5000 самолетов у США. В следующем году ситуация несколько улучшилась, и в немецкие ВВС поступило 753 самолета; но это составляло лишь одну десятую от количества, которое британцы получили от американцев. Низкий боевой дух, плохое здоровье и питание рабочих, а также, вероятно, значительное нежелание, с идеологической точки зрения, приводили к тому, что производительность труда на французских авиационных заводах составляла лишь четверть от немецкой. В целом на оккупированных западных территориях за всю войну для немецких военных нужд удалось произвести лишь чуть более 2600 самолетов[641].

Даже с учетом дополнительных природных ресурсов завоеванных областей Западной Европы экономика Третьего рейха во время войны страдала от нехватки топлива. Особенно серьезным был дефицит горюче-смазочных материалов. Попытки отыскать замену оказались неудачными. Производство синтетического топлива в 1943 г. выросло лишь до 6,5 млн тонн — по сравнению с 4 млн тонн (показатель четырехлетней давности) это было немного. Западноевропейские страны, оккупированные немцами в 1940 г., являлись крупными потребителями импортированной нефти, а сами не производили ни капли. Тем самым они просто многократно увеличили топливные проблемы Германии, поскольку их прежние источники снабжения теперь оказались отрезанными. Румыния поставляла 1,5 миллиона тонн нефти в год, Венгрия — почти столько же, но этого Германии никак не могло хватить. Французские и другие топливные резервы были захвачены оккупационными силами, тем самым снизив поставку нефти во Францию до 8% от довоенных уровней. Италия, союзник Германии, потребляла дополнительные объемы немецкой и румынской нефти, так как она также была отрезана от других источников. Немецкие нефтяные резервы за весь период войны никогда не превышали 2 млн тонн. В отличие от Германии, Британская империя и США обеспечили Великобританию более чем 10 млн тонн импортированной нефти в 1942 г. и вдвое большим количеством — в 1944 г. Другие источники нефти — на Кавказе и на Ближнем Востоке — немцы захватить не смогли[642].

Уголь, который до сих пор являлся основным топливом для выработки электроэнергии, был представлен в Западной и Центральной Европе в огромных количествах, но производство в оккупированных странах резко упало из-за простоев. Некоторые рабочие даже устроили забастовки, протестуя против невообразимо низких продовольственных норм и ухудшающихся условий работы. В 1943—1944 гг., около 30% угля, используемого в Германии, поступило из оккупированных областей, в частности Верхней Силезии, но гораздо больше можно было добыть из богатых угольных швов северной Франции и Бельгии. Британская блокада исключала импорт зерна, удобрений и фуража из-за границы, в то время как конфискации на французских, голландских и бельгийских фермах, вместе с вербовкой сельскохозяйственных рабочих по принудительным трудовым схемам в Германии, привели к катастрофическим последствиям в сельском хозяйстве. Фермеры вынуждены были резать свиней, цыплят и других животных в обширных количествах, потому что им нечем было их кормить. Урожай зерна во Франции за эти два года — с 1938 по 1940 — упал более чем наполовину. Немецкие оккупанты ввели продовольственное нормирование. К 1941 г. официальная норма продовольствия в Норвегии составляла до 1600 калорий в день, во Франции и Бельгии — всего 1300. Это никому не хватало для жизни, и, как и в оккупированной Восточной Европе, здесь быстро возник черный рынок, поскольку, чтобы выжить, люди стали нарушать закон[643]. Все это означало, что добавление экономик Западной Европы отнюдь не оправдало надежды на усиление немецкой военной машины. Упала не только производительность в угольных шахтах; конфискация французского, бельгийского и голландского вагонного парка и железнодорожных локомотивов также серьезно нарушила поставки угля по всей стране, препятствуя развитию промышленного производства. По мере падения поставок угля сталелитейные заводы, которым кокс нужен был, как воздух, стали также испытывать серьезные перебои. Мало того, что немецкая экономика оказалась неспособна воспользоваться преимуществом от приобретения шахт во Франции и Бельгии, но условия на самих немецких шахтах также начали ухудшаться. Ситуацию усугубил призыв многих рабочих в вооруженные силы, а попытка побудить людей спускаться в шахты ради повышенной заработной платы «компенсировалась» и без того длительным временем работы, в т.ч. и в воскресенье, а также опасными условиями и прежде всего плохим продовольственным пайком, на который угольщики должны были рассчитывать[644]. Поэтому в целом немецкая экономика военного периода извлекла гораздо меньше пользы от завоевания других европейских стран, чем это ожидалось.

С учетом всего этого немецкое государство во главу угла поставило безжалостную эксплуатацию. Некоторые экономисты, такие как Отто Бройтигам, занимавший высокий пост в Имперском министерстве оккупированных восточных территорий Розенберга, полагали, что Германия, возможно, почерпнула бы гораздо больше из экономических систем покоренных стран, и прежде всего в Восточной Европе, если бы ее лидеры следовали идеям совместного экономического Нового порядка в Европе, а не политике расового подчинения, притеснения и массовых убийств[645]. Некоторые бизнесмены и капиталисты, возможно, так и думали, но в целом они поддержали политику режима по отношению к покоренным народам как нечто данное и стремились извлечь из этого все, что можно. По словам сосланного политика и ученого Франца Ноймана, это была административно-командная экономика, т.е. капиталистическая рыночная экономика, все более и более подвергаемая руководству и контролю свыше[646]. Была ли она чем-то другим? Отходила ли нацистская экономика от капитализма свободного предпринимательства в целом? Нет сомнения, что в ходе войны режим навязчиво вмешивался в экономику; и степень такого вмешательства намного превосходила простое регулирование в определенных направлениях, либо загоняла ее в рамки политического контекста глобальной войны. Ценовой и валютный контроль, регулирование рабочей силы и распределение сырья, лимитирование дивидендов, принудительное нормирование, постановка и снятие производственных целей и прочие меры произвели разительную деформацию рынка. Обширное увеличение военных расходов государства исказило рынок, отделяя ресурсы от производства товаров народного потребления и привязывая их к выпуску вооружений и продукции тяжелой промышленности. Таким образом, промышленность все более и более служила целям и интересам идеологизированного политического режима[647].

Кроме того, с течением времени к государству и партии отходила все большая доля немецкой экономики. Фактически вся газетная и журнальная отрасли перед войной уже оказались в собственности нацистов. Другие СМИ, включая киностудии и книжные издательства, также в значительной степени принадлежали отделениям нацистской партии. В некоторых областях, таких как Тюрингия, региональные партийные боссы смогли прибрать к рукам ведущие отрасли. После 1939 г. государство или партийные агентства захватили компании, владельцы которых были гражданами стран, находившихся в состоянии войны с Германией, а ариизация еврейских фирм в оккупированных странах обеспечила в этом смысле еще большие возможности. Управляемые государством «Имперские заводы Германа Геринга» раскинули свои «щупальца» еще дальше. Главное административно-хозяйственное управление СС под руководством Освальда Поля внедрилось в сложную сеть фирм, охватывающих удивительное разнообразие областей. Холдинговая компания, учрежденная Полем в 1940 г., так называемое «Немецкое экономическое предприятие» (Deutscher Wirtschaftsbetrieb), владела, сдавала в аренду и эффективно управляла жилищно-строительными корпорациями, мебельными предприятиями, производителями керамики и цемента, каменоломнями, производством боеприпасов, предприятиями деревообрабатывающей промышленности, текстильными фабриками, издательствами и многими другими предприятиями. Часто здесь пересекались личные, притом довольно эксцентричные интересы Генриха Гиммлера. Так, например, Гиммлер был озабочен проблемой уменьшения потребления алкоголя в Германии и особенно в СС. Для этого он в Бад-Нойяре учредил компанию «Апполинарис» по производству минеральной воды. До войны она находилась в собственности англичан, а теперь сдавалась в аренду со стороны ее немецких опекунов холдинговой компании СС, получив в награду крупный контракт на поставку минеральной воды СС. Управляющего выгнать было нельзя, но он был вынужден работать с представителем СС, предоставив тому значительные полномочия. Другие компании попадали в прямую собственность СС. В результате таких мероприятий экономическая империя СС разрасталась очень быстро[648]. В то же самое время, однако, у нее не было ясной концепции собственной роли. Она просто росла случайным образом, как свидетельствует пример той же компании «Апполинарис». Доминирование немецкой экономики также не являлось существенной целью СС; на первом месте всегда выступали безопасность и расовая политика[649]. И действительно, за последние два года войны эти последние цели вытеснили экономические амбиции СС на второй план[650].

Какими бы удивительными или необычными ни были эти события, они мало что могли изменить в том, что Германия по-прежнему являлась страной с капиталистической экономикой, где доминировали частные предприятия. Регулирование было распространено широко, носило весьма навязчивый характер, но оно осуществлялось многими различными, зачастую конкурирующими учреждениями и организациями[651]. Промышленным управленцам и руководителям предприятий удалось, по крайней мере, сохранить хоть немного свободы действий, но они четко осознавали, что по ходу войны их автономия все больше ограничивалась наряду с самой рыночной экономикой, и были озабочены тем, что рано или поздно режим перейдет к «целиком социалистическому» государственному регулированию экономики. Йозеф Геббельс, общепризнанный «социалист», в этом отношении считался настоящим чудовищем, но и растущие экономические империи СС и заводы Геринга, среди прочих, тоже являлись причиной немалого беспокойства. Такие предприятия заставили множество бизнесменов и промышленников максимально сотрудничать с режимом, и те соглашались, считая, что это оградит их от еще более решительных вторжений в их полномочия по принятию решений[652].

Таким образом, управляющие, руководители и президенты компаний весьма хотели использовать в собственных интересах множество стимулов, предлагаемых государством; при этом наиболее привлекательными и прибыльными являлись военные заказы. Немецкие фирмы извлекли выгоду и из деятельности СС. «Дрезденер банк», например, выпустил для СС кредиты, и многие младшие банковские чины были введены в офицерский состав организации. Услуги банка для СС включали в себя предоставление займов для строительных работ в Заксенхаузене и финансирование строительства крематория II в Освенциме[653]. «Гута», маленькая фирма, производившая газовые фургоны, в которых убивали евреев в Чельмно и прочих местах, инженерная компания «Топф и Сыновья», построившая газовые камеры в Освенциме, и многие другие фирмы с готовностью получали прибыль от этого жуткого бизнеса. Некоторые фирмы, вроде той, которая поставляла газ «Циклон-Б» в Освенцим, возможно, и не сознавали, на какие цели идет их продукция, но в большинстве случаев это было слишком очевидно. У фирм, занимавшихся обработкой золота с зубных протезов, извлеченных из трупов евреев, убитых в Освенциме и других концлагерях, едва ли могли возникать хоть какие-то сомнения относительно их происхождения. Собранные в лагерях протезы отправляли на очистительный завод, которым управляет находящаяся во Франкфурте фирма «Де-гусса», ведущая компания Германии по обработке драгоценных металлов. Золото плавилось в слитки, из него потом изготавливались украшения. В целом, по некоторым оценкам, в период с 1939 по 1945 г. на грабежах евреев «Дегусса» заработала около 2 млн рейхсмарок; 95% процентов обработанного золота фирмы между 1940 и 1944 гг. поступило из концлагерей[654]. «Дегусса» зарабатывала огромные прибыли, продавая золото через Рейхсбанк финансовым компаниям, таким как «Дойче банк»[655]; происхождение большой части золота было очевидно для тех, кто занимался его обработкой. По воспоминаниям одного из рабочих, протезы поступали на фабрику «Дегусса» для обработки в состоянии, которое не оставляло никаких сомнений в их происхождении: «Коронки и мосты были недавно сняты с зубов... Создавалось такое впечатление, что их только что выдрали, выломали изо рта. В коронках даже оставались зубы, иногда со следами крови и кусочками десен»[656].

«Хуже, чем со свиньями...»

Достижения Шпеера в оживлении военной экономики и расширении производства, хотя в конце они и оказались тщетными, опирались не в последнюю очередь на эффективное использование рабочей силы. Доля промышленных рабочих, занятых в производстве вооружений, с 1939 до 1941 г. выросла на 159% и к тому времени, когда Шпеер занял свой пост, в этой области оставалось немного возможностей для дальнейшего роста. Шпеер поощрял более эффективное использование рабочей силы, не только через увеличение количества сменной работы, но также и через общую модернизацию производства. Так, например, в итоге он вдвое сократил трудозатраты в человеко-часах на производство танка PzKw III. Число боевых самолетов, выпущенных на немецких заводах, в период с 1941 по 1944 г., выросло вчетверо[657].

В то же время новую рабочую силу перебрасывали в военную промышленность, тем самым резко увеличивая количество рабочей силы в ряде ключевых областей. В 1942 г. количество рабочих, занятых в производстве танков, выросло почти на 60%. 90-процентный рост численности персонала на локомотивных заводах в том же году помог увеличить производство с 2000 в 1941 г. до более чем 5000 два года спустя. Решительный рост произошел в производстве боеприпасов, где к осени 1943 г. было занято до 450 000 рабочих, при этом на танковых заводах работало 160 000, а в производстве оружия было занято 210 000 человек. Здесь наблюдался основной рост, хотя он был инициирован не Шпеером, а в соответствии с программой, о которой объявили 10 января 1942 г., еще при Тодте[658], задача вербовки новых рабочих была поставлена перед человеком, которого Гитлер 21 марта 1942 г. назначил генеральным уполномоченным по использованию рабочей силы: этим человеком стал Фриц Заукель. Заукель был совсем не похож на благовидного и изысканного буржуазного профессионала вроде Шпеера. Он родился 27 октября 1894 г. в небогатой семье почтальона. Рос и воспитывался во Франконии, покинул школу в возрасте пятнадцати лет, потом поступил юнгой на сухогруз и Первую мировую войну провел в лагере для военнопленных, когда его судно в самом начале боевых действий было потоплено французским военным кораблем. Вернувшись в Германию в 1919 г., Заукель работал оператором токарного станка на шарикоподшипниковом заводе, а потом взялся за изучение инженерного дела. Поэтому здесь перед нами самый настоящий плебей, причем как по происхождению, так и по образу жизни. В отличие от ряда других ведущих нацистов, у За-укеля, по-видимому, был счастливый брак, за время которого родилось не менее десяти детей. В 1923 г. он услышал речь Гитлера и проникся идеями национального единства. Заукель остался верным вождю после неудавшегося «Пивного путча» в том же году, и Гитлер наградил его, назначив гаулейтером Тюрингии в 1927 г. Избранный в законодательный орган Тюрингии в 1929 г., Заукель стал министром-президентом этой земли, когда в 1932 г., после государственных выборов, нацисты сформировали в собрании самую большую фракцию[659].

В 1930-е гг. он не только возглавил ариизацию на одном из крупнейших военных производств в Тюрингии, но также обеспечил, чтобы оно перешло в ведение его собственной холдинговой компании, фонда «Вильгельм Густлоф». Несмотря на свое происхождение, Заукель не был чужд миру бизнеса и промышленности. Накопленный опыт помог ему в 1942 г. Плебейский популизм Заукеля нашел драматическое выражение в начале войны, когда, после того как Гитлер отклонил его просьбу о допуске к службе в вооруженных силах, он тайно пробрался на подводную лодку, будучи обнаруженным лишь после того, как субмарина вышла в море. Глава подводного флота адмирал Карл Дениц вызвал корабль обратно в порт, но, учитывая видное положение Заукеля, его репутации эпизод никакого вреда не причинил. Близкий союзник Мартина Бормана, он и Борману, и Гитлеру представлялся человеком, который обладал энергией и жесткостью, способной решить проблему трудовых ресурсов в 1942 г. Его послужной список бескомпромиссного нациста убедил партию в том, что он не собирается испытывать слабость к «недочеловекам» славянам, даже если их труд был жизненно важен для немецкой военной экономики. Новый пост был непосредственно подчинен Гитлеру, который передал Заукелю, как и Шпееру, огромную власть. Тот использовал ее, по крайней мере вначале, для тесного сотрудничества со Шпеером при организации вербовки прежде всего иностранных рабочих, хотя напряженные отношения между этими двумя людьми были вполне ощутимы; позже они превратились в реальную борьбу за власть. Другие учреждения, которые ранее играли роль в трудовой мобилизации, включая Имперское министерство труда, Управление четырехлетнего плана и Германский трудовой фронт, оказались эффективно отодвинутыми на задний план. С другой стороны, элемент принуждения, необходимый для осуществления мобилизации, обязательно предусматривал участие Главного управления имперской безопасности во главе с Генрихом Гиммлером, который, таким образом, стал третьим ключевым игроком в этой области наряду с Заукелем и Шпеером[660].

В Германии к моменту вступления Заукеля в новую должность уже находилось большое количество иностранных рабочих, свыше миллиона из них были поляки. Поскольку Гиммлер и Геринг считали поляков более низкими в расовом и любом ином отношении, они считались лишь пригодными к простой неквалифицированной работе в сельском хозяйстве, где они действительно были крайне нужны из-за вербовки немецких рабочих в армию и долгосрочного перемещения сельских трудовых ресурсов в города[661]. Из 1,2 млн военнопленных и иностранных гражданских лиц, работающих в Германии в мае 1940 г., 60% использовались в сельском хозяйстве. 700 000 поляков в числе упомянутых людей работали почти исключительно как сельскохозяйственные рабочие, хотя некоторые использовались и в дорожном строительстве. Попытки использовать их в шахтах почти не имели успеха; польские рабочие были неопытны, многие имели слабое здоровье, они плохо питались либо были непригодны к тяжелому физическому труду шахтеров, и поэтому их производительность была низка.[662]. Однако в то время как польские рабочие были почти полностью призваны в сельское хозяйство, потребность в людских ресурсах для военной промышленности в середине 1940 г. была еще выше; этот дефицит, согласно данным ряда инспекторов по вооружениям, составлял не менее миллиона человек. Большие количества французских и британских военнопленных, захваченных во время Западной кампании в мае-июне 1940 г., оказались весьма кстати. К началу июля 1940 г. приблизительно 200 000 из них уже были отправлены на работы в Германию; к августу 1940 г. это количество увеличилось до 600 000, а к октябрю 1940 г. — до 1 200 000.[663]

Все же попытки выявить квалифицированную рабочую силу для направления в военную промышленность были не слишком успешны. К декабрю 1940 г. более половины военнопленных использовались, как и поляки, в сельском хозяйстве. Дефицит должен был быть восполнен гражданскими добровольцами. Они брались на работу из оккупированных западных стран и из государств-союзников; и их заработная плаза и условия труда предполагались, хотя бы теоретически, такими же, как у немецких рабочих. К октябрю 1941 г. в Германии работало 300 000 гражданских лиц из западных стран, 270 000 из Италии, 80 000 из Словакии и 35 000 из Венгрии. Итальянцы со своими извечными жалобами на немецкую пищу и разгульным поведением по вечерам быстро лишили себя популярности, в то время как получаемые ими привилегии вызывали жгучее негодование среди коренных немцев. При этом иностранные рабочие не оправдывали надежд своих работодателей. Большинство из них, по жалобам Службы безопасности СС, вкладывало в работу крайне мало усилий. Причина представлялась очевидной: их заработная плата удерживалась на более низком уровне, чем у немцев, и не была привязана к результатам труда[664].

Вторжение в Советский Союз, однако, добавило новое измерение в понятие внедрения и расстановки иностранной рабочей силы. Гитлер, Геринг и экономические управленцы рейха, как мы уже смогли убедиться, к людям с территорий, оккупированных во время операции «Барбаросса», начали относиться как к расходному материалу. Они считали, что победа наступит скоро и, таким образом, их рабочая сила не понадобится. К октябрю 1941 г., однако, стало ясно, что в этот год победы ждать явно не приходится, и немецкие промышленники принялись оказывать давление на режим, требуя, чтобы военнопленных из числа красноармейцев направляли, например, в шахты, где острая нехватка трудовых ресурсов вызвала существенное падение производства. 31 октября 1941 г. Гитлер приказал отправлять русских военнопленных на принудительные работы. Использование их в качестве неквалифицированной рабочей силы позволило бы перебросить квалифицированных немецких рабочих в те отрасли, где они были больше всего необходимы[665]. Очень многие советские военнопленные к тому времени погибли, однако и условия содержания остальных были настолько плохими, что лишь 5% из 3 350 000 военнопленных из частей Красной Армии, захваченных к концу марта 1942 г., фактически использовались в качестве рабочей силы[666]. Таким образом, проблема вербовки гражданских лиц приобрела еще более неотложный характер.

Применяя смесь из рекламы и стимулов, с одной стороны, и принуждения и террора — с другой, гражданские и военные власти Германии на оккупированных восточных территориях начали широкую кампанию по вербовке на работу гражданских рабочих. Отряды по вербовке «добровольцев» разъезжали по сельской местности и арестовывали молодых, здоровых мужчин и женщин или, если те скрывались от преследования, угрожали расправой их родным и близким, вынуждая сдаться. К концу ноября 1942 г. Заукель заявлял, что определил на работы более полутора миллиона дополнительных иностранных рабочих, доведя их общее количество почти до 5,75 млн. Многие из них, особенно выходцы с Запада, работали по шестимесячным контрактам, и вышеупомянутая пропорция едва ли внушает доверие. Фактическое число иностранных рабочих (включая военнопленных), которые использовались в Германии в ноябре 1942 г., составляло не более 4 665 000. Это было существенным достижением Заукеля[667]. Но все же недостаточным. К 1942 г. боевые действия на Востоке уже вполне определенно приобрели характер войны на истощение, которой Гитлер так стремился избежать. С июня 1941 по май 1944 г. ежемесячные потери немецких во-оружейных сил убитыми на Восточном фронте составляли в среднем 60 000 человек. Кроме того, сотни тысяч были выведены из строя из-за ранений, болезней, либо попав в плен к русским[668]. Заменить их было отнюдь не легко. Еще почти миллион новичков вермахт получил в 1942 г. за счет снижения нижней планки призывного возраста; еще 200 000 человек были призваны в армию с рабочих мест в военной промышленности, хотя ранее были освобождены от воинской повинности; повышение призывного возраста для набора в армию мужчин средних лет также было вызвано крайней необходимостью. Но эти меры, в свою очередь, усугубляли и без того существующую нехватку рабочей силы в военной промышленности и в сельском хозяйстве[669].

Чем больше немецких солдат погибало на Восточном фронте, тем больше новых групп ранее не подлежащих призыву немцев, занятых в военной промышленности, направлялось на службу в армию, а следовательно, в промышленности нужно было заменить отбывающих служащих новыми когортами иностранных рабочих. Не желая оскорбить общественное мнение в Германии путем увеличения заработной платы и условий труда для иностранных рабочих, режим даже на Западе переходил к все более и более принудительным методам. 6 июня 1942 г. Гитлер договорился с Пьером Лавалем, премьер-министром вишистского правительства, о том, что отпустит на свободу 50 000 пленных французов в обмен на отправку 150 000 гражданских рабочих в Германию; эти цифры впоследствии были значительно увеличены. В начале 1942 г. Заукель потребовал, чтобы треть всех французских слесарей и механиков, всего около 150 000 квалифицированных рабочих, была перемещена в Германию, наряду с четвертью миллиона других рабочих. К декабрю 1943 г. в Германии было задействовано более 666 000 французских рабочих, а также 223 000 бельгийских и 274 000 голландских. Чем более решительно Заукель перебрасывает рабочих с французских заводов, тем труднее становится поддерживать планы производства боеприпасов и снаряжения для немецкой военной экономики. Усиление принуждения привело к растущему сопротивлению, так же, как это ранее произошло в Польше[670].

Масштабы для принудительной вербовки на Востоке были значительно шире, чем на Западе. Поскольку боевая обстановка на Восточном фронте осложнилась, армия, оккупационные власти и СС, отбросив малейшие сомнения, приступили к масштабной вербовке местных жителей для рабочей силы. Выступая с речью в Познани в октябре 1943 г., Генрих Гиммлер заявил: «Умрут ли от истощения 10 000 русских женщин при строительстве противотанковых рвов, интересует меня лишь в том смысле, что этот ров будет вырыт для Германии».[671] Части СС сжигали дотла целые деревни, если молодежь уклонялась от трудовой повинности; они хватали потенциальных рабочих прямо на улицах, брали других людей в заложники, добиваясь, чтобы к ним явились подходящие кандидаты для отправки на принудительные работы — они предпринимали любые меры, чтобы добиться своих целей. Тем временем военные власти на Востоке разработали план по захвату 50 000 детей в возрасте от 10 до 14 лет для участия в строительных работах для немецких военно-воздушных сил или для высылки в Германию — работы на военных предприятиях. Подобными методами число иностранных рабочих из оккупированных областей Советского Союза было доведено к осени 1944 г. до более чем 2,8 млн, включая свыше 600 000 военнопленных. К этому времени в рейхе в целом находилось до 8 млн иностранных рабочих. В сельском хозяйстве 46% занятых были иностранными гражданами, на шахтах — 33%, в металлургической промышленности — 30%, в строительстве — 32%, в химической промышленности — 28%, на транспорте — 26%. В заключительный год войны более четверти рабочей силы в Германии состояло из граждан других стран[672].

Такой массивный приток иностранной рабочей силы с весны 1942 г. изменил облик немецких городов и деревень. Для размещения этой рабочей силы по всей стране были построены лагеря и общежития. В одном только Мюнхене, например, было 120 лагерей военнопленных и 286 лагерей и общежитий для размещения гражданских иностранных рабочих. 80 000 кроватей было сделано для иностранных рабочих. Некоторые фирмы нанимали очень большие количества рабочей силы: к концу 1944 г. автомобильный концерн «БМВ» (BMW) разместил до 16 600 иностранных рабочих в 11 специальных центрах[673]. На заводе «Даймлер-Бенц» (Daimler-Benz) в Унтертюркхейме, неподалеку от Штутгарта, выпускавшем авиационные двигатели и другую военную продукцию, работало во время войны до 15 000 человек. Исключая научно-исследовательский отдел компании, доля иностранных рабочих увеличилась примерно с нулевого уровня в 1939 г. до более чем половины в 1943-м. Они размещались в 70 различных зданиях, включая временные казармы, устроенные в бывшем мюзик-холле и школе[674]. На сталелитейном заводе Круппа в Эссене, потерявшем к сентябрю 1942 г. более половины своих немецких рабочих мужского пола, призванных в вооруженные силы, но вместе с тем удвоившем выпуск по сравнению с 1937 г. в ответ на огромный рост заказов, почти 40% рабочей силы к началу 1943 г. состояло из иностранцев. Они работали здесь, потому что фирма неоднократно обращалась к соответствующим правительственным властям и потому что сама занималась вербовкой квалифицированных рабочих в Западной Европе.

Высшее звено в концерне Круппа убедило немецкие власти во Франции направить осенью 1941 г. в Германию почти 8000 рабочих, многие из которых были высококвалифицированными. В управлении Заукеля даже начали подозревать, что компания Круппа предпочитает квалифицированных иностранных рабочих менее обученным и менее опытным немецким. В штаб-квартире Крупа, в Эссене, иностранные рабочие размешались в частных квартирах или — если они являлись военнопленными или переправленными с Востока — в специально построенных и надежно охраняемых лагерях. Наименее приспособленными для жизни были лагеря для советских рабочих; здесь почти не соблюдались никакие санитарные нормы, ощущалась острая нехватка постельного белья и другого оборудования. Значительная часть гражданских лиц была моложе восемнадцати лет. Получаемая пища была заметно хуже той, которая предусматривалась для лиц других национальностей. Бригадир на одном из заводов Круппа, производящем транспортные средства, который также являлся сержантом СС и которого вряд ли можно счесть сочувствующим советским рабочим, жаловался, что от него требуют заставлять работать людей, суточный рацион которых состоит «лишь из чашки воды с плавающими в ней несколькими кусочками репы; это почти помои». Другой представитель завода Крупа как-то заметил: «Эти люди голодают и совершенно не способны выполнять тяжелую работу по строительству котлов, для которой их сюда направили»[675].

В лагерях иностранных рабочих процветала коррупция; командиры и офицерский состав продавали часть продуктов на черном рынке или перенанимали квалифицированных рабочих местным торговцам взамен на шнапс или продовольствие. Существовала оживленная торговля отпусками, которые часто подделывались наиболее способными и образованными членами администрации лагерей. В одном лагере немецко-польский переводчик учредил даже проституцию, используя для этого молодых работниц и подкупая немецких охранников, чтобы те закрывали глаза на ситуацию в обмен на продукты, украденные из лагерной кухни. Сексуальные связи были распространены между немецкими лагерными чиновниками и работницами; зачастую последних заставляли это делать, и изнасилования были вполне обычным явлением. Для сексуальных потребностей иностранных рабочих к концу 1943 г. было открыто 60 борделей с 600 проститутками, которые (по данным Службы безопасности СС) добровольно прибыли из Франции, Польши и Чешского протектората. Эти заведения зарабатывали немалые деньги, обеспечивая сексуальные услуги для рабочих. Была ли работа проституток столь же прибыльной, как предполагала СД, вызывает сомнения. В одном борделе лагеря в Ольденбурге, например, приблизительно 6—8 женщин за 1943 г. «набрали» 14 161 посещение клиентами, зарабатывая 200 рейхсмарок в неделю, из которых 110 уходило на оплату проживания[676]. Если подобные меры предназначались для того, чтобы предотвратить связи между иностранными рабочими и немецкими гражданами, то они явно потерпели неудачу. Социальные контакты между немцами и западными иностранными рабочими не запрещались, если последние не были военнопленными; между ними неизбежно происходило немало сексуальных встреч; на самом деле их набиралось так много, что, по оценкам Службы безопасности СС, в результате у немецких женщин родилось 20 000 внебрачных детей, из-за чего «постоянно росла опасность загрязнения арийской крови»[677].

Особенно плохим в рейхе было положение польских рабочих. Как отметили тайные наблюдатели сосланных немецких социал-демократов в феврале 1940 г., местные жители оказывали польским рабочим всяческую помощь. В восточных областях немцы вообще привыкли к полякам как сезонным рабочим, приезжающим сюда в течение десятилетий. Нацистский режим был потрясен столь приятельскими отношениями и ответил яростной пропагандой, в которой описывались злодеяния, якобы совершенные поляками, и представил доказательства их предполагаемой расовой ущербности и угрозы, которую она несет Германии[678]. Полагаясь на опыт контактов с чешскими рабочими, переправленными в рейх после мартовских событий 1939 г.[679], нацистский режим, в результате совещаний между Гитлером, Гиммлером, Борманом и Герингом, 8 марта 1940 г. издал ряд указов с целью признания в Германии расовой неполноценности поляков. Польских рабочих в Германии снабдили листовками с предупреждением о том, что они рискуют угодить в концентрационный лагерь, если будут плохо работать или попробуют бастовать. Полякам платили более низкую заработную плату, чем их немецким коллегам за ту же самую работу, они подвергались разного рода специальным сборам, не получали премий и никаких пособий по болезни. Польские рабочие вынуждены были носить значок, идентифицирующий их национальную принадлежность, — предшественник «еврейской звезды», введенной в следующем году. Они должны были размещаться в отдельных бараках; им запрещалось посещать немецкие культурные учреждения и места развлечений, такие как бары, гостиницы и рестораны. Они не должны были посещать те же церкви, что и немецкие католики. Сексуальные связи с немецкими женщинами должны были предотвращаться путем вербовки на работу равного количества представителей обоих полов из Польши, или, если это не представлялось возможным, учреждая бордели для мужчин. Польским рабочим запрещалось пользоваться общественным транспортом. Для них был обязателен комендантский час. Половые сношения с немцем или немкой согласно приказу самого Гитлера наказывались смертной казнью. Немецкие женщины, которые вступали в отношения с польскими рабочими, подвергались публичному осуждению и унижению, в частности путем бритья головы. Если они не приговаривались к тюремному сроку судом, они в любом случае подлежали отправке в концентрационный лагерь. Двойная мораль при нацистском режиме гарантировала отсутствие подобных наказаний для немецких мужчин, вступавших в половые связи с польскими женщинами. На первом этапе войны эти указы были повсеместно доведены до сведения местных властей и действовали во многих местах, порой в результате осуждений со стороны общественности, хотя ритуальные акты унижения вроде бритья голов немецким женщинам вызвали широкое беспокойство публики[680]. Типичный инцидент произошел 24 августа 1940 г. в Готе. Семнадцатилетний польский рабочий был публично повешен без суда на глазах у 50 своих соотечественников (которых заставили наблюдать казнь) и 150 немцев (наблюдавших добровольно). Его преступление состояло в том, что он был уличен в половых сношениях с немецкой проституткой. С осени 1940 г. подобные инциденты участились[681]. Всеми возможными способами поляков нужно было дистанцировать от немецкого общества. Не так уж удивительно поэтому, что многие из них сбежали, а в самой Польше усилилось сопротивление вербовке на принудительные работы[682].

К советским военнопленным, работающим в Германии, относились еще хуже, чем к их польским «коллегам»[683]. На совещании, проведенном 7 ноября 1941 г., Геринг изложил руководящие принципы:

Частично эти инструкции были направлены на то, чтобы погрузить немецкий рабочий класс в идеологию режима, от которой многие его члены до сих пор оставались на удалении; для этого при любых взаимоотношениях с русскими первое место всегда отводилось немцам. Более широкий компромисс между расистскими вспышками СС, с одной стороны, и потребностью в рабочей силе — с другой выражался здесь, как и в других местах, в том, что проводилась вербовка на работу лиц предположительно более низкого сорта, но при этом к ним продолжали относиться как к существам низкого сорта, отказывая в обеспечении надлежащих условий жизни и применяя к ним безжалостный режим надзора и наказания. 20 февраля 1942 г. после совещания в течение нескольких недель Гейдрих подписал проект указа, согласно которому советские военнопленные и рабочие, которые — как утверждалось — были воспитаны в условиях большевизма и поэтому являются матерыми врагами национал-социализма, должны быть максимально отделены от немцев, носить специальные значки и наказываться повешением в случае, если будут уличены в половых сношениях с немецкими женщинами[685].

Независимо от того, оказались ли они в Германии добровольно или по принуждению, отношение к советским рабочих было одинаковым: их селили в переполненных бараках, подвергали унизительной процедуре дезинсектирования и кормили хлебом и водянистым супом. «Здесь с нами обращаются как со свиньями», — жаловались две молодые русские женщины, которые приехали в Германию добровольно и благодаря этому в начале 1942 г. получили разрешение написать своим родственникам. «...Мы словно находимся в тюрьме, ворота всегда закрыты... Нам не разрешают никуда выходить... Встаем в 5:00, а в 7:00 идем работать. Заканчиваем работу в 17:00»[686]. Среди рабочих были распространены туберкулез и другие болезни[687]. Работодатели вскоре начали жаловаться, что восточные рабочие настолько скудно питаются, что более 10 процентов из них ежедневно отсутствуют из-за болезней, а остальные едва пригодны к работе. Некоторые женщины от голода падали в обморок. Вести об обращении с ними доходили до друзей и родственников на родине, что привело к быстрому снижению числа добровольцев. Министерство по делам восточных территорий Розенберга потребовало улучшить обращение с рабочими; когда 13 марта 1942 г. Шпеер доложил о ситуации Гитлеру, фюрер приказал, чтобы русских рабочих из числа гражданских лиц не держали под замком и платили более высокую заработную плату, выдавали премии и улучшенный продовольственный паек. С другой стороны, любое неповиновение подлежало наказанию смертью. 9 апреля 1942 г. эти приказы нашли выражение в новом наборе инструкций и указов, которые Заукель немедленно осуществил, облачив в жесткую риторику с целью заверить нацистских идеологов, что в расовом отношении более ущербные русские не заслуживают сколько-нибудь гуманного отношения. Если они не повинуются приказам, сказал он, их следует передавать гестапо и «вешать, расстреливать!» Если им теперь выдают приличный паек, то только потому, что «даже машина может что-то делать, если я даю ей горючее, смазочные материалы и провожу техническое обслуживание. А иначе русские станут бременем для немецкого народа и даже угрозой их здоровью»[688].

Подобная риторика могла преодолеть враждебное отношение СС к вербовке советских гражданских лиц. Однако считалось жизненно важным в политическом смысле, что заработная плата и условия работы не подвергались существенным улучшениям в то время, как сокращались продовольственные пайки для немцев. Это вызвало бы протесты среди немецкого населения. Уровень жизни на Востоке в любом случае был ниже, об этом шли споры. С другой стороны, не менее важно было не снижать их заработную плату настолько, что работодатели начнут увольнять немецких рабочих и нанимать иностранцев. Чтобы предотвратить этот процесс, работодателей заставляли платить специальный дополнительный налог на восточных рабочих. А чтобы улучшить производительность, рабочим платили по сдельным расценкам, выдавали премии, особенно когда было ясно, что сталинская принудительная программа индустриализации 1930-х гг. снабдила многих из них навыками, крайне необходимыми немецкой промышленности. Несмотря на ограниченные успехи в этой сфере, количество вербовок выросло. Заукель, однако, в сентябре 1942 г. счел необходимым напомнить местным нацистским чиновникам, что «выпоротые, полуголодные и полумертвые русские не добудут нам угля, они абсолютно бесполезны для производства железа и стали»[689].

К концу 1942 г. иностранные рабочие приобрели такое же жизненно важное значение для промышленности, как и для сельского хозяйства в Германии. В то же самое время, однако, службу СС и партийные агентства все больше беспокоило присутствие в городах и селах Германии огромного количества мужчин и женщин из оккупированных стран. В этом они видели угрозу безопасности и препятствовали всеми возможными способами. С согласия Главного управления имперской безопасности Мартин Борман учредил специальную службу наблюдения, в которую входили подразделения надежных партийцев, бывших солдат СС и членов СА; им было поручено осуществлять контроль над иностранными рабочими, сообщать о любых нарушениях ими инструкций, например о пользовании общественным транспортом, посещении баров или езде на велосипедах[690].

Таким рабочим не только создавались невыносимые условия, безопасность также почти не обеспечивалась, несмотря на безжалостные наказания за нарушения установленных правил. В апреле 1942 г., по мере того как программа Заукеля по ввозу иностранной рабочей силы набирала обороты, более 2000 советских военнопленных и гражданских рабочих сбежали из своих лагерей и общежитий; три месяца спустя это число увеличилось более чем в десять раз. В августе 1942 г. в гестапо предположили, что к концу года наберется еще, как минимум, 30 000 беглецов. Даже если их требование по возврату около трех четвертей бежавших из плена было правильным, ситуация явно выходила из-под контроля. Взяв на себя ответственность за происходящее в следующем месяце, руководитель гестапо Генрих Мюллер распорядился установить посты и кордоны по всей стране, установленные контрольно-пропускные пункты на железнодорожных станциях для проверки документов у подозрительных пешеходов. Таким образом, массовый приток иностранной рабочей силы теперь оказывал разительный эффект на жизнь обычных немцев, по мере того как полицейские проверки становились все более навязчивыми. Как отметила в своем дневнике Луиза Зольмиц, к весне 1943 г. в Гамбурге было настолько много иностранных рабочих, что повсюду «где бы вы ни слышали разговор, уши ловили запутанную смесь языков»[691].

Такая симпатия была вполне обычна, даже несмотря на то, что согласно ссылке Луизы Зольмиц на «азиатов» немецкие люди часто ощущали расовое превосходство над советскими военнопленными и рабочими[693]. Когда, несколько месяцев спустя, Фридрих Зольмиц дал немного еды голодающему рабочему, о нем анонимно донесли полиции, и он был арестован гестапо; ему повезло: он отделался лишь предупреждением[694].

Главная причина для массовой вербовки иностранной рабочей силы для немецкой военной промышленности заключается в том, что по многим причинам режим не привлек в число рабочих достаточного числа немецких женщин. Возможности здесь были действительно довольно ограниченными. В течение многих десятилетий доля женщин в рабочей силе Германии была намного больше, чем в более передовой, индустриальной экономике Великобритании. К 1939 г. в Германии работало лишь чуть более половины женщин в возрасте от 50 до 60 лет; для сравнения: в Великобритании таких женщин было четверть указанного контингента. Благодаря значительным усилиям доля работающих британских женщин на фоне общей численности данной половозрастной группы увеличилась к 1944 г. до 41%; но этот показатель так никогда и не превысил немецкий. Доля женщин в составе рабочей силы Германии превышала также и соответствующий показатель в США, который составлял 26%. Основная причина заключалась в том, что маленькие фермы, столь характерные для многих сельскохозяйственных районов в Германии, сильно зависели от женского труда, тем более что мужчины отбыли на фронт или были задействованы в военной промышленности. В 1939 г. не менее 6 миллионов немецких женщин работало на фермах, в то время как в Великобритании число таких составляло 100 000. Поскольку мужчины призывались в армию или отправлялись на военные заводы, доля женщин в сельском хозяйстве Германии увеличилась с 55% в 1939 г. до 67% в 1944 г.; такая работа являлась жизненно важной частью военного производства, и женщинам, занятым в сельском хозяйстве, оказывали помощь в трудные периоды, такие как, например, месяцы сбора урожая; привлекались дополнительные трудовые ресурсы; так, летом 1942 г. сюда было направлено 950 000 женщин. Помимо этого, сотни тысяч женщин работали в качестве неоплачиваемых семейных помощниц на фермах или в магазинах. 14 млн женщин трудились в 1941 г., что составляло 42% рабочей силы страны (в Германии уже перед войной находилось значительное количество иностранных работниц, и их число также росло). Насколько мог вырасти этот показатель?[695] Хозяйственные руководители считали, что, даже приложив самые энергичные усилия по мобилизации женщин для военного производства, невозможно взять на работу более 1,4 млн дополнительных пар рабочих рук. Хотя это была лишь малая толика от реальных потребностей в трудовых ресурсах[696].

Когда началась война, Германия фактически испытала падение уровня женской занятости, поскольку в период с мая 1939 г. по май 1941 г. рынок труда оставили полмиллиона женщин. Это в значительной степени произошло из-за сокращений в производстве тканей, обуви и потребительских товаров вообще — т.е. в отраслях, где традиционно работало много женщин. К июню 1940 г. приблизительно 250 000 работниц перебросили из упомянутых отраслей в военную промышленность. В период с мая 1939 г. по май 1942 г. число женщин, работающих в отраслях по производству средств производства, выросло с 760 000 до более чем 1,5 млн, в то время как в промышленности, выпускающей товары народного потребления, оно снизилось с 1,6 млн до менее чем 1,3 млн. Германский трудовой фронт настоятельно ратовал за улучшение условий для женщин-работниц, чтобы привлечь их внимание к военной промышленности. В мае 1942 г. он добился улучшения в бюджетном финансировании детских яслей для замужних работниц и увеличения пособий работающим женщинам за недели до и после родов, а также новые ограничения рабочих часов для беременных и кормящих матерей. Но эффекту от таких стимулов противостояли щедрые пособия, выплачиваемые женам и вдовам мужчин, состоящих на действительной службе; в некоторых случаях они составляли до 85% заработной платы мужчин в довоенный период. И сам Гитлер был настроен против вербовки немецких женщин в отрасли военной промышленности, потому что считал, что работа на снарядных и танковых заводах может нанести вред детородным функциям либо помешать иметь детей. В ноябре 1943 г. он наложил вето на идею о трудовой повинности немецких женщин в возрасте от сорока пяти до пятидесяти лет, заявив, что это помешает заботе об их мужьях и семьях; в предыдущем году он также вмешался, чтобы обеспечить немецким женщинам, которые добровольно приходили в военные учреждения, относительно несложную работу. Мобилизация женщин, имеющих маленьких детей, в любой из воюющих стран считалась неприемлемой, и в любом случае к 1944 г. более 3,5 млн таких женщин в Германии работали неполный рабочий день, что в четыре раза превосходило аналогичное количество в Великобритании. Более важно, видимо, то, что Гитлер был, как всегда, одержим идеей «предательского удара», который, как он считал, и вызвал поражение Германии в 1918 г. Женщины на внутреннем фронте проявили недовольство, их негодование было обусловлено тем, что их привлекали на плохо оплачиваемую, опасную и утомительную фабричную работу. Некоторые даже приняли участие в крупных забастовках, которые, по мнению Гитлера, серьезно подорвали моральный дух солдат. Неадекватная поддержка со стороны государства вынудила женщин принимать участие в продовольственных бунтах и привела к более широкому распространению антивоенных настроений среди населения. Он был решительно настроен не допустить такого во Второй мировой войне[697].

1 сентября 1939 г. Гитлер, естественно, призвал женщин принять участие в общей борьбе и внести свой вклад в военную экономику страны. Но каков был тот вклад?[698] Попытки режима повысить роль матери в немецком «национальном объединении» неустанно продолжались во время войны: нацистские женские организации проводили выездные выставки на тему материнства, курсы воспитания детей, праздновали День матери, который учредили еще до войны[699]. Наряду с публикацией литературы, восхваляющей немецких матерей, появлялись новые сборники, предназначенные для женщин; в них описывались жизни немецких героинь прошлого. Их героизм, однако, заключался не в воинских подвигах, совершаемых от собственного имени, а в благородной помощи своим мужским половинам, проводах мужей и сыновей на битвы или в защите детей. Женская храбрость в военное время проявлялась главным образом в их отказе впадать в отчаяние, когда приходит весть о гибели любимого в сражении. В качестве домохозяек, как настаивала пропаганда в различных СМИ, женщины могли немало поспособствовать военной экономике, будучи ответственными потребителями, одевая и содержа свою семью в нелегкой экономической ситуации. Если женщин предстояло убеждать участвовать в военной работе, то это должна быть военная работа в соответствии с оценкой женской сущности нацистской идеологией. Если они служат в системе оповещения о вражеских налетах, то они делают это ради защиты немецких семей; если они производят снаряжение и боеприпасы на заводе, значит, они обеспечивают сыновей родины оружием, которое им необходимо, чтобы выжить в бою. Их судьбой должно стать самопожертвование. Раньше о женщине, которая работала на молочной или кондитерской фабрике, в то время как ее сын служил на фронте, говорили: «Я намазывала маслом хлеб для него, а теперь крашу гранаты и думаю: это для него»[700].

Не нашлось немецкого эквивалента для популярного американского пропагандистского образа «Рози — клепальщица». На плакате женщина бодро закатала рукава, готовая помочь своей воюющей стране, выполняя то, что в индустриальном мире традиционно расценивалось как мужская работа[701]. Несмотря на все меры по поддержке благосостояния, предназначенные для защиты работающих матерей, в Германии, как в других странах, большинство женщин, работающих полный день, были молодыми и не состоящими в браке. Такие организации, как Лига немецких девушек и Немецкий Трудовой фронт, вербовали на работу женщин в различных военных отраслях, и нельзя недооценивать степень, до которой молодые женщины-нацистки добровольно и с энтузиазмом отправлялись исполнять трудовую повинность.

Согласно некоторым оценкам, доля женщин в составе немецкой рабочей силы действительно увеличивалась с 37% в 1939 г. до 51% в 1944 г.; кроме того, 3,5 млн женщин работало неполный рабочий день сменами продолжительностью до восьми часов. Но вместе с тем численность гражданской рабочей силы непрерывно сокращалась. Все больше немецких мужчин уезжало на фронт, поэтому фактическое число немецких женщин-работниц выросло с 14 626 000 в мае 1939 г. до 14 897 000 в сентябре 1944 г.[702] Работодатели все-таки предпочитали нанимать иностранных работниц. Они могли получить их из Франции или оккупированных областей Советского Союза; эти люди были квалифицированными или, по крайней мере, обученными, и в любом случае способными (по крайней мере, теоретически) выполнять тяжелый физический труд. Их можно было нанять за очень низкую заработную плату и не беспокоиться о разного рода привилегиях, которые полагались немецким работницам[703].

Работодатели, конечно, не возражали против найма работниц как таковых. Действительно, к маю 1944 г. женщины составляли приблизительно 58% всех польских и советских гражданских рабочих в Германии. Многие из них трудились в качестве прислуги, помогая немецким женщинам по дому, в то время как молодые немецкие девушки, которые в мирное время обычно брали эту роль на себя, вынуждены были в течение года исполнять обязательную трудовую повинность. 10 сентября 1942 г. Заукель издал указ о ввозе работниц с Востока. Частично это было направлено на урегулирование ситуации, когда многие гражданские управленцы и офицеры вооруженных сил уже привезли в свои дома женщин-служанок с оккупированных территорий. Проведя консультации по данному вопросу, Гитлер отбросил возможные возражения на расовой почве: многие женщины на Украине, заявил он, так или иначе уже имеют немецкие корни, и если бы они были светловолосыми и голубоглазыми, то могли быть германизированы после прохождения соответствующего периода службы в рейхе. Согласно указу Заукеля, женщины в возрасте от пятнадцати до тридцати пяти лет должны максимально походить на немецких женщин. Семьи среднего класса с нетерпением хватались за представившуюся возможность. Использование прислуги с Востока стало новым символом положения в обществе. В отличие от немецких слуг, восточным женщинам можно было поручить любой вид работы, какой бы грязной и тяжелой она ни была; они были дешевы; их можно было заставлять работать много и без выходных и вообще держать в положении абсолютного подчинения. По сообщениям Службы безопасности СС, «значительная доля домохозяек неоднократно жаловалась, что, в отличие от российских девушек, немецкие помощницы часто развязны, ленивы и распущены и позволяют себе любые вольности»[704]. Наличие русской служанки в доме позволило семьям среднего класса вернуться к добрым старым временам, когда слуги знали свое место и выполняли то, что им велено[705].

Подобные рассуждения пускались в ход промышленными работодателями. В отличие от немок, женщин с восточных территорий можно было легко включить в ночные смены и поручать тяжелую физическую работу: Они не могли взять отпуск и считались покорными и уступчивыми. «Нам нужно больше восточных работниц!» — заявило в июне 1943 г. правление завода оптики «Карл Цейсс» в Йене[706]. С учетом вышеупомянутых факторов неизбежно возникали сексуальные связи между немецкими мужчинами и иностранными женщинами, притом в крупных масштабах. Дети, рождающиеся в результате таких связей, вызывали беспокойство у служб СС и лично у Гиммлера. Некоторые польские и другие женщины преднамеренно стремились забеременеть, потому что считали, что это ускорит их возвращение на родину[707]. Но с конца 1942 г. беременные женщины из числа иностранных работниц больше домой не отправлялись; теперь они подлежали обследованию на предмет того, будет ли у ребенка «хороший расовый материал». Если диагноз был положителен, детей отнимали у матерей после завершения периода кормления, отправляли в специальные учреждения — причем без разрешения матери, если она с Востока, — и воспитывали как коренных немцев. Других помещали в детские сады для иностранных детей. В смысле питания, заботы и поддержки эти дети пользовались низшим приоритетом. В одном таком доме, неподалеку от Хельмштедта, в период с мая по декабрь 1944 г. от болезней и недоедания умерло 96% польских и русских детей, в то время как в том же году в другом учреждении, в Верде, в результате эпидемии дифтерии погибло сорок восемь из 120 детей. Сопоставимым был и показатель смертности среди младенцев русских и польских работниц, размещенных в детском доме на заводе «Фольксваген» в Вольфсбурге. 11 августа 1943 г. один из генералов СС сообщил Гиммлеру, что дети в одном из посещенных им домов, очевидно, «были обречены на медленную смерть от голода»[708]. Подобная политика, должно быть, оказывала влияние на мораль и производительность труда многих иностранных рабочих. Все же в то время как выработка на одного рабочего в военной промышленности с 1939 по 1941 г. уменьшилась почти на четверть, в 1942 г. она начала потихоньку расти, и к 1944 г. производительность труда заметно улучшилась. Причина заключается прежде всего в принципах модернизации, введенных Шпеером и его союзниками и проталкиваемых с такой решимостью, что 1944 г. должен был стать точкой наивысшего подъема немецкой военной экономики.

Важнейшим элементом в управлении Шпеером военной экономикой являлось его сотрудничество не только с СС, но также и с немецкой промышленностью. Здесь вскоре проявилась связь общих интересов. В их поиске дешевой и неприхотливой рабочей силы промышленные предприятия по всей Германии начали активно использовать узников концентрационных лагерей. Например, к октябрю 1944 г. 83 300 иностранных рабочих, занятых на гигантском химическом концерне «ИГ Фарбен» — 46% от общего числа рабочих, — включали в себя не только 9600 обычных военнопленных, но также 10 900 военнопленных, направленных из концлагерей. Среди важнейших строящихся предприятий этого концерна во время войны был крупный завод по производству синтетического каучука в Моновине — в трех милях от Освенцима. Она располагалась достаточно далеко, чтобы находиться вне досягаемости англо-американских бомбардировщиков, но благодаря хорошо налаженному железнодорожному сообщению получала достаточно воды, извести и угля с каменоломен концлагеря. Как только строительство было согласовано, 6 февраля 1941 г. управляющий «ИГ Фарбен» Карл Краух, который также руководил научными исследованиями в ведомстве Управления четырехлетнего плана Геринга, убедил последнего обратиться к Гиммлеру с просьбой о поставке рабочей силы из числа переселяемых этнических немцев в указанные области и узников соседнего концентрационного лагеря (на тот момент в нем содержались польские политические и военные заключенные), чтобы ускорить строительство. Компания обязалась платить СС по 3—4 марки за смену «в 9-11 часов» каждого военнопленного, в то время как комендант лагеря Рудольф Хёсс согласился обеспечивать, обучать, кормить и охранять узников, а также провести железную дорогу от лагеря до участка строительства. К весне 1942 г. на стройке работало 11 200 человек, 2000 из которых — узники концлагеря. Отто Амброс, который возглавлял программу строительства завода искусственного каучука концерна «ИГ Фарбен», заявил, что компания «заложила промышленные основы и мощный краеугольный камень для зрелого и здорового германизма на Востоке». «Наша новая дружба с СС, — сообщил он конфиденциально своему боссу, Фрицу Термейеру, — оказывается весьма выгодной»[709].

К концу 1943 г., однако, строительство все еще не было завершено. Более 29 000 человек работало в Моновице, примерно половина из них были иностранцы, около четверти — этнические немцы, а остальные — заключенные концлагерей. Жестокое обращение с военнопленными со стороны охранников из СС, плохое питание, нехватка основных медицинских и санитарных средств в тесных бараках приводили к росту числа больных и неспособных выполнять в течение долгих часов тяжелую физическую работу. Кроме того, к этому времени значительную часть узников лагеря составляли евреи. Вероятно, по приглашению управляющих компании на строительном участке из концлагеря был вызван офицер СС, который осмотрел 3500 военнопленных, занятых на строительных работах. Непригодных к дальнейшей работе он отослал в основной лагерь Освенцима, где их отправили в газовые камеры. С того времени подобный отбор повторялся регулярно через короткие интервалы времени, и в 1943—1944 гг. через Моновиц прошли в общей сложности 35 000 узников концлагеря, из которых 23 000, как известно, умерли от болезней или истощения или были отправлены в газовые камеры. Помещения фабрики были пропитаны зловонием из дымоходов крематория, а, начиная с сентября 1942 г. и позднее, запахом гари от решеток, на которых под открытым небом сжигались большие количества трупов. Надзиратели и управляющие концерна «ИГ Фарбен» знали о массовом истреблении людей в Биркенау и о судьбе, которая ждала узников, признанных службой СС непригодными для работы на участке в Моновице: действительно, некоторые из них даже использовали газовые камеры в качестве угрозы военнопленным, которые, по их мнению, трудились недостаточно упорно. Тем временем СС пожинала неплохие плоды от своего сотрудничества с гигантской химической фирмой; в целом СС собрала около 20 млн рейхсмарок в виде платежей за этих рабочих[710].

Использование военнопленных концентрационных лагерей в качестве рабочей силы явилось результатом существенного изменения в характере и степени управления лагерями в начале 1942 г. Почти одновременно с началом войны Теодор Эйке, который управлял лагерями с первых дней Третьего рейха, был переведен на военную службу; он погиб в бою 16 февраля 1943 г. При его преемнике Рихарде Глюксе население лагерей увеличивалось быстрыми темпами и выросло с 21 000 накануне войны до 110 000 в сентябре 1942 г. Это общее количество, конечно, не охватывало лагеря смерти, в которых военнопленные никак не регистрировались, а направлялись, за редким исключением, непосредственно в газовые камеры. Значительную часть новых узников представляли польские рабочие, а с 1940 г. — подозреваемые в сопротивлении немецкому оккупационному режиму в протекторате Богемии и Моравии, Франции, Бельгии, Норвегии, Голландии и Сербии. Особую цель представляли рабочие, специалисты и духовенство. С вторжением в Советский Союз аресты усилились. Из перечня произведенных гестапо арестов в октябре 1941 г. на всей территории рейха видно, что 544 человека были арестованы за «коммунизм и марксизм», 1518 — за «сопротивление», 531 — за «запрещенные связи с поляками или военнопленными» и не менее 7729 — за «прекращение работы». Гораздо меньше людей было арестовано за религиозную оппозицию режиму или за то, что они оказались евреями, освобожденными от лагеря после погрома в ноябре 1938 г. с условием последующей эмиграции из страны, но так и не смогли никуда выехать[711].

Расширение системы за первые два с половиной года войны было связано со строительством новых лагерей, включая Освенцим, Гросс-Розен и Штутгоф. Несмотря на попытки Гиммлера заверить всех, что некоторые из новых «учреждений» на самом деле являлись трудовыми лагерями, по мере того как война набирала ход, различия между концентрационным, трудовым лагерем и гетто становились весьма расплывчатыми. И не в последнюю очередь потому, что быстро растущая потребность в рабочей силе превращала эти лагеря во все более очевидный источник рабочей силы для военной промышленности. Наиболее важные изменения в этом отношении происходили как часть общей перестройки военной экономики, после поражения немецких войск перед Москвой и последующего назначения Альберта Шпеера на пост министра вооружений. 16 марта 1942 г. Гиммлер передал Инспекторат Концентрационных лагерей под юрисдикцию Главного административно-хозяйственного управления СС под руководством Освальда Поля. Это ведомство стало каналом, через который промышленные фирмы запрашивали рабочую силу, и СС помещала в лагеря все больше польских и восточных рабочих, чтобы удовлетворять эти запросы. 30 апреля 1942 г. Поль написал Гиммлеру об итогах изменений, которые теперь произошли в лагерях:

Гиммлер выразил согласие со столь радикальными переменами, хотя и продолжал настаивать, чтобы лагеря осуществляли политическое перевоспитание, «иначе может возникнуть подозрение, что мы напрасно арестовываем людей, или если они уже были арестованы, держим под замком, чтобы в их лице заполучить рабочую силу»[713].

Рабочая сила поставлялась в основном на тех же условиях, как и в Моновице: службы СС получили оплату, а взамен осуществляли контроль и охрану трудовых отрядов, следили за тем, чтобы заключенные упорно трудились, обеспечивали для них одежду, питание, отдых и медицинскую помощь. Гиммлер приказал, чтобы в лагерях были отобраны квалифицированные рабочие, а другие, там, где это возможно, получали обучение. Большую часть рабочей силы предстояло использовать в строительстве для выполнения тяжелых физических работ, не требующих высокой квалификации; но если где-то действительно выявлялись специалисты, то согласно указанию Гиммлера их нужно было соответственно использовать. Начиная с 1933 г. многие узники лагерей ежедневно направлялись на работы, но с тех пор произошло такое расширения системы, что вскоре понадобилось учредить дополнительные сублагеря вблизи мест работы, отдаленных от главного лагеря более чем суточным переходом. К августу 1943 г. в лагерях содержалось 224 000 военнопленных; самым крупным был комплекс трех лагерей в Освенциме, где находилось 74 000 узников, второе место занимал Закскенхуазен (26 000), третье — Бухенвальд (17 000). К апрелю 1944 г. для размещения заключенных имелось в наличии двадцать основных и 165 дополнительных лагерей. К августу 1944 г. число узников выросло почти до 525 000. Кроме того, все большие количества рабочих на оккупированных территориях отправлялись в рейх, и по состоянию на январь 1945 г. их насчитывалось почти 715 000, в т.ч. более 202 000 женщин[714].

К этому времени быстрый рост числа дополнительных лагерей, многие из которых были весьма небольшими, привел к тому, что в рейхе почти не осталось городов, по соседству с которыми не работали бы военнопленные из концентрационного лагеря. У Нойгамма, например, было не менее 83 сублагерей, в т.ч. и один на Олдерни, на Нормандских островах. Освенцим имел 45 сублагерей. Некоторые из них были очень маленькими, например в Катовице, где десять военнопленных из Освенцима в 1944 г. занимались строительством бомбоубежищ и казарм для гестапо. Другие были привязаны к главным промышленным предприятиям, таким как завод по производству зениток, которым управляла компания «Рейнметал-Борсиг» в Лаурахютте; здесь в конце 1944 г. трудились около 900 военнопленных, 850 рабочих исправительно-трудового лагеря и 650 немцев. Многие военнопленные отбирались по навыкам и квалификации, и с такими обращались относительно хорошо; другие работали на кухнях, в конторах и канцеляриях либо занимались погрузкой-разгрузкой продовольствия и оборудования. Лагерем, где они жили, управлял известный своей жестокостью Вальтер Квакернак, откомандированный из главного лагеря в Освенциме; за совершенные преступления он был казнен британцами в 1946 г.[715] Но сложившаяся обстановка вскоре изменилась, когда органы СС лишились контроля над распределением и занятостью узников концлагерей; эти функции были, в конце концов, переданы Министерству вооружений в октябре 1944 г. В заключительные месяцы войны роль СС сводилась, по сути, к обеспечению «безопасности» для работодателей военнопленных[716].

Труд военнопленных использовался на большом количестве немецких оружейных предприятий. Потребности бизнеса оказались на самом деле таковы, что в нарушение основных идеологических принципов СС и администраций концлагерей, к работам привлекались даже еврейские военнопленные, если у них обнаруживались надлежащие навыки и квалификация[717]. Руководство предприятий было безразлично к состоянию военнопленных, а СС продолжала относиться к ним так же, как в лагерях; поэтому плохое питание, сверхурочные работы, чрезмерное физическое напряжение и, не в последнюю очередь, постоянное насилие со стороны охранников — все это пагубно сказывалось на здоровье и выживаемости пленных. На заводе «Фольксваген» в Вольфсбурге с апреля 1944 г. работало 7000 узников концлагерей; главным образом они применялись в строительстве; жуткие условия их содержания мало волновали руководство фирмы, а органы СС продолжали свою жуткую работу, ставя во главу угла подавление индивидуализма каждого военнопленного и сплоченности группы; эта задача по-прежнему была приоритетной по сравнению с поддержанием нормального состояния военнопленных и их пригодности к работе[718]. Пленных отправляли также на верфи «Блом унд Фосс» в Гамбурге, где СС устроила еще один сублагерь. И здесь экономические интересы компании вступили в противоречие с репрессивным рвением органов СС[719]. На заводе «Даймлер-Бенц» в Генсхагене с января 1943 г. работало 180 узников Заксенхаузена, а на других предприятиях — еще тысячи и тысячи из Дахау и других концлагерей. Распределение рабочей силы из концлагерей было двигателем, приводящим в движение процесс создания дополнительных лагерей по всей стране; это, в свою очередь, отражало рассеивание производства оружия по многим участкам, некоторые были расположены под землей, другие — в сельской местности; все эти меры предпринимались с целью избежать бомбардировок союзнической авиации. Бизнес требовал быстрых «вливаний» рабочей силы, чтобы строить новые средства производства, а СС проявляла ревностное желание обеспечить эту силу[720].

Смерть в исправительно-трудовых лагерях являлась весьма обыденным явлением, тем более что условия содержания рабочих были просто ужасными. Повсеместно военнопленных, которые слишком истощены или больны, чтобы работать, расстреливали или в некоторых случаях травили газами. В отличие от других лагерей, комплекс в Освенциме до самого конца войны выполнял двойную функцию: исправного поставщика рабочей силы и лагеря смерти, а массовые средства отравления газами в других лагерях находили лишь относительно более ограниченное использование в сравнении с теми же Заксенхаузеном или Маутхаузеном. Однако врачам лагерей СС вообще было дано указание убивать больных или чересчур ослабленных для работы узников; им давали смертельные инъекции фенола. Причина смерти в таких случаях регистрировалась как сыпной тиф или какое-нибудь сходное заболевание[721]. 16 декабря 1942 г. заместитель коменданта лагеря в Освенциме Ганс Аумейер послал сообщение офицеру СС, ответственному за высылку военнопленных из Замостья:

Таким образом, в действительности Аумейер говорил, что, только когда поляки будут убиты, отчеты должны быть сфальсифицированы так, чтобы их смерть выглядела произошедшей от естественных причин. Показатели смертности были и в самом деле высоки. Не менее 57 000 из среднего общего количества 95 000 военнопленных умерли только во второй половине 1942 г., т.е. уровень смертности составил 60%. В некоторых лагерях, особенно в Маутхаузене, куда отправляли «асоциальных» и обвиненных в различных преступлениях немцев для «истребления через труд», показатели смертности были еще выше. В январе 1943 г. Глюке приказал, чтобы коменданты лагерей «приложили все силы к тому, чтобы уменьшить уровень смертности», тем самым «сохраняя работоспособность военнопленных». После этого уровень смертности немного снизился. Однако в период с января по август 1943 г. от болезней, недоедания и жестокого обращения со стороны СС погибло еще 60 000 узников лагерей[723]. Ощущалась постоянная напряженность между органами СС, которые не могли отбросить укоренившееся понятие лагерей как инструментов наказания, расового угнетения и политического притеснения, и работодателями, которые видели в концлагерях источники дешевой рабочей силы; это противоречие так и не было разрешено[724].

Насколько же прибыльным было для бизнеса использование принудительной рабочей силы в лице рабочих исправительнотрудовых лагерей и военнопленных? Естественно, их труд стоил дешево. Советский военнопленный, например, стоил вдвое дешевле немецкого рабочего. До 1943 г. немецкие промышленники, скорее всего, получали финансовую прибыль от использования иностранных рабочих. Но их производительность была низка, особенно если они являлись военнопленными. В 1943—1944 гг., например, производительность военнопленных на шахтах составляла всего половину от производительности фламандских рабочих[725]. Но иностранная рабочая сила все больше применялась на строительных объектах, которые не приносили существенной прибыли до окончания войны. Гигантский химический комбинат в Освенцим-Моновиц, например, так и не был завершен, на нем так и не начали выпускать буну, хотя мощности для производства метанола, используемого в авиационном топливе и взрывчатых веществах, начали работать в октябре 1943 г.; к концу 1944 г. здесь производилось 15% от общего объема химикатов в стране. В перспективе завод в Моновице действительно стал главным производителем искусственного каучука, но только намного позже, когда война была закончена, и уже при советской оккупации[726]. Предприятие с аналогичным использованием рабочей силы из числа узников концентрационных лагерей в Глей-вице к концу 1944 г. обошлось химической компании «Дегусса» в 21 млн рейхсмарок, в то время как чистая выручка от продажи продукции, которую оно начало производить, в результате оказалась не выше 7 млн, и все оборудование, установленное военнопленными, было демонтировано советскими войсками, а все, что осталось после их ухода из страны, было национализировано польским правительством. Стремление бизнеса использовать систему концентрационных лагерей как источник дешевой рабочей силы, особенно в последние два года войны, отражало, скорее, долгосрочные цели, нежели получение мгновенной прибыли. К 1943 г. большинство руководителей промышленных предприятий осознало, что война рано или поздно будет проиграна. Они начали задумываться о будущем и планировать перестройку предприятий для послевоенной жизни. Наиболее безопасный способ вложения капитала состоял в том, чтобы приобрести недвижимость и завод, и для этого свои фабрики нужно было расширять, чтобы охватить побольше земли и получить больше заказов от правительства. Это в свою очередь потребовало вербовки еще большего количества рабочих, и промышленникам было, по большому счету, все равно, откуда они их получали. Как только фирмы получали рабочих, то часто принимали свои собственные решения относительно того, как они должны были эксплуатироваться, независимо от инструкций и указаний центральных планирующих органов. Обеспечение рабочей силы и еще более ужасные условия ее эксплуатации находилось в ведении СС и нацистского государства. Но значительная доля ответственности за рост численности и эксплуатацию рабочей силы возлагается на фирмы, которым она потребовалась[727]. В целом в ходе войны в промышленность было направлено приблизительно 8 435 000 иностранных рабочих; в середине 1945 г. в живых осталось лишь 7 945 000. Участь военнопленных оказалась еще хуже: из 4 585 000, которые попали в число рабочей силы во время войны, выжили лишь 3 425 000[728], оставшимся в живых предстояло ждать еще почти полвека, пока им или их семьям начали выплачивать компенсации.

Шпеер так никогда и не достиг абсолютного господства в экономике. Хотя его влияние было огромно, оно в значительной мере зависело от более или менее гладкого сотрудничества с другими заинтересованными сторонами, причем не только с Герингом и его Управлением четырехлетнего плана, но также вооруженными силами и лицами, ответственными за снабжение — такими, как Мильх и Томас, а также Заукелем и ведомством по использованию трудовых ресурсов, Имперским министерством экономики и службами СС. В своих мемуарах Шпеер провел резкий контраст между тем годами, когда он находился у власти, и предшествующим периодом, который он сам описывал как административный хаос; правда, этот контраст был преувеличен[729]. С одной стороны, Фриц Тодт незадолго до своей гибели уже достиг определенной степени централизации; с другой стороны, административная «поликратия», которую многие историки выявили в военной экономике до Шпеера, продолжалась до самого конца войны[730]. Шпеер приложил все усилия, чтобы преодолеть ее, но окончательного успеха так и не добился. Так же важно, что Шпеер смог извлечь выгоду из нацистских завоеваний. Вкупе с грабежами территорий и изъятием огромных количеств продовольствия, сырья, оружия и оборудования, а также промышленной продукции оккупированных стран, экспроприацией имущества евреев в Европе, установлением неравноценных налогов, тарифов и обменных курсов валют между рейхом и странами, попавшими под его влияние, с учетом непрерывной покупки обычными немецкими солдатами всех видов товаров по максимально выгодному курсу, мобилизация иностранной рабочей силы тоже внесла огромный вклад в немецкую военную экономику. Вероятно, не менее четверти доходов рейха было произведено, так или иначе, за счет оккупации иностранных территорий[731].

Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы придать немецкой военной экономике рост, достаточный для того, чтобы конкурировать с подавляющей экономической мощью США, Советского Союза и объединенной Британской империи. Никакая рационализация, рост эффективности и трудовая мобилизация в конечном итоге не могли дать необходимого преимущества. Немецкие военные успехи первых двух лет войны в значительной степени зависели от фактора внезапности, стремительности и использования незнакомой тактики против неподготовленного противника. Как только этот элемент был потерян, исчезли также и возможности для общей победы.

К концу 1941 г. война обрела характер войны на истощение, точно так же как и Первая мировая война. Германия просто уступала своим противникам по объемам производства, и в конечном итоге Шпеер уже ничего не мог сделать, чтобы спасти ситуацию, как бы он ни пытался. Это было ясно многим хозяйственным руководителям еще до того, как Шпеер пришел к власти в 1942 г.

Ни на одном этапе войны отношение валового внутреннего продукта союзников к такому же показателю стран Оси, включая Японию, не было меньше чем 2:1, а к 1944 г. оно превышало отношение 3:1.[732] К началу 1944 г. даже Шпеер начинал понимать, что шансы безнадежны. Все его усилия лишь на время откладывали неизбежное. Фактически они были направлены не на разрешение кризиса с поставками оружия, а на его маскировку. Массовая вербовка иностранной рабочей силы, модернизации, отчаянные усилия на координирование производства вооружений — все это были в значительной мере иррациональные затеи, которые игнорировали невозможность для Германии обогнать противника по производительности[733]. 18 января 1944 г. измотанный напряженными попытками достигнуть невозможного, Альберт Шпеер серьезно заболел и был отправлен в больницу. Прошло почти четыре месяца, прежде чем он выздоровел настолько, чтобы быть в состоянии вернуться к работе. За это время его конкуренты, от Гиммлера до Заукеля, словно стервятники, начали потирать руки в надежде разобрать по кусочкам построенную им империю[734].

Под пятой нацистов

В некоторых вариантах Новый порядок в Европе был не просто экономической идеей, но также охватывал политическую реструктуризацию[735]. Столкнувшись с проблемой управления оккупированными областями Европы, Третий рейх придумал характерную смесь различных мер[736]. В то время как некоторые области, такие как Западная Польша и небольшие части Восточной Франции и Бельгии были включены непосредственно в состав рейха, другие, предназначенные для более позднего поглощения, как Эльзас-Лотарингия, Люксембург или Белосток, были переданы в ведение гаулейтера прилегающих к ним территорий. Третья категория, с несколько неопределенным статусом, включала имперский протекторат Богемии и Моравии и имперские комиссариаты Украина и Остланд (Прибалтика и Белоруссия); они управлялись специально созданной немецкой администрацией, хотя в управлении протекторатом принимали участие и довольно много чехов. В других странах, находящихся под немецкой оккупацией и считавшихся стратегически важными, — таких как Бельгия, Франция или Греция, была учреждена военная администрация; страны, считавшиеся, «германскими», т.е. Норвегия, Дания и Нидерланды, управлялись особым имперским комиссаром, при этом в администрации местные уроженцы были представлены в максимальной степени. Только в Норвегии был назначен фашистский руководитель, хотя в другом, номинально независимом, государстве, вишистской Франции, появился целый режим, который носил отчетливо фашистские черты. Пятая категория состояла из государств-сателлитов, таких как Хорватия или Словакия, где было введено ограниченное немецкое военное присутствие. Наконец, были страны-союзники Германии, в частности, Венгрия, Италия и Румыния, в которых ощущалось немецкое влияние, но не было немецкого присутствия. Ситуация, однако, была нестабильной, она менялась частично в результате смены боевой обстановки, а частично зависела от местных условий; поэтому указанные выше страны иногда перемещались из одной категории в другую[737].

Экономическая эксплуатация была не единственным приоритетом для оккупационных властей. Новый порядок требовал расовой реструктуризации Европы, а также ее экономического переустройства с выгодой для Германии. Главная цель немецкой администрации в оккупированных странах, а также немецких представителей в странах-марионетках и союзных государствах состояла в том, чтобы осуществить там, так же как и на родине, в Германии, «окончательное решение еврейского вопроса в Европе». Повсюду, где только можно, немецкие администраторы из числа гражданских лиц, вооруженных сил и СС предпринимали оперативные действия, чтобы обеспечить прохождение антисемитских законов, ариизацию еврейской собственности и, наконец, облавы еврейского населения и высылку его в восточные лагеря смерти. Реакция на такую политику широко менялась от страны к стране, в зависимости от рвения самих немцев, антисемитских настроений у местных властей, степени национальной гордости у населения, методов управления и множества других факторов. Почти повсюду первыми жертвами стали еврейские беженцы из других стран. Со стороны властей им предлагали весьма скудную защиту либо вообще никакой; они же, со своей стороны, в такой защите крайне нуждались, спасаясь от преследований в Германии и других странах. Даже исконно еврейские организации отказывались предпринимать что-либо, чтобы помочь этим людям. Однако когда немцы принялись притеснять коренное еврейское население этих стран, ответные действия приобрели более сложный и разделенный характер.

Подобные меры стали предприниматься в 1941—1942 гг., до начала активного движения Сопротивления в оккупированной немцами Западной Европе. Быстрота и масштабы немецких военных побед в 1940 г. повергли большинство жителей Западной Европы в состояние шока и отчаяния. Миллионы беженцев вынуждены были возвращаться домой; физический ущерб, вызванный военными действиями, нужно было восстанавливать и как-то возвращаться к нормальной жизни. Едва ли кто-то в 1940 или 1941 гг. думал, что Великобритания переживет нападение, которое рано или поздно предпримет Гитлер. Большинство людей в оккупированных странах Западной Европы приняло решение ждать, наблюдать за происходящим и тем временем продолжать свою жизнь. Тех, кто предпринимал какую-либо форму сопротивления, оказалось очень немного. До июня 1941 г. длительное существование немецко-советского Пакта о ненападении также мешало коммунистам принимать какие-либо меры. Небольшие группы независимых левых и правых националистов действительно участвовали в различных видах сопротивления, но они не были связаны с насилием и, так или иначе, имели весьма ограниченный эффект. Для подавляющего большинства победы Германии сделали ее страной, достойной восхищения, или, по крайней мере, уважения. Эти победы демонстрировали эффективность диктатуры и слабость демократии. Довоенный политический порядок был дискредитирован. Работа и сотрудничество с оккупационными властями казались неизбежными[738]. А для некоторых поражение их стран дало толчок к национальному возрождению.

С наибольшей очевидностью это проявилось во Франции, где перемирие сопровождалось разделом страны на оккупированную зону на севере и вдоль западного побережья и автономную область на юге и востоке, которой из курортного городка Виши управляло правительство маршала Петена. Технически это было последнее правительство побежденной и дискредитированной Третьей республики, но парламент быстро наделил Петена полномочиями для выработки проекта новой конституции. Пожилой маршал ликвидировал Третью республику, но при этом не создал никакой формальной замены, сосредоточив все функции в своих руках. «Министры подотчетны только мне, — заявил он 10 ноября 1940 г. — История будет судить меня одного»[739]. Он развивал культ собственной личности. Его портреты были всюду, и он потребовал, чтобы все государственные служащие принесли ему личную клятву лояльности. В вишистской Франции мэры и другие чиновники назначались, а не избирались, и процессом назначений управлял сам Петен. Общественность расценивала его как спасителя Франции. Его режим принял фашистский оттенок, провозгласив «национальную революцию», которая восстановит французское общество и культуру. Новое движение призвано было мобилизовать и дисциплинировать молодежь на службе своей страны. Виши провозгласил семейные ценности, женщине отводилась традиционная роль жены и матери. Католические ценности были призваны заменить безбожие Третьей республики, а духовенство — оказывать должную поддержку режиму. Но у Виши никогда не хватало времени и слаженности действий, чтобы превратить свой режим в полноценный фашизм. Кроме того, многие аспекты его политики вскоре начали восстанавливать против себя общественное мнение. Нравственная репрессивность вишистского правительства не обрела популярность среди молодежи, а насильственный угон на работы в Германию приводил к тому, что люди стали активно возражать против идеи сотрудничества с рейхом. Заместитель премьер-министра, Пьер Лаваль, которому нравилось считать себя реалистом, расценивал «национальную революцию» со здоровой степенью скептицизма. У них с Петеном возникли разногласия, и в декабре 1940 г. он был отправлен со своего поста в отставку. Но 18 апреля 1942 г. Петен снова попросил его занять правительственный пост, назначив на этот раз премьер-министром. На этом посту Лаваль оставался до конца войны, прибирая к рукам все больше функций от стареющего маршала[740]. Триумф маршала Петена и крайне правых националистов во Франции привел к власти в неоккупированной зоне Франции режим, насквозь пропитанный антисемитизмом. Эта традиция возникла частично на основе военной оппозиции кампании по реабилитации еврейского офицера Альфреда Дрейфуса, который был обвинен в шпионаже в пользу немцев в 1890-е гг., частично на основе антисемитского «налета» ряда печально известных финансовых скандалов в 1930-х гг., частично от подъема европейского антисемитизма при поддержке Адольфа Гитлера[741]. Поляризация французской политики во время прокоммунистического Народного фронта 1936—1937 гг. в период премьерства Леона Блюма, который оказался евреем, добавила огня к антисемитским настроениям правых. А иммиграция во Францию приблизительно 55 000 еврейских беженцев из Центральной Европы, благодаря которой еврейское население страны к 1940 г. выросло до 330 000 человек, по иронии судьбы, сеяла страхи среди военных перед «пятой колонной» агентов, тайно работающих на немцев[742]. Более половины евреев, живущих во Франции, не являлись французскими гражданами, и значительная доля тех, кто имел гражданство, приобрела его после Первой мировой войны. Теперь они стали первой целью государственной дискриминации. Уже 18 ноября 1939 г., задолго до поражения Франции, новый закон предусматривал интернирование всякого, кто мог представлять опасность для французской Родины, и приблизительно 20 000 жителей-иностранцев во Франции, включая многих еврейских иммигрантов из Германии, Австрии и Чехословакии, были помещены в лагеря для военнопленных; многих вскоре выпустили, но как только началось немецкое вторжение, все немецкие граждане, большинство из них евреи, были арестованы еще раз и снова отправлены в лагеря. Евреи из Эльзаса-Лотарингии, Франции и стран Бенилюкса были среди миллионов тех, кто предпринял попытку бегства на юг. В то же время антисемитские участники кампании, такие как Чарльз Моррас и Жак Дорио в своих риторических нападках на евреев пошли еще дальше; они теперь обвиняли их в поражении Франции от немцев, и эту точку зрения разделяли многие ключевые фигуры в политике, равно как и значительная часть французского населения вообще и, не в последнюю очередь, иерархия Католической церкви во Франции[743]. В последующие годы войны другие антисемитские авторы, такие как Луи-Фердинанд Селин, Пьер Дрьё Ла-Рошель и Люсьен Ребате в своем бестселлере «Les Decombre» («Обломки»), эхом повторяли эти взгляды, а в случае Ребате описывали французских евреев как сорняки, которые должны были быть непременно выкорчеваны[744]. После поражения и создания режима Виши в оккупированной зоне страны правительство Петена сначала аннулировало законодательство, запрещающее подстрекательство к расовой или религиозной ненависти, а потом, 3 октября 1940 г., предприняло первую формальную меру против евреев, которых определило как людей с тремя или четырьмя еврейскими бабушками и дедушками или двумя, если они вступили в брак с евреем или еврейкой. Евреям, в частности, запрещалось владение или управление средствами массовой информации. Еврейские профессора, за небольшими исключениями, были смешены со своих должностей. Эти меры признавались законными для всей Франции, включая и оккупированную зону; кроме того, когда немецкие власти в оккупированной части страны предпринимали свои меры против евреев, режим Виши часто поддерживал эту инициативу под предлогом сохранения административного единства Франции. 4 октября 1940 г. еще один закон учредил специальные лагеря для интернированных лиц для всех иностранных евреев в зоне Виши. К концу 1940 г. в них было интернировано 40 000 евреев[745]. Французские евреи и их основные представители заверили режим Виши, что судьба иностранных евреев их не волнует[746]. К ним на тот момент никаких репрессивных мер не применялось. Но продлилось это недолго. Уже в августе 1940 г. немецкое посольство в Париже принялось убеждать военные власти удалить всех евреев из оккупированных областей Франции[747]. Вскоре начались и активные действия в этом направлении.

В оккупированной зоне Франции немецкий посол Отто Абец требовал принятия безотлагательных мер против евреев. С явного одобрения Гитлера была запрещена еврейская иммиграция в оккупированную зону и были сделаны приготовления для изгнания всех находящихся там евреев. 27 сентября 1940 г., по соглашению главнокомандующего сухопутными войсками фон Браухичем, евреям, сбежавшим в неоккупированную зону, было запрещено возвращаться обратно, а все люди еврейской национальности вместе со всем своим имуществом подлежали регистрации для подготовки к изгнанию и конфискации. С 21 октября 1940 г. все еврейские магазины также подлежали обязательной регистрации. К этому времени регистрация почти 150 000 евреев в оккупированной зоне была почти завершена[748]. Ариизация еврейских фирм теперь получила мощный толчок вперед, в то время как экономические основы существования евреев все более подрывались рядом постановлений, которые запрещали им заниматься множеством профессий. Евреям запрещалось посещать бары, клиентами которых являлись представители немецких вооруженных сил. Все более активную роль начинала играть служба СС во главе с Теодором Даннекером, офицером, ответственным за «еврейский вопрос» в службе безопасности СС во Франции. 14 мая 1941 г. Даннекер приказал арестовать и интернировать в лагеря 3733 еврейских иммигранта. Режим Виши также приступил к реализации мер по ариизации, конфискуя еврейские активы и фирмы. К началу 1942 г. было официально зарегистрировано приблизительно 140 000 евреев, что давало возможность властям в любой момент найти и арестовать любого их них[749]. Приготовления к депортации начались в октябре-ноябре 1941 г. после ряда встреч в сентябре между Гиммлером и основными фигурами во французской оккупационной администрации, включая того же Абеца[750].

Многие из еврейских беженцев являлись противниками нацистского режима, и большое их количество было безжалостно выслежено службой гестапо. Одному еврейскому беженцу была уготована особая участь. В июне 1940 г. подразделение гестапо прибыло в Париж, чтобы арестовать и заключить под стражу молодого поляка Гершеля Гриншпана, убийство которым немецкого дипломата послужило предлогом для еврейского погрома 9—10 ноября 1938 г. Французские тюремные власти решили перевезти Гриншпана в Тулузу. В пути он совершил побег — возможно, при попустительстве тюремщиков, или, может быть, просто заблудился, но удивительнее всего то, что он вскоре лично явился в отделение полиции и сдался властям. Гестапо не заставило себя долго ждать. После допроса в печально известных подвалах на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине, не сомневаясь в наличии закулисных, но, как оказалось, абсолютно воображаемых еврейских покровителей, гестаповцы отправили юношу в концентрационный лагерь Заксенхаузен, где он был зарегистрирован 18 января 1941 г. и, по-видимому, получил относительно сносное обращение. В марте 1941 г. он был переведен в Флоссенбург, а в октябре того же года — в тюрьму Моабит в Берлине, где ожидал заседания Народной судебное палаты под председательством Отто Георга Тирака. Тем временем в Париж отправили бригаду юристов, чтобы попытаться отыскать свидетелей обвинения, выдвинутого в 1938 г., и доказать, что парень действовал как орудие еврейского заговора. Но никого так и не смогли найти. Хуже того, к тому времени стало ясно, что человек, в которого он стрелял, фон Рат, был гомосексуалистом, и ходили слухи, что эта парочка была вовлечена в сексуальные отношения. Геббельс решил отбросить идею о проведении какого-либо суда. В сентябре 1942 г. Гриншпан был переведен в тюрьму в Магдебурге, где, по-видимому, и умер в начале 19,45 г. Естественной или насильственной смертью — неизвестно[751].

Тем временем в Париже и других частях оккупированной зоны Франции нарастало напряжение. Одного из старших воинских чинов в оккупированной зоне, Отто фон Штюльпнагеля, 16 февраля 1942 г. сменил его кузен Карл Генрих фон Штюльпнагель, бескомпромиссный антисемит, приехавший сюда с Восточного фронта. Новый командующий приказал, чтобы последующие репрессии проводились в форме массовых арестов евреев и их высылки на Восток. После нападения на немецких солдат немецкой полицией были арестованы 743 еврея, главным образом французских, и интернированы в управляемый немцами лагерь в Компьене; в марте 1942 г. вместе с другими 369 еврейскими узниками они были, в конечном счете, переправлены в Освенцим[752]. Кроме того, 1 июня 1942 г. в Париж прибыл новый шеф СС и полиции — результат еще одного перевода с Востока, — Карл Оберг. Наконец, в зоне Виши возвращение Пьера Лаваля, возглавившего правительство в апреле 1942 г., свидетельствовало о растущей готовности сотрудничать с немцами и надежде на то, что это может заложить основы французско-немецкого партнерства в построении новой послевоенной Европы. По мере радикализации немецкой политики по отношению к евреям, Лаваль поручил ярому антисемиту, Луи Даркье, управление делами евреев в неоккупированной зоне, назначив ему в ближайшие помощники эффективного и беспринципного начальника полиции, Рене Бу-ске. Именно Буске попросил у Гейдриха во время посещения последним Франции 7 мая 1942 г. разрешения на транспортировку еще 5000 евреев из пересыльного лагеря в Драней на восток. К концу июня 4000 евреев уже были отправлены в Освенцим[753].

11 июня 1942 г. в Главном управлении имперской безопасности Адольф Эйхман провел совещание с главами еврейских отделов Службы безопасности СС в Париже, Брюсселе и Гааге. Было сообщено, что Гиммлер требует переправки здоровых еврейских мужчин и женщин из Западной Европы для исполнения трудовой повинности вместе со значительным числом евреев, признанных непригодными к работе. В течение лета боевая обстановка не позволяла депортировать из Германии большее число евреев. 100 000 человек предстояло переправить из обеих французских зон (позже это число из практических соображений уменьшили до 40 000), 15 000 должны были прибыть из Нидерландов (впоследствии это количество увеличилось до 40 000, чтобы восполнить «нехватку» из Франции) и 10 000 — из Бельгии[754]. К тому времени ношение еврейской звезды стало в оккупированной зоне обязательным и вызывало сочувствие со стороны французских коммунистов, студентов и католических интеллигентов[755]. 15 июля 1942 г. начались аресты евреев, не имеющих гражданства. Для выявления лиц, подлежащих аресту, французская полиция использовала ранее собранные сведения; всего предстояло арестовать около 27 000 еврейских беженцев в Париже и его окрестностях. Масштабы операции оказались настолько большими, что едва ли она могла держаться в тайне даже на стадии планирования; в результате многим евреям удалось скрыться и уйти на нелегальное положение. К 17 июля 1942 г. было арестовано немногим более 13 000 евреев. После отправки всех не состоящих в браке или бездетных пар в сборный лагерь в Драней полиция загнала 8160 мужчин, женщин и детей на велосипедный стадион «Вел д’Ив». От трех до шести дней нацисты держали их там без воды, туалетов и постельных принадлежностей, при температурах 37 градусов Цельсия или выше, давая одну-две тарелки жидкого супа в день. Вместе еще с 7100 евреями, доставленными из зоны Виши, их в конечном счете через другие перевалочные пункты переправили в Освенцим, где в общей сложности к концу года число доставленных сюда евреев составило 42 500 человек. Среди доставленных была большая группа больных детей и подростков в возрасте от двух до семнадцати лет. Ее отправили в Освенцим 24 августа 1942 г., отдельно от родителей. По прибытии в концлагерь все 553 ребенка и подростка были немедленно отправлены в газовые камеры[756].

Ведущие представители французской еврейской общины мало что сделали, чтобы как-то противодействовать высылкам иностранных евреев и, тем более, попытаться предотвратить их. Только когда большинство евреев уже было выслано и немцы начали обращать внимание на французских евреев, их отношение начало меняться[757]. Подобное развитие имело место и в подходе католической церкви во Франции. На встрече 21 июля 1942 г. французские кардиналы и архиепископы решили не предпринимать ничего, чтобы предотвратить депортацию иностранных евреев к местам предстоящей гибели. Те же, кто выступал против, особенно коммунисты, отметили они, являлись противниками христианства. Было бы неправильно действовать с ними сообща. В письме, которое они направили маршалу Петену 22 июля 1942 г., содержалась легкая критика на плохое обращение с интернированными, особенно в «Вел д’Иве». Некоторые прелаты не были такими сладкоречивыми и неискренними. 30 августа 1942 г. архиепископ Тулузский Жюль Жерар Сальеж опубликовал пастырское письмо, резко и недвусмысленно заявив, что французские и иностранные евреи являются людьми и не должны перевозиться в товарных вагонах, как скот. Другие поощряли негласные попытки спасения, особенно если речь шла о еврейских детях. Но католическая церковь во Франции, как институт, традиционно придерживалась весьма консервативных, даже монархистских настроений; и она терпимо относилась к идеям, на которые опирался режим Виши. Только когда режим под давлением Германии был вынужден классифицировать всех натурализованных с 1927 г. французских евреев, кардиналы и архиепископы заявили о своей оппозиции. Было ясно также, что эта политика столкнется со значительной критикой общественности, и Петен с Лавалем отклонили предложение в августе 1943 г. Их нежелание, без сомнения, усугублялось осознанием того, что Германия к этому времени уже встала на путь проигрыша в войне[758].

11 ноября 1942 г., символически отметив годовщину перемирия, завершившего Первую мировую войну, немецкие войска пересекли границу оккупированной зоны и вошли на территорию, которой управляло правительство Виши. Режим Виши оказался не в состоянии предотвратить вторжение союзников на территории, которые он контролировал в Северной Африке, особенно в Алжире, и его малоэффективные военные силы, которые Гитлер теперь приказал расформировать, в перспективе не представляли никакой защиты против нападения союзников на южнофранцузское побережье через Средиземноморье[759]. В дальнейшем это предвещало резкое ухудшение ситуации для оставшегося еврейского населения Франции. 10 декабря 1942 г. Гиммлер отметил, что на встрече с Гитлером они договорились о том, чтобы покончить с 600-700 тыс. евреев во Франции[760]. Это было вдвое больше фактического еврейского населения во Франции. Однако в тот же день Гиммлер заявил своим подчиненным: «Фюрер отдал приказ о том, чтобы евреи и другие враги рейха во Франции были арестованы и удалены оттуда»[761]. В феврале 1943 г. депортации возобновились. Но усилия немецких властей по аресту и депортации французских евреев сталкивались с растущими трудностями. Все больше гражданских лиц проявляло готовность защитить или укрыть евреев от репрессий, а кроме того, около 30 000 евреев обрели относительную безопасность в оккупированной итальянцами юго-восточной части Франции. Летом 1943 г. исполненный решимости истребить французских евреев Адольф Эйхман направил Алоиза Бруннера, занимавшегося аналогичной работой в Салониках, со штатом из 25 офицеров СС, на смену французским чиновникам, отвечающим за пересыльный лагерь в Драней. За последующие несколько месяцев гестапо арестовало большинство лидеров французской еврейской общины и выслало их в Освенцим и Терезиенштадт; последний эшелон отправился в Освенцим 22 августа 1944 г.[762] В целом было убито приблизительно 80 000 из 350 000 французских евреев, т.е. почти четверть; это соотношение было выше, чем в других странах Западной Европе, с гораздо большей долей автономии, — таких как Дания или Италия[763].

Немецкая оккупация ранее незанятой области Франции предвещала скорый закат режима Виши. Петен теперь стал лишь номинальным начальником для Лаваля, чьи радикально правые взгляды открывали полную свободу действий. Он шокировал немало своих соотечественников, открыто заявив, что искренне желает победы Германии в войне. Но чтобы навязывать свои взгляды, он вынужден был все чаше и чаще полагаться на репрессии. В январе 1943 г. он учредил новый вид полиции — французскую милицию (Milicefrancaise), которую возглавил Жозеф Дарнан, чьи фашистствующие военизированные легионеры и сформировали ее активное радикальное ядро. Имея в составе почти 30 000 человек, связанных кодексом чести, который обязывал противоборствовать демократии, коммунизму, индивидуализму и «еврейской проказе», новоявленная милиция имела больше чем мимолетное сходство с Легионом Архангела Михаила, основанным Корнелиу Кодряну в Румынии и более известным как «Железная гвардия». Дарнан вступил в СС, и в награду организация Гиммлера начала снабжать его деньгами и оружием. В декабре 1943 г. французской милиции было разрешено работать по всей Франции. Эти события углубили непопулярность режима Виши. Растущие экономические проблемы, быстро падающий уровень жизни и все более навязчивые вербовки на работы еще более подорвали к нему доверие. Переправки через Ла-Манш в Лондоне ожидало Свободное французское движение во главе с полковником Шарлем де Голлем. К 1943 г. режим Виши потерял большую часть своей власти, а идея национальной регенерации, на которой базировался его призыв к французскому народу, потеряла смысл после оккупации немцами южной части страны[764].

В Бельгии немецкое вторжение сопровождалось таким хаосом, что большинство людей было просто обеспокоено, удастся ли вообще восстановить хоть какое-то подобие нормальной жизни. Два миллиона бельгийцев, одна пятая всего населения, бежали на юг, во Францию. Несмотря на относительно непродолжительные боевые действия на территории страны, ущерб от вторжения немецких войск был значительным. В самой Бельгии ситуация выглядела совсем иначе, нежели с противоположной стороны Ла-Манша. Король Леопольд III, поспешная сдача которого вызвала такой гнев в Лондоне, в глазах бельгийцев являлся фигурой объединяющей, и его присутствие в Брюсселе во время войны, пусть и под стражей, стало своеобразным толчком к национальному единству. Правительство, сбежавшее в Лондон, было наряду с парламентом обвинено в пораженчестве. Довоенный порядок был непопулярен даже среди мелких групп как правого, так и левого толка, которые пытались, правда, без большого успеха, сопротивляться немецкой оккупации. Учитывая важность бельгийского побережья как плацдарма для возможного вторжения в Великобританию в 1940 г. или чуть позже, Гитлер решил оставить здесь значительные силы, поскольку немцы уже и так проникли на территорию французских департаментов Норд и Па-де-Кале. Это привело к другой и, до некоторой степени, более умеренной форме оккупации, чем в случае чисто гражданского начальника. С немецкой точки зрения, бельгийская тяжелая промышленность имела существенное значение для военной экономики Третьего рейха, поэтому было жизненно важно не настраивать против себя работающее население. В результате бельгийские влиятельные круги, сотрудники государственной службы, адвокаты, промышленники, церковь и те политические лидеры, которые не отправились в изгнание, работали с немецкой военной администрацией, чтобы попытаться сохранить мир, успокоить народ и поддержать существующий общественный порядок. Огромное большинство простых бельгийцев не видело для себя больше никакой альтернативы, кроме как согласиться с ними, идя на любые компромиссы с оккупирующими державами, которые те считали необходимыми[765].

Немецкие оккупанты также были склонны рассматривать фламандских жителей Бельгии в расовом отношении как скандинавов, и тех же взглядов придерживались в отношении огромного большинства жителей Нидерландов. В долгосрочной перспективе Голландия действительно была запланирована к включению в состав рейха. Поэтому немецкая администрация шла на уступки и заботилась о том, чтобы не слишком отчуждать от себя население. Но в любом случае, как и в Бельгии, население винило в поражении довоенный порядок, и лишь немногие голландцы усматривали для себя и своей страны хоть какие-то альтернативы в сотрудничестве с оккупантами. Лучше всего было бы достичь какого-то временного соглашения с немцами и подождать, что произойдет дальше. Королева Вильгельмина и правительство бежали в Лондон, а страной правила гражданская администрация во главе с австрийским политическим деятелем Артуром Зейсс-Инквартом, который потом назначил соотечественников-австрийцев на все главные гражданские посты, кроме одного. В дополнение ко всему глава СС и немецкой полиции в Голландии Ганс Ройтер был еще и австрийцем. Военная администрация, которой управлял генерал авиации, была относительно слабой. Таким образом, у назначенцев нацистской партии и СС было гораздо больше пространства, чтобы навязать политику чрезвычайных мер, чем у их коллег в Бельгии. В отсутствии голландского правительства Зейсс-Инкварт издал ряд указов и судебных запретов и установил всесторонний контроль над администрацией. Последствия этих шагов должны были проявиться очень скоро[766].

Когда немецкие войска вторглись в Голландию в 1940 г., там жило 140 000 евреев, из которых 20 000 были иностранными беженцами. Натурализованные голландские евреи принадлежали к одной из старейших обшин в Европе, и до немецкой оккупации масштабы антисемитизма были относительно невелики. Но сильное положение нацистов и особенно руководства СС в отсутствие голландского правительства, а также антисемитские взгляды оккупационной администрации, составленной почти целиком из австрийцев,, привели к тому, что до полномасштабного преследования евреев в стране оставался всего один шаг. Кроме того, раз уж Гитлер и ведущие нацисты расценивали голландцев как нацию, наиболее близкую к арийской, потребность удалить евреев из голландского общества казалась особенно неотложной. Немецкая администрация почти незамедлительно предприняла различные меры антисемитского характера, ограничив, а затем, в ноябре 1940 г., прекратив прием евреев на государственную службу. Еврейские магазины подлежали обязательной регистрации, а с 10 января 1941 г. — также и все евреи. С неизбежным появлением голландской нацистской партии обстановка в стране накалилась, а когда еврейские владельцы кафе-мороженого в Амстердаме напали на пару немецких полицейских, ошибочно приняв тех за голландских нацистов, немецкие войска окружили еврейский квартал города и арестовали 389 молодых людей, которые были отправлены в Бухенвальд, а позднее — в Маутхаузен. Выжил из них только один. Многочисленные протесты против антисемитской политики оккупантов поступали от голландских академиков и протестантских церквей (кроме лютеранских). Голландская коммунистическая партия объявила всеобщую забастовку, которая 25 февраля 1941 г. парализовала весь Амстердам. Немецкие оккупационные власти ответили массированными репрессиями, в результате которых были убиты многие протестующие, а забастовка быстро завершилась. Было найдено еще 200 молодых евреев, на этот раз беженцев из Германии; они были арестованы и отправлены в Маутхаузен после того, как маленький отряд сопротивления предпринял смелую, но бессмысленную атаку на узел связи немецких ВВС 3 июня 1941 г.[767]

Положение голландских евреев сделалось поистине катастрофическим после совещания у Эйхмана 11 июня 1942 г. Уже 7 января 1942 г., действуя согласно немецким приказам, юденрат Амстердама, ответственный за «еврейский вопрос» во всей стране с октября прошлого года, начал выдавать безработным евреям предписания в специальные трудовые лагеря в Амерсфоорте и других местах. Управляемые, главным образом, голландскими нацистами, эти лагеря быстро приобрели известность мест издевательств. Другой лагерь, в Вестерборке, где содержались немецко-еврейские беженцы, стал главным центром пересылки неголландских депортированных на Восток, в то время как голландские евреи перед погрузкой в составы, следующие в Освенцим, Собибор, Берген-Бельзен и Терезиенштадт, собирались в Амстердаме. После принятия нового антисемитского законодательства, включая голландскую версию Нюрнбергских законов, и, в начале мая 1942 г., обязательного ношения еврейской звезды, евреев в Голландии стало опознавать намного проще. Задача выслеживания, интернирования и высылки евреев была поручена голландской полиции, которая взялась за него охотно и, при поддержке 2000 добровольцев, принятых на работу в мае 1942 г., отличалась большой жестокостью. Как обычно, немецкая тайная полиция в Амстердаме, насчитывающая приблизительно 200 членов, вынудила юденрат сотрудничать в процессе высылки евреев, в частности, позволив определить те категории евреев, которые подлежат освобождению. Коррупция и фаворитизм распространялись с удивительной быстротой, по мере того как голландские евреи в отчаянии использовали любые доступные средства, чтобы заполучить желанную печать на удостоверениях личности, предоставляющую им иммунитет. Такой иммунитет был недоступен для неголландских евреев, главным образом беженцев из Германии, многие из которых поэтому начали скрываться. Среди них была немецко-еврейская семья по фамилии Франк, в которой юная дочь Анна вела дневник, опубликованный после войны и ставший широко известным[768].

Два члена юденрата сумели уничтожить папки с делами до тысячи еврейских детей — главным образом, из рабочих семей — и потом переправили детей в надежные места. Но помощь от массы голландского населения не была открытой и повсеместной. Государственная служба и полиция привыкли работать с немецкими оккупантами и придерживались строгого соблюдения полученных приказов. 11 июля 1942 г. лидеры протестантской и католической церквей направили коллективный протест Зейсс-Инкварту, возражая не только против убийства еврейских новообращенных в христианство, но также против убийства некрещеных евреев, которых было подавляющее большинство. Когда католический епископ Утрехтский Ян де Йонг отказался прореагировать на угрозы немецких властей, гестапо арестовало столько еврейских католиков, сколько смогло. Девяносто два человека из них были отправлены в Освенцим. Однако, несмотря на вышеупомянутое столкновение, ни церковь, ни голландское правительство в изгнании не предприняли ничего, чтобы пробудить у населения протест против высылок. Сообщения о концлагерях, отправленные в Голландию как голландскими волонтерами СС, так и двумя голландскими политическими заключенными, которые были выпущены из Освенцима, не произвели эффекта. В период с июля 1942 г. по февраль 1943 г. Вестербок покинули 53 состава, которые в общей сложности доставили в Освенцим почти 47 000 евреев: 266 из них удалось пережить войну...[769] В последующие месяцы еще 35 000 евреев было доставлено в Собибор, из которых выжили девятнадцать человек. Каждый вторник, неделю за неделей, в течение всего этого периода пересыльный лагерь в Вестербоке покидали 1000 евреев; к концу войны общее количество евреев, переправленных отсюда к местам своей гибели, составило более 100 000 человек[770]. Нацистская администрация в Голландии в своем антисемитизме пошла даже дальше, чем в других странах Западной Европы; не в последнюю очередь здесь сказывалось сильное австрийское присутствие в руководстве страны. Зейсс-Инкварт даже проводил стерилизацию еврейских партнеров в 600 т.н. смешанных браках, зарегистрированных в Нидерландах; в самой Германии такая политика обсуждалась, но так и не была введена в действие[771].

Контраст с соседней Бельгией был поразительным. В Бельгии в начале войны проживало от 65 000 до 75 000 евреев; все они, за исключением 6 процентов, были иммигрантами и беженцами. 28 октября 1940 г. немецкая военная администрация издала указ, обязывающий этих людей зарегистрироваться у местных властей, и скоро натурализованных евреев начали увольнять с государственной службы, из системы юридических учреждений и средств массовой информации, а в это время уже полным ходом шли регистрация и германизация всех еврейских активов. В апреле 1941 г., после показа антисемитского фильма, члены Фламандского националистического движения подожгли синагоги в Антверпене[772]. Однако немецкая военная администрация сообщила, что среди обычных бельгийцев мало кто понимает суть еврейского вопроса и, ввиду опасности враждебной реакции, натурализованных бельгийских евреев следует изолировать. Казалось, большинство бельгийцев тоже считает их бельгийцами. Гиммлер готов был согласиться на отсрочку их депортации в лагеря смерти, и, когда первый состав отправился в Освенцим 4 августа 1942 г., в нем перевозились только иностранные евреи. К ноябрю 1942 г. было выслано около 15 000 человек. К этому времени, однако, недавно основанная еврейская подпольная организация вступила в контакт с бельгийским Сопротивлением, в коммунистическом крыле которого уже было много иностранных евреев, и по всей стране начались широкомасштабные акции по спасению оставшихся евреев; многие местные католические учреждения также сыграли важную роль в сокрытии еврейских детей. В Голландии, с другой стороны, руководство еврейской общины менее активно помогало евреям уходить в подполье. Весьма возможно также, что тот факт, что в Бельгии сохранились монархия, правительство и государственные службы, а также полиция, они обеспечили некий буфер против ярого геноцида нацистских оккупантов; свою роль сыграл и эффективный контроль Бельгии со стороны вермахта, в отличие от господства в Голландии нацистского спецуполномоченного Зейсс-Инкварта и службы СС. Конечно, бельгийские полицейские не горели желанием помогать выслеживать евреев, как это делали их коллеги в Нидерландах. Как следствие, из Бельгии в газовые камеры Освенцима было отправлено всего 25 000 евреев; еще 25 000 смогли скрыться от преследования. Всего нацистами было убито 40% бельгийских евреев; в Нидерландах этот показатель достиг 73% процентов, или 102 000 из 140 000[773].

В преследовании заявленной Гитлером цели избавить Европу от евреев педантичный Генрих Гиммлер обращал свое внимание и на Скандинавию, где число евреев было столь небольшим, что фактически не имело никакой политической или экономической важности, и существующие там антисемитские настроения не были так распространены, как в других западноевропейских странах. Гиммлер даже посетил Хельсинки в июле 1942 г., чтобы попытаться убедить правительство, являющееся союзником Третьего рейха, передать Германии около 200 иностранных евреев, проживающих в Финляндии. Когда финская полиция начала составлять списки, новости о предстоящих арестах вызвали массовые протесты как в самом правительстве, так и за его пределами. В конечном счете это количество было сведено к восьми (четыре немца и эстонец вместе с семьями), которых 6 ноября 1942 г. депортировали в Освенцим. Все, за исключением одного, были убиты. Около 2000 натурализованных финских евреев никто не тронул, и после того как финское правительство уверило Гиммлера, что в стране не существует никакого «еврейского вопроса», он оставил всякие попытки обеспечить их поставку в лагеря СС[774].

В Норвегии, в условиях прямой немецкой оккупации, задача Гиммлера оказалась проще. Король и правительство, выбранное до войны, отправились в изгнание в Великобританию, откуда регулярно выступали по радио с воззваниями к народу. Сопротивление немецкому вторжению было сильным, и марионеточное правительство во главе с фашистом Видкуном Квислингом оказалось не в состоянии организовать массовую общественную поддержку для сотрудничества с немецкими оккупантами, которую обещал ее лидер. Нехватка продовольствия и сырья, как и повсюду в Западной Европе, мало в чем могли убедить население страны. Большинство норвежцев оставалось настроенными против немецкой оккупации, однако на тот момент они мало что могли предпринять. Страной негласно управлял нацистский имперский комиссар Йозеф Тербовен, региональный лидер нацистской партии в Эссене. В Норвегии находилось приблизительно 2000 евреев, и в июле 1941 г. правительство Квислинга отстранило их от государственной службы и связанных с ней профессий. В октябре 1941 г. их собственность была германизирована. Вскоре после этого, в январе 1942 г., правительство Квислинга распорядилось провести регистрацию евреев согласно определению Нюрнбергских законов. Однако в апреле 1942 г., признавая невозможность для Квислинга заручиться общественной поддержкой, немцы распустили его правительство, и Тербовен начал непосредственно управлять страной. В октябре 1942 г. немецкие власти приказывали провести депортацию евреев из Норвегии. 26 октября 1942 г. норвежская полиция приступила к арестам еврейских мужчин, а 25 ноября — женщин и детей. 26 ноября 532 еврея были отправлены в Штеттин, за ними последовали другие; всего было выслано 770 норвежских евреев, из которых 700 отправлены в газовые камеры Освенцима. 930 человек, однако, смогли скрыться в Швеции, остальные скрылись другими способами[775]. Как только начались депортации евреев из Норвегии, шведское правительство решило предоставлять убежище любым евреям, прибывающим в страну из других частей Европы[776]. Нейтральная Швеция теперь взяла на себя значительную роль среди тех, кто пытался остановить геноцид. Шведское правительство, конечно, было хорошо информировано об этом. 9 августа 1942 г. шведский консул в Штеттине, Карл Ингве Вендель, работавший на шведскую секретную службу и имевший хорошие контакты с членами немецкого военного Сопротивления нацистам, предоставил подробный отчет, из которого было ясно, что евреи в больших количествах отправлялись в газовые камеры лагерей смерти. Власти продолжали предоставлять убежище евреям, которые пересекли шведскую границу, но отказались проявить любую инициативу, чтобы остановить их убийства за ее пределами[777].

Датчан Гитлер рассматривал, точно так же как шведов и норвежцев, в качестве арийцев; в отличие от норвежцев, они не оказали значительного сопротивления немецкому вторжению в 1940 г. Было также важно сохранять спокойное положение в Дании, чтобы товары первой необходимости могли без помех проходить между Германией, с одной стороны, и Норвегией и Швецией — с другой. Дания располагала протяженным побережьем напротив самой Англии, что имело для немцев стратегическое значение. По всем указанным причинам датское правительство и администрацию почти не тревожили до сентября 1942 г., когда король Христиан X вызвал раздражение Гитлера, ответив на его поздравления с днем рождения чересчур лаконично, что нельзя было счесть иначе, как невежливостью. И без того раздосадованный степенью автономии, предоставленной датскому правительству, Гитлер немедленно заменил немецкого военачальника в стране, проинструктировав его преемника проводить более жесткую линию. Более того, 26 октября 1942 г. он назначил группенфюрера СС Вернера Беста полномочным представителем рейха.

К тому времени, однако, Гитлер уже успокоился, а Бест прекрасно понимал, что не стоит оскорблять датчан, их правительство и монарха чрезмерно суровыми мерами. Поэтому он несколько неожиданно для многих начал проводить гибкую и сдержанную политику. В течение нескольких месяцев он даже подчеркивал осторожность в политике по отношению к датским евреям, которых насчитывалось около 8000, и по отношению к ним была предпринята лишь незначительная дискриминация, против которой лидеры еврейской общины не возражали[778].

Но поскольку военные успехи Германии пошли на убыль, в Дании активизировались бойцы движения Сопротивления. К лету 1943 г. в стране участились саботаж, забастовки и прочие волнения. Гитлер приказал ввести военное положение; так вскоре и произошло — после прекращения официального сотрудничества с датским правительством. Возможности для формирования другой, более сговорчивой администрации не было, хотя именно такой курс провозгласил немецкий министр иностранных дел Риббентроп. Бест теперь принял всю полноту власти на себя, использовав датскую государственную службу для утверждения своего собственного личного правления. Для этого он нуждался в резком расширении полицейских полномочий, и средства для достижения этого представлялись для него очевидными: выполнение давно назревшей депортации датских евреев. 17 сентября 1943 г. Гитлер дал «добро», подтвердив приказ на депортацию 22 сентября 1943 г. По его мнению, во всплеске датского Сопротивления в любом случае виноваты евреи, и их удаление крайне важно для того, чтобы положить этому конец. При этом жизненно важно застать их врасплох. Но новости о грядущих арестах начали все-таки просачиваться. Шведское правительство, которому сообщил дату его посол в Копенгагене, выступило с открытым предложением предоставить убежище всем датским евреям, которые начали скрываться от преследования. В стране со слабым коллаборационизмом и почти при отсутствии антисемитизма полицейские меры, по мнению Беста, оказались бы контрпродуктивны. Полицейские зачистки, по-видимому, займут несколько недель и вызовут общественный гнев. Бест пытался заставить Берлин отменить запланированные действия, но безрезультатно. Таким образом, он сам поспособствовал тому, что запланированная дата операции, 2 октября 1943 г., просочилась наружу настолько широко, насколько только возможно. 1 октября 1943 г., после тщательной и секретной подготовки, датчане в результате совместных и слаженных действий переправили через проливы на территорию Швеции около 7000 евреев. На следующий день в результате проведения нацистами своей операции было арестовано всего 485 евреев. Бест лично вмешался в ситуацию, и это помогло почти всех арестованных отправить не в Освенцим, а в Терезиенштадт, где значительной части их удалось пережить войну[779].

Бест выставил эту ситуацию как триумф немецкой политики. «Дания, — сообщил он в немецкое министерство иностранных дел, — освобождена от евреев, поскольку здесь больше работающих и законно проживающих евреев, которые подпадают под соответствующие указы»[780]. Его действия были мотивированы вовсе не каким-то нравственными соображениями, а политическим расчетом, в рамках злобного и кровавого антисемитизма, осуществляемого организацией, в которой он сам состоял, — СС. Было уже ясно, что военное положение скоро закончится, и когда это произошло, Бест установил режим, который можно было бы назвать закулисным террором; через него Бест публично провозгласил продолжение гибкого подхода, но действовал по приказам Гитлера, чтобы наверстать потерянное. Он применял тайные вооруженные группы, в которые включались переодетые в гражданское офицеры СС; они убивали тех, которые, по его мнению, были виновны в растущем саботаже против немецких военных и экономических установок. Его политика не имела особого успеха; 19 апреля 1944 г. был убит его собственный шофер. Поскольку ситуация грозила перерасти в неограниченную гражданскую войну, а Копенгаген — превратиться в европейский вариант Чикаго 1920-х гг., Бест пошел на попятную еще раз. Проигнорировав приказы Гитлера и Гиммлера по поводу показных массовых казней подозреваемых, он провел несколько индивидуальных расстрелов, но после обширной забастовки в Копенгагене отказался осуществлять политику массового контртеррора. С точки зрения тех же датчан, любая политика Беста воспринималась в штыки. Как заметил 10 июля 1944 г. Ульрих фон Хассель после встречи с приятелем, служившим в одной из немецких частей, дислоцированных в Дании, Бест — «чересчур сентиментальный человек»: «Убийство немецких солдат или дружественных нам датчан не влечет за собой наказания или расстрел заложников. Вместо этого проводится политика убийств из мести, когда расстреливают ни в чем не повинных датчан. Гитлер хотел соотношения 5:1; Бест сократил его до 2:1. И повсюду ненависть, ненависть»[781]. Эффект оказался тот же. С некоторыми оговорками нормальная жизнь в Дании продолжалась в условиях гражданской администрации, но власть и влияние немецких оккупантов в стране пошатнулись. И хотя Бест вернулся к «еврейской политике», цепляясь за остатки былого сотрудничества и вынашивая планы по введению режима неприкрытого террора, его все же предстояло вводить в других странах, где он и возымел свой страшный эффект[782].

В то же самое время одержимое преследование еврейского населения на всей территории оккупированной Европы продолжалось, независимо от экономических или иных последствий от их истребления. Очевидным примером послужила Греция, где проживала значительная еврейская община — 55 000 человек в немецкой оккупационной зоне, 13 000 в области, управляемой итальянцами, нежелание которых сотрудничать в области проведения антисемитских мер расстроило планы Главного управления имперской безопасности. Однако в 1942 г. немецкая армия начала задействовать еврейских мужчин на принудительных работах, а в феврале 1943 г. стало обязательным ношение еврейской звезды. Значительную часть еврейского населения северного города Салоник согнали в полуразрушенный район города и стали готовить к депортации. Тем временем старшие офицеры из отдела Эйхмана, в т.ч. и Алоис Бруннер, прибыли в Салоники, чтобы подготовить операцию. 15 марта 1943 г. отправился первый эшелон с 2800 евреев; за ним последовали другие. Так продолжалось в течение нескольких недель, пока 45 000 из 50 000 еврейских жителей города не были переправлены в Освенцим, где большинство было немедленно уничтожено сразу по прибытии. Захваченные врасплох и плохо информированные (а иногда и понятия не имеющие) о том, что же на самом деле происходит в Освенциме, они не оказывали сопротивления; и при этом не нашлось ни одной греческой организации, которая бы предложила им помощь. Лидер религиозного общества в Салониках, раввин Цви Корец, попытался всего лишь успокоить членов своей диаспоры. На возражения представителя Красного Креста в Афинах, Рене Буркхардта, немцы ответили запросом в штаб организации и требованием возвратить его в Швейцарию. Вмешался итальянский консул в Салониках, Гуэльфо Замбони, при поддержке посла в Афинах, пытаясь заполучить побольше льгот, однако смог спасти лишь 320 евреев в Салониках. Тем временем немцы сносили еврейские кладбища и использовали могильные камни для прокладки новых дорог[783].

Прошло несколько месяцев, прежде чем депортации коснулись и столицы страны, поскольку список членов еврейской общины был уничтожен. Однако 23 марта 1944 г. 800 евреев, собравшихся в главной синагоге после обещания немецких властей устроить раздачу пасхального хлеба, были арестованы и переправлены в Освенцим; в июле 1944 г. немцы устроили облавы в крошечных еврейских общинах на греческих островах; было схвачено 96 человек на Косе и 1750 — на Родосе; всех их отправили на материк, а потом — в Освенцим.[784] Как и в случае с Финляндией, одержимость, с которой СС при помощи местных немецких гражданских и военных властей преследовало евреев до самого момента расправы с ними, независимо от военной или экономической рациональности, являлось абсолютным доказательством первичности антисемитского мышления в идеологии Третьего рейха.

Положение еврейского населения стран, являющихся союзниками нацистской Германии, было сложным и менялось в зависимости от военной обстановки. В некоторых таких странах местный антисемитизм был силен, а в случае Румынии, как мы смогли убедиться, привел к массовым погромам и убийствам. Однако к середине 1942 г. румынский диктатор Ион Антонеску начал задумываться, стоит ли истреблять румынских евреев, составлявших значительную часть специалистов в стране. Вмешательство США, Красного Креста, турецкого правительства, румынской королевы-матери и папского посланника — все это оказывало влияние на диктатора. Есть также свидетельство о том, что богатые румынские евреи подкупили Антонеску и ряд его чиновников, чтобы тот отложил депортацию. Более того, румынские интеллигенты, профессора, школьные учителя и другие круги негласно напомнили Антонеску, что Румыния — единственная европейской страна, кроме Германии, которая осуществляла крупномасштабное истребление евреев по собственной инициативе. Когда война закончится и немцы, по мнению многих румын, потерпят поражение, это подвергнет опасности румынские притязания на Северную Трансильванию, поскольку в декабре 1942 г. Черчилль с Рузвельтом объявили о наказании стран, которые преследуют евреев. Первоначально Антонеску удовлетворил немецкую просьбу разрешить депортацию в оккупированную Польшу не только румынских евреев, живущих в Германии или на занятой немцами территории Европы, но также и 300 000 евреев, оставшихся в самой Румынии. Но он был раздражен неоднократными попытками немцев заставить его пойти на уступки и передать не кого-нибудь, а румынских граждан. Предупрежденный немецким Министерством иностранных дел о том, что евреи представляют собой серьезную угрозу, он все еще пребывал в нерешительности. Протянув немного времени, Антонеску сначала остановил депортацию евреев в Транснист-рию, а потом, в конце 1943 г., принялся репатриировать выживших обратно в Румынию[785]. Гитлер не оставлял попыток убедить того возобновить геноцид, предупредив 5 августа 1944 г., что, если Румыния потерпит поражение, то от евреев здесь помощи ждать нечего; кроме того, они наверняка что-нибудь натворят — например, приведут к власти коммунистический режим[786]. Но Антонеску больше не желал ничего слушать.

Опасения по поводу суверенитета оказали решающее влияние и в Болгарии, где после широких протестов народных масс король Борис отказался передавать местных евреев немецкой службе СС. В стране еще действовал парламент, ограничивающий свободу авторитарного монарха, и депутаты высказали серьезные возражения против депортации болгарских граждан, несмотря на то, что ранее уступили давлению немцев, введя антисемитское законодательство. 11 000 евреев в оккупированных Фракии и Македонии были лишены гражданства, схвачены и переданы немцам для последующей расправы в лагерях смерти. Все же антисемитизм Болгарии был не свойственен — из-за крайне незначительной численности местной еврейской общины. Когда в результате решения одного чрезмерно фанатичного чиновника-антисемита 6000 евреев были внесены в перечень лиц, подлежащих депортации наряду с другими, это вызвало волну возмущения. В защиту евреев выступила Православная церковь, заявив, что Болгария с позором будет вспоминать эту войну, если эти люди будут высланы. Во время визита в Германию 2 апреля 1943 г. король Борис объяснил министру иностранных дел Риббентропу, что оставшиеся 25 000 евреев в Болгарии будут помешены в концентрационные лагеря, а не отправлены немцам. Риббентроп настаивал, «что, по его мнению... правильнее всего было бы принять радикальное решение». Но он был вынужден признать, что больше предпринять ничего нельзя[787].

Точно так же и венгерское правительство, которое национализировало земли евреев и приступило к обсуждению с немцами вопроса о высылке венгерских евреев, тоже принялось искать оправдания за срыв попытки сотрудничества с все более и более настойчивыми требованиями немецкого министерства иностранных дел. В октябре 1942 г. венгерский Регент и фактический глава государства Миклош Хорти и его премьер-министр Миклош Каллаи отклонили немецкую просьбу о введении обязательства на ношение еврейской звезды для местных евреев. В то время как Гитлер не хотел оскорбить Румынию или Болгарию, он все более раздражался отказом Венгрии передать еврейское население этой страны (около 800 000 человек) для истребления и конфискации имущества. Кроме того, Хорти теперь потихоньку выводил венгерские части из возглавляемой немцами армии на Восточном фронте, поняв, что Германия находится на пути к поражению в войне. Поэтому 16 и 17 апреля 1943 г. Гитлер встретился с Хорти в окрестностях Зальцбурга, чтобы в присутствии министра иностранных дел Риббентропа оказать некоторое давление по обеим вышеуказанным проблемам. Помимо прочего, Хорти во время первого дня переговоров разъяснил, что любое венгерское решение «еврейского вопроса» должно принимать во внимание характерные для Венгрии обстоятельства. Потрясенные его нежеланием пойти навстречу, Гитлер с Риббентропом вернулись к этой теме на второй день. На этот раз обе стороны опустили дипломатическую многоречивость. Согласно протоколу переводчика, Риббентроп заявил Хорти, «что евреев нужно либо уничтожить, либо отправить в концентрационные лагеря. Никакого другого пути нет». Гитлер вмешался в спор, приведя более весомые, с его точки зрения, аргументы:

Но Хорти не поддался этим увещеваниям. И вскоре заплатил за свою непримиримость.

Небольшое и преимущественно аграрное католическое государство Словакия получило автономию после Мюнхенского соглашения 1938 г. С марта 1939 г., когда оно стало номинально независимым, его возглавили католический священник Йозеф Ти-со в качестве президента, а также профессор права крайне националистического толка Войтех Тука — в качестве премьер-министра. Радикальное крыло националистического движения, которое возглавлял Тука, переместилось еще ближе в стан национал-социализма и было в состоянии положиться на военизированные отряды Глинковской гвардии, названной так в честь священника Андрея Глинки, который долгое время поощрял рост словацкого национализма. На встрече с Гитлером 28 июля 1940 г. Тисо, Тука и министр внутренних дел Мах получили указание откорректировать свое законодательство так, чтобы разобраться с маленькой еврейской общиной Словакии, насчитывавшей 80 000 человек, что составляло 3,3% от общего населения страны. Они согласились на назначение немецкого офицера СС Дитера Вислицени в качестве официального советника по еврейским вопросам, и вскоре после его прибытия в столицу Словакии Братиславу правительство предприняло всеобъемлющую программу по экспроприации имущества еврейского населения, изгнания их из экономической жизни страны, лишения гражданских прав и привлечения к принудительным трудовым схемам. Словацкие евреи были вынуждены носить еврейскую звезду, как только она была введена в рейхе. В течение нескольких месяцев еврейское население страны было в значительной степени доведено до состояния нищеты. Отвечая в начале 1942 г. на запрос немецкого правительства по поводу 20 000 словацких рабочих для немецкой военной промышленности, правительство предложило вместо них 20 000 еврейских рабочих. Вопрос, таким образом, перешел в руки Эйхмана, который решил, что этих людей можно использовать для строительства лагеря смерти в Освенциме-Бжезинке. Он также предложил забирать и их семьи или, иными словами, обеспечить способ, ставший общепринятым и заключавшийся в том, что люди, способные работать, по прибытии в лагерь отправляются на принудительные работы, а всякий, кто работать не способен, — следует прямиком в газовую камеру. 26 марта 1942 г. 999 молодых словацких еврейских женщин пинками и руганью были загнаны в вагоны для перевозки скота и отправлены в Освенцим. За ними вскоре последовали другие мужчины, женщины и дети. Словацкое правительство платило немецким властям по 500 рейхсмарок за каждого «непродуктивного» еврея в качестве покрытия транспортных расходов и как компенсацию за то, чтобы ему разрешено было удержать все его имущество. Эйхман заверил словаков, что ни один из депортированных никогда не вернется на родину. И действительно: к концу июня 1942 г. было депортировано около 52 000 словацких евреев, т.е. более половины всего еврейского населения страны; подавляющее большинство из них отправилось в Освенцим; даже те, которых пощадили ради завершения строительных работ в Бжезинке, прожили недолго[789].

К этому времени, однако, депортации, предпринимаемые непосредственно по инициативе словацкого правительства, шли не очень гладко. Сцены горя и насилия на железнодорожных станциях, когда депортируемых евреев избивали члены Глинковской гвардии, вызывали нарастающий гнев словацкого населения, высказанного, кроме того, некоторыми высокопоставленными представителями церкви, такими как епископ Павол Янтауш, который потребовал гуманного отношения к евреям. Формальная позиция словацкой католической церкви являлась несколько противоречивой, так как соединяла в себе требования о соблюдении и уважении гражданских прав евреев с обвинениями в их предполагаемой виновности за смерть Иисуса на кресте. В Ватикан дважды вызывали словацкого посла, чтобы конфиденциально выяснить, что происходит в стране; это вмешательство, несмотря на всю его умеренность, заставило Тисо, который и сам все еще являлся священником, серьезно задуматься о целесообразности проводимых акций. Более важной, пожалуй, была инициатива группы все еще богатых руководителей местных еврейских общин, которые систематически подкупали ключевых чиновников ради получения сертификатов об освобождении. 26 июня 1942 г. немецкий посол в Братиславе пожаловался, что выдано 35 000 таких сертификатов, в результате чего здесь фактически не осталось евреев, подлежащих депортации. В немецком министерстве иностранных дел Эрнст фон Вайцзекер отреагировал на это так: он посоветовал послу напомнить Тисо, что «сотрудничество Словакии в еврейском вопросе до сих пор очень ценилось» и что приостановка еврейских депортаций вызывает недоумение. Однако после кратковременного возобновления в сентябре 1942 г. словацкие депортации были окончательно завершены. В апреле 1943 г., когда Тука пригрозил возобновить их, он был вынужден уступить протестам общественности, особенно со стороны церкви, которая к тому времени уже лишилась иллюзий по поводу ужасной судьбы, ожидавшей депортированных. Давление немцев, в т.ч. и прямая конфронтация между Гитлером и Тисо 22 апреля 1943 г., ни к чему не привели[790]. Однако в 1944 г. члены словацкого движения Сопротивления, которое к тому времени значительно окрепло, предприняло пагубную попытку свергнуть Тисо и было жестоко подавлено Глинковской гвардией при поддержке немецких войск. После этого Тисо распорядился о депортации оставшихся евреев, некоторых из которых отправили в Заксенхаузен и Терезиенштадт, но большинство — в Освенцим[791].

На всей территории оккупированной Европы движение Сопротивления набрало ход к 1943 г., а в некоторых странах — намного раньше. Во Франции принудительные трудовые мобилизации привели к возникновению маки, групп Сопротивления, названных так потому, что они первоначально появились в одноименном подлеске острова Корсика. Иногда партизан консультировали, обучали и снабжали британские агенты Руководителя Специальных операций. Они распространяли пропагандистские листовки, призывали население к отказу от сотрудничества с оккупантами, вплоть до организации забастовок. Они нападали на немецких солдат или местных, сотрудничающих с немцами, включая полицию, и все чаще участвовали в диверсиях и прочей подрывной деятельности. В начале 1944 г. Жозеф Дарнан, глава милиции Вишистского режима, сменил Рене Буске на посту начальника полиции, в то время как Филипп Анрио, известный правый экстремист, взял на себя управление пропагандой. Анрио принялся выпускать различную антисемитскую литературу, заклеймив быстро растущее французское Сопротивление как еврейский заговор против Франции. В то же время полиция Дарнана замучила в своих застенках и убила многих видных евреев и бойцов Сопротивления. Сопротивление ответило в июне 1944 г. покушением на Анрио[792]. Немецкие военные власти во Франции активно проводили политику репрессий, арестовывая и расстреливая «заложников». В начале июня 1944 г. военные приказали усилить репрессии, которые возложили на 2-ю танковую дивизию СС. Именно она проводила в жизнь ту политику, которая долгое время являлась стандартной на Востоке. 10 июня 1944 г. части этой дивизии вошли в деревню Орадур-сюр-Глан. Мужчин расстреляли, а женщин и детей загнали в церковь, в которой сожгли всех заживо. Всего в этой резне погибло 642 сельских жителя. Под лозунгом возмездия за нападения на немецкие войска эта акция произошла в общине, которая была фактически никак не связана с Сопротивлением. И вызвала лишь волну отвращения, прокатившуюся через всю Францию, и дальнейшее отчуждение населения от оккупантов[793].

По мере расширения масштабов Сопротивления, оно вступало во все более тесное сотрудничество с регулярными силами союзников. В то же время движения Сопротивления почти всюду были глубоко разделены. Поручение Сталина коммунистам сформировать партизанские группы в июле 1941 г. ускорило начало их действий, но в то же самое время возникли соперничающие, националистические и порой правые партизанские движения, которые зачастую проявляли лояльность правительствам, находящимся в изгнании в Лондоне. А нацистский антисемитизм, иногда демонстрируемый партизанами-националистами, побудил евреев в некоторых местах сформировать свои собственные партизанские части. Возникла ситуация сложной, комплексной борьбы, в которой для многих партизан немцы были далеко не единственным противником[794]. Возможно, наиболее серьезная разобщенность между движениями Сопротивления возникла в юго-восточной Европе. В Греции коммунистическое Сопротивление организовало ряд успешных нападений на немецкие узлы связи и к середине 1944 г. доминировало на значительной части гористой и малодоступной области страны. В августе 1943 г. серьезная борьба вспыхнула между основными силами движения и его конкурентом правого крыла во главе с честолюбивым Наполеоном Зервасом, получившим поддержку британцев в противовес коммунистам. Конфликт грозил в конечном счете разгореться в гражданскую войну. Аналогичная ситуация возникла в бывшей Югославии, где партизаны-коммунисты во главе с Тито заручились британской поддержкой, поскольку вели себя активнее, чем сербские националисты под началом Четника. К 1943 г. войска Тито насчитывали приблизительно 20 000 человек. Как в Греции, коммунистам удалось вопреки свирепым репрессиям со стороны немцев занять значительные части страны. Но все же эти два движения Сопротивления провели в борьбе друг с другом не меньше времени, чем в боях против немцев. Тито даже провел переговоры с немцами, предлагая собственные услуги в уничтожении четников, если немецкие войска согласятся приостановить свои операции против партизан; и какое-то время немцы действительно помогали Тито, пока лично не вмешался Гитлер и не запретил эту сделку[795].

За границами Восточного фронта немецкое правление затрещало по швам в течение года после вторжения в Советский Союз. Уже к весне 1942 г. в некоторых частях Польши ситуация начала выходить из-под контроля. Согласно записям в дневнике главного врача больницы Зыгмунта Клюковского грабежи следовали один за другим; партизаны, как отмечал он, повсюду, они забирают продовольствие и убивают людей, работающих на немецкую администрацию. «Выяснить, кто они, практически невозможно, — писал он, — поляки, русские, даже немецкие дезертиры или просто бандиты». Полиция практически сложила руки, оставив попытки вмешаться[796].

Многие партизанские группы были хорошо вооружены и организованы, а ряд польских офицеров даже сформировал регулярные части так называемой Армии Крайовой (т. е. Армии страны). Их ряды пополнили исполненные жажды мести сельские жители, которых выселили из домов и предоставили этническим немцам. Они часто возвращались в свои деревни, чтобы сжечь собственные дома дотла прежде, чем немцы успеют занять их[797]. Армия Крайова (АК) сотрудничала с польским правительством в изгнании, хотя редко учитывала его совет набраться терпения. С января 1943 г. Клюковский посвятил немало страниц своего дневника описанию актов сопротивления и саботажа АК. Некоторые железнодорожные ветки были сделаны совершенно непригодными для транспортного сообщения в результате постоянных подрывов и засад. Деревни с немецкими поселенцами подверглись нападениям, домашний скот угонялся, а любого, кто оказывал сопротивление, избивали либо расстреливали. Местные партизанские лидеры стали народными героями; Клюковский встретился с одним из них и согласился обеспечивать движение медикаментами[798]. После этого его контакты с АК стали более частыми. Под псевдонимом «Подвинский» он снабжал бойцов деньгами, записывал отчеты о событиях в данном районе и действовал в качестве почтальона. Он также оказывал помощь раненым, игнорируя требования немцев о том, чтобы сообщать полиции о любых случаях огнестрельных ранений. Клюковский вел себя предельно осторожно: когда к нему пришли командиры партизанский частей, он заставил их раздеться, «чтобы в случае внезапного появления немцев все выглядело бы как обычное медицинское обследование»[799].

Активизировались также и противоборствующие партизанские группы, особенно те, которые были организованы русскими. Некоторые из них насчитывали до нескольких сотен человек[800]. Партизанское движение вызвало яростную реакцию немецких оккупационных сил, которые брали заложников из числа местных жителей и угрожали публично убивать по десять или двадцать человек за каждого застреленного немецкого солдата. Эту угрозу они неоднократно выполняли, усугубляя общую атмосферу террора и мрачных предчувствий у местного населения[801]. Немецкая и польская вспомогательная полиция оказывались все менее и менее способны как к проведению эффективных операций против отрядов Сопротивления, так и бороться с нарастающим потоком насилия, грабежей и беспорядков. Жестокость правления в Восточной Европе с самого начала восстановила против немцев большинство населения[802]. Аргумент, выдвинутый Альфредом Розенбергом среди других о том, что это является главной причиной распространения партизанского Сопротивления, не оказало должного влияния ни на Гиммлера, ни на армейские чины. Партизанская деятельность еще больше усиливала антисемитизм гражданских администраторов. Один чиновник в Белоруссии в октябре 1942 г. написал, что у евреев, на его взгляд, «очень высокая степень участия в кампании по саботажу и разрушению... В одной из операций среди 223 убитых бандитов выявлено 80 вооруженных евреев». «Я счастлив, — добавил он, — видеть, что из 25 000 евреев, первоначально находящихся на этой территории, осталось всего 500»[803]. В партизанских операциях погибло около 345 000 человек, т.е. примерно 5% всего населения Белоруссии. Согласно некоторым оценкам, за весь период немецкой оккупации участие в партизанском движении в Белоруссии приняли около 283 000 человек[804]. Аналогичные потери были вызваны нацистскими репрессиями в других частях Восточной Европы.

Еврейские партизанские отряды, состоящие из мужчин и женщин, укрывшихся в густых лесах Восточной Европы, спасаясь от пулеметов оперативных частей СС, начали появляться в начале 1942 г.[805] Многие отдельные евреи бежали в леса самостоятельно, но оказались не в состоянии соединиться с партизанами. Часто они подвергались нападению грабителей, оставались без теплой одежды, многие голодали. Их участь была настолько ужасна, что, как писал Зыгмунт Клюковский, «часто случалось так, что евреи сами приходили в полицию и просили, чтобы их застрелили[806]. Сельские жители, сообщал он, часто проявляли враждебность к еврейским партизанам. «Есть много людей, которые видят в евреях не людей, а животных, которые нужно уничтожить»[807]. Однако доля еврейского населения в партизанском движении была высокой. Первая еврейская группа Сопротивления в Восточной Европе была создана двадцатитрехлетним представителем еврейской интеллигенции Аббой Ковнером в Вильно 31 декабря 1941 г. На встрече 150 представителей молодежи, замаскированной под вечеринку в канун Нового года, Ковнер зачитал манифест, в котором, с учетом массовых расстрелов и убийств с лета предыдущего года, он заявил: «Гитлер планирует уничтожить всех евреев Европы... Мы не позволим вести себя, словно стадо овец, на бойню»[808]. К началу 1942 г. еще одна группа была создана четырьмя братьями Бельски, сельскими жителями Белоруссии, родители которых были убиты немцами в декабре 1941 г. Устроив партизанский лагерь глубоко в лесу, братья наладили сложную систему поставок оружия; в отряд вступили и другие евреи; к концу войны численность партизанского отряда достигла 1500. Многие евреи в индивидуальном порядке вступали в местные партизанские части, во главе которых стояли коммунисты[809].

Новый порядок в Европе начинал трещать по швам. Его первоначальная цель в создании широкой сферы экономического и политического сотрудничества постепенно поблекла на фоне мрачных реальностей войны. Немецкое правление повсюду ужесточилось. Казни, массовые расстрелы, убежденность в том, что террор — единственный способ борьбы с Сопротивлением, — все это постепенно вытеснило неофициальные механизмы сотрудничества с местным населением. Режимы, дружественные к Третьему рейху, от Виши до Венгрии, дистанцировались от Германии либо потеряли автономию и следовали тому же образцу репрессий, который подрывал немецкий контроль в непосредственно оккупированных Германией странах. Ненасытные требования немецкой военной экономики относительно трудовых и материальных ресурсов и безжалостная эксплуатации подчиненных экономических систем приводили к тому, что все больше молодежи вступало в движение Сопротивления. Усилия и призывы подпольных организаций к неподчинению, саботажу, забастовкам и убийствам оккупантов встречали еще более суровые репрессии, порождая в свою очередь дальнейшее отчуждение населения оккупированных стран и дальнейший подъем движения Сопротивления. И все же такой цикл насилия являлся также отражением в целом ухудшающегося военного положения Германии, которое начало ощущаться с 1943 г. Первоначальная вера в то, что не существует никакой альтернативы доминирующей роли фашистской Германии в Европе, начинала таять. В основе готовности европейцев к сопротивлению лежало стойкое ощущение того, что Гитлер может, в конце концов, проиграть войну. Поворотным пунктом в таком восприятии послужило одно единственное сражение, которое больше, чем любое другое, показало, что немецкие вооруженные силы все-таки могут быть побеждены: битва за СТАЛИНГРАД.

Тотальная война

Расширение нацистской программы истребления в 1942 г. было связано с тем, что немецкие вооруженные силы снова перешли в наступление. Безусловно, поражение немецкой армии перед Москвой означало, что вера Гитлера в недолговечность сталинского режима в СССР оказалась несостоятельной. Операция «Барбаросса» оказалась несостоятельной в плане достижения целей, которые перед ней были поставлены в многообещающие дни в июне 1941 г. Но в декабре, перед Москвой, Красная Армия перешла в наступление и вынудила немецкие армии отступить. Как написал один немецкий офицер своему брату: «Русские защищаются с храбростью и упорством, которые доктор Геббельс характеризует как «животные»; это стоит нам нашей же крови, как и при каждом отражении атаки». «Очевидно, — продолжал он с сарказмом, выдававшем растущее уважение немецких войск к Красной Армии и столь же широко распространенное презрение к Геббельсу среди офицеров, — истинная храбрость и подлинный героизм начинаются только в Западной Европе и в центре этой части света»[810].

Сильнейшие морозы, а затем весеннее таяние снегов, превратившее землю в непроходимое месиво, до мая 1942 г. делали невероятно трудной любую новую кампанию. В этот момент, воодушевленный победой над немцами перед Москвой, Сталин приказал осуществить ряд контрнаступлений. Его уверенность укреплялась тем, что заводы и фабрики, перемещенные на Урал и в Закавказье, начали производить значительное количество военной техники, боеприпасов и снаряжения — 4500 танков, 3000 самолетов, 14 000 пушек и более 50 000 минометов к началу весенней кампании в мае 1942 г. За лето и осень 1942 г. красноармейское командование экспериментировало с различными способами развертывания новых танков при поддержке пехоты и артиллерии, с учетом допущенных ранее ошибок[811]. Но первые контратаки русских оказались такими же провальными, как и боевые столкновения осени предыдущего года. Массированные атаки на немецкие позиции под Ленинградом не привели к снятию осады, попытка наступления на центральном направлении также потерпела неудачу, на юге немцы удачно выдержали неоднократный натиск русских. Под Харьковом крупномасштабное советское наступление в мае 1942 г. завершилось гибелью более 100 000 красноармейцев; при этом вдвое больше попало в плен. Советские командиры серьезно недооценили немецкие силы в этом регионе и, кроме того, не смогли добиться превосходства в воздухе. Тем временем фельдмаршал Федор фон Бок, вернувшийся из отпуска по болезни 20 января в качестве командующего группой армий «Юг», решил, что лучший способ обороны — наступление, и провел длительную и, в конечном итоге, успешную кампанию в Крыму. Но все это время он прекрасно осознавал зыбкость немецких оборонительных линий и хроническую усталость войск, озабоченно заметив, что «они пробивались с большими трудностями и значительными потерями»[812]. После одной из крупных побед немцы заняли Воронеж. Казалось, положение улучшается. «Я видел своими собственными глазами, — писал немецкий солдат Ганс-Альберт Гизе, уроженец одного из сел на севере Германии, — как наши танки вдребезги разбивают русского колосса. Просто немецкий солдат лучше во всех отношениях. Я также думаю, что в этом году все закончится»[813].

Но этому не суждено было случиться. Гитлер посчитал, что после Воронежа фон Бок слишком тянет время и осторожничает, дав возможность советским дивизиям избежать окружения и уничтожения. Бок был озабочен тем, что его войска измотаны бесконечными боями. Однако Гитлер отказывался это слушать. 15 июля 1942 г. он освободил Бока от командования, назначив на его место генерал-полковника Максимилиана фон Вейхса[814]. Огорченный фон Бок остаток войны провел фактически в отставке, пытаясь оправдать свои действия под Воронежем и тщетно рассчитывая на свое восстановление на прежнем посту. Тем временем 16 июля 1942 г. с целью лично возглавить операцию Гитлер переместил свою штаб-квартиру под Винницу, в новый центр с кодовым названием «Оборотень». Самого фюрера, его секретарей, персонал и оборудование переправили из Восточной Пруссии на шестнадцати самолетах. Три с половиной месяца им пришлось провести в сырых хижинах, в условиях невыносимой жары и под полчищами назойливых комаров. Здесь же разместился оперативный штаб Верховного командования армии[815]. Главной целью немецкого наступления летом являлся Кавказ с его богатыми месторождениями нефти. Нехватка топлива сыграла существенную роль в разгроме немецких войск под Москвой зимой прошлого года. Со свойственным для себя преувеличением Гитлер предупредил, что, если кавказские нефтяные месторождения не будут захвачены в течение трех месяцев, Германия проиграет войну. Ранее разделив группу армий «Юг» на две — северную («А») и южную («Б»), он теперь приказал, чтобы эта группа отрезала силы противника вокруг Ростова-на-Дону и затем двигалась через Кавказ, захватив восточное побережье Черного моря с проникновением в Чечню и Азербайджан (Баку), на Каспийском море; т.е. обе области, богатые нефтью. Группа армий «Б» должна была взять Сталинград и спешить на Каспий через Астрахань в низовья Волги. Разделение группы армий и приказ о ведении двух наступлений одновременно, с отправкой нескольких дивизий на север, в помощь войскам, осаждающим Ленинград, отразило прежнюю недооценку Гитлером советской армии. Начальник Генерального штаба армии Франц Гальдер был в отчаянии; его настроение не могло улучшиться от осознания явной недооценки и даже презрения фюрера к руководству вермахта[816].

Но какие бы мысли немецкие генералы ни держали у себя в голове, им все же приходилось, скрепя сердце, соглашаться с планами Гитлера. Кампания началась с наступления армейской группы на Крым, в котором фельдмаршал Эрих фон Манштейн разбил двадцать одну дивизию Красной Армии; при этом погибло или попало в плен 200 000 из 300 000 советских солдат. Командование Красной Армии слишком поздно осознало, что немцы, по крайней мере на время, оставили планы по захвату Москвы и концентрировали все усилия на юге. Главный город Крыма, Севастополь, оказал жесткое сопротивление, но пал после месячной осады. При этом в плен попало до 900 000 красноармейцев. Эта операция, однако, обошлась немецкой армии почти в 100 000 убитыми, и когда немецкие, венгерские, итальянские и румынские войска двинулись на юг, они обнаружили, что русские начали применять новую тактику. Вместо того чтобы сражаться за каждый квадратный метр до самого окружения или гибели, русские армии, с согласия Сталина, провели ряд тактических отступлений, в результате которых немцам не достались огромные количества военнопленных, на которые они так рассчитывали. В трех крупномасштабных сражениях они захватили от 100 000 до 200 000 человек, т.е. намного меньше, чем прежде. Группа армий «А» захватила месторождения нефти в Майкопе, но очистительные заводы были разрушены отступающими русскими частями. Чтобы отметить успех наступления, горные егеря из Австрии совершили восхождение на гору Эльбрус (5630 м над уровнем моря), самую высокую горную вершину на Кавказе, и водрузили там немецкий флаг. Гитлер пришел в ярость, когда узнал об этом и понял, насколько военные отклонились от реальных целей проводимой кампании. «Мне часто приходилось видеть разъяренного фюрера, — писал позднее Альберт Шпеер, — но редко его гнев становился таким, как в тот день, когда было получено это сообщение». Он назвал их «сумасшедшими альпинистами, которые предстанут перед военным судом... В разгар войны они преследуют свои собственные интересы и занимаются каким-то идиотским хобби», — с негодованием воскликнул он[817]. В его реакции читалась нервозность и переживания по поводу наступления, которое оказалось полностью оправданным.

На севере СССР Ленинград (Санкт-Петербург) был с 8 сентября 1941 г. окружен немецкими войсками. С населением более чем в 3 миллиона человек в городе и пригородах ситуация вскоре чрезвычайно осложнилась, поскольку поставки продовольствия почти прекратились. Вскоре начался голод, жителям приходилось есть кошек, собак, крыс. Происходили даже эпизоды каннибализма. Зыбкая связь с остальной частью страны поддерживалась через лед Ладожского озера, однако «Дорога жизни» не могла обеспечить население необходимым количеством продовольствия, даже с учетом его жесточайшего нормирования. За первую зиму блокады зафиксировано 886 арестов за каннибализм. 440 000 человек были эвакуированы, но, согласно немецким оценкам, зимой 1941—1942 гг. миллион жителей умерли от холода и недоедания. Ситуация в городе улучшилась в 1942 г., когда повсеместно стали выращивать овощи и запасаться ими на ближайшую зиму, еще полмиллиона человек было эвакуировано на «Большую землю», а через Ладожское озеро начались массированные поставки боеприпасов и снаряжения. По дну озера был проложен новый трубопровод, и по нему в осажденный город переправляли мазут для отопления. 160 боевых самолетов немецких ВВС были потеряны в тщетной попытке разбомбить этот канал связи, в то время как многочисленные бомбардировочные налеты на сам город нанесли ему немало ущерба, но оказались не в состоянии сломить дух оставшихся жителей и защитников. Ленинградцам наконец немного повезло: зима 1942—1943 гг. оказалась намного мягче, чем в предыдущий год. Морозы наступили поздно, в середине ноября. Когда все вокруг стало замерзать, город все-таки выстоял вопреки немецкой осаде[818].

Намного южнее контратака советских войск на город Ржев в августе 1942 г. грозила для группы армий «Центр» серьезными потерями. Гальдер попросил Гитлера разрешить отступление к более укрепленной и надежной линии обороны. «Вы всегда приходите сюда с одним и тем же предложением — об отступлении!» — кричал Гитлер на своего начальника генерального штаба сухопутных войск. И заметил, что он, Гальдер, ведет себя недостаточно жестко, как того требует обстановка. Тогда Гальдер не сдержался. Он ответил, что жесткости ему не занимать. «Но там, в России, наши храбрые мушкетеры и лейтенанты гибнут тысячами и тысячами как бесполезные жертвы в безнадежной ситуации; и все потому, что их командирам не разрешают принять единственное разумное решение; у них просто связаны руки!»[819] В боях под Ржевом Ганс Мейер-Велькер обратил внимание на тревожное улучшение советской тактики. Теперь русские начали согласовывать действия танковых частей, пехоты и авиации, в чем раньше преуспеть не могли. Красноармейские части гораздо лучше, чем немецкие, приспособлены к чрезвычайным метеорологическим условиями, думал он. «Мы поражены, — написал он в апреле 1942 г., — тем, на что способны русские в этой грязи!»[820]«Колонны нашей техники, — написал один офицер, — безнадежно вязнут в этой трясине совершенно непостижимых дорог, и дальнейшие поставки организовать очень трудно»[821]. В таких условиях немецкая бронетехника часто оказывалась бесполезной. Ну, а летом немецким солдатам противостояла 40-градусная жара и облака густой пыли от продвижения моторизованных колонн. «Дороги, — писал тот же офицер своему брату, — окутаны густым облаком пыли, через которую приходится пробиваться людям и животным: эта пыль чрезвычайно вредна для глаз. Она часто циркулирует в виде столбов, которые сопровождают наши колонны, лишая возможности видеть что-нибудь в течение многих минут»[822].

Сгорая от нетерпения или, возможно, не осознавая таких трудностей, Гитлер требовал, чтобы генералы гнали войска в наступление. «Сегодняшние совещания с фюрером, — в отчаянии написал Гальдер в конце августа 1942 г., — были в очередной раз отмечены серьезными обвинениями в адрес высшего армейского руководства. Генералы обвиняются в интеллектуальном высокомерии, неисправимости и неспособности признать основную идею фюрера»[823]. 24 сентября 1942 г. Гитлер наконец отстранил Гальдера от должности, сказав прямо в лицо, что тот потерял мужество. На смену Гальдеру пришел генерал-майор Курт Цейтлер, ранее отвечавший за береговую оборону на Западе. Убежденный нацист, Цейтлер начал свою работу в новой должности с того, что потребовал, чтобы все члены армейского Генерального штаба вновь подтвердили веру в фюрера — ту, которую, очевидно, давно потерял Гальдер. К концу 1942 г. было подсчитано, что на Восточном фронте убиты, ранены, демобилизованы или взяты в плен полтора миллиона солдат и офицеров различных национальностей, т.е. почти половина личного состава первоначальной армии вторжения. Потери убитыми составили 327 000 человек[824]. Восполнять эти потери становилось все труднее и труднее. Восточная кампания явно застопорилась. В попытке выйти из тупика немецкие войска двинулись на Сталинград — не только главный промышленный центр и ключевой пункт распределения поставок с Кавказа и обратно, но также город, название которого было символичным для обеих сторон; город, которому в ближайшие месяцы суждено было приобрести значение, далеко выходящее за рамки чисто военной ситуации[825].

В ясный теплый день 24 августа 1942 г. молодой летчик-истребитель граф Генрих фон Эйнзидель, правнук знаменитого канцлера Отто фон Бисмарка по материнской линии, в поисках противника пролетал над Сталинградом. «Степи укрыл легкий туман, — написал он потом, — а я кружил высоко в небе в своем Me. 109. Глаза мои пытливо изучали горизонт, расплывающийся в бесформенном тумане. Небо, степь, реки и озера, смутно различимые вдали, мирно покоились, напоминая о вечности». Эйнзидель, которому только что исполнился двадцать один год, являлся воплощением романтического образа летчика-истребителя, рыцаря воздуха, который привлекал молодых, вроде него, аристократов к этому роду войск. Возбуждение от предстоящей схватки намного перевешивало сомнения по поводу справедливости этой войны. И все же его рассказ свидетельствует о явном численном превосходстве русских ВВС, против которых храбрость и опыт в конечном итоге оказывались бесполезными. В своем дневнике Эйнзидель написал:

Заметив над собой группу советских истребителей, Эйнзидель вышел из пике и бросился к ним. «Любовь к погоне, — признался он, — и чувство безразличия — вот все мои ощущения на тот момент». Заложив крутой вираж, он подстроился за одним из истребителей и сбил его. Безрассудный поступок. «Когда я обернулся в поисках русских истребителей, — написал он потом своем дневнике, — то увидел их сверкающие пулеметы в восьмидесяти ярдах позади себя. После ужасного взрыва я почувствовал тяжелый удар по ноге. Я крутил свой “Мессершмитт” и заставил машину совершить крутой подъем. От русских удалось оторваться». Но самолет Эйнзиделя получил серьезнейшие повреждения, пулеметы были выведены из строя, и он с трудом вернулся на базу[827]. Подобные инциденты происходили под Сталинградом ежедневно в течение конца лета и осени 1942 г. и неизбежно приводили к потерям. Старшие офицеры неодобрительно относились к подобным индивидуальным спектаклям, которые, по их словам, являлись лишь пустой тратой топлива. С того времени соединение, в котором служил Эйнзидель, получило приказ поддерживать немецкую пехоту и избегать столкновений с советскими истребителями. Такие бои были заранее обречены на проигрыш. «Неисправности и поломки, связанные с повреждениями, полученными в воздушных боях, достигли неимоверных пропорций... В группе истребителей из сорока двух машин редко случалось, чтобы пригодными к полетам было хотя бы десять». Преимущество противника было несопоставимым. 30 августа, когда истребитель Эйнзиделя пролетал низко над линиями русских, пуля пробила радиатор системы охлаждения, и он совершил аварийную посадку. Эйнзидель чудом остался невредим. Но советские солдаты подоспели быстро. Перед отправкой на допрос у Эйнзиделя отобрали все его личные вещи[828].

Как отмечал Эйнзидель, немецкие самолеты были не в состоянии достичь полного превосходства в воздухе; с той же быстротой, с какой Советы теряли самолеты, сбиваемые немецкими воздушными асами, они перебрасывали подкрепления в зону боевых действий с других фронтов. И все-таки, с другой стороны, советские воздушные силы пока не достигли доминирующего положения. В течение весны и лета 1942 г., в то время как немецкие летчики продолжали сражаться с советскими за превосходство в воздухе, немецкие наземные войска группы армий «Б» настойчиво двигались на Сталинград — к воротам в низовья Волги и Каспийского моря. Москву или Ленинград немцы пока были взять не в состоянии. Поэтому для Гитлера, в частности, было тем более важно захватить или разрушить Сталинград. 23 августа 1942 г. немецкие самолеты, волна за волной, непрерывно бомбили город, вызвав многочисленные разрушения и жертвы. В то же время немецкие танки двигались вперед, фактически не встретив сопротивления, и на севере достигли Волги. Бомбардировки продолжались теперь уже при поддержке немецкой артиллерии, и Сталин разрешил начать эвакуации гражданского населения из города, который быстро превратился в непригодные для жилья руины. 12 сентября 1942 г. части 6-й немецкой армии генерала Фридриха Паулюса при поддержке 4-й бронетанковой армии генерала Германа Гота вошли в Сталинград. Казалось, город падет через несколько недель. Но немецкий командующий в некотором отношении менее идеально подходил для выполнения задачи по взятию города. Ранее Паулюс был заместителем начальника Генерального штаба. Большую часть карьеры, включая годы Первой мировой войны, он провел на штабных должностях и почти не имел боевого опыта. В данной ситуации он почти во всем полагался на Гитлера, внушавшего ему благоговейный страх. 12 сентября, когда немецкие войска входили в город, Паулюс находился на совещании с фюрером в Виннице. Захват Сталинграда, по мнению обоих, даст немецким войскам возможность овладеть всей областью Дона и Волги. У Красной Армии больше не останется ресурсов; она потерпит крах, и немцы смогут беспрепятственно направить усилия на захват Кавказа. Город, по заверениям Паулюса, будет захвачен в считаные недели[829]. После этого, как уже решил Гитлер, все взрослое население мужского пола будет уничтожено, а женщины и дети — депортированы[830].

К 30 сентября 1942 г. войска Паулюса захватили около двух третей города, побуждая Гитлера публично объявить, что Сталинград вот-вот падет. Речь Гитлера серьезно укрепила веру немецких солдат в окончательную победу. «Грандиозная речь фюрера, — писал 3 октября 1942 г. Альберт Нойхаус со сталинградского фронта своей жене, — лишь укрепила нашу веру в него еще на 100%»[831]. Но одни только речи не могли сломить советское сопротивление, независимо от того, какое влияние они оказывали на боевой дух немцев. Старшие генералы, включая Паулюса и его начальника Вейхса, а также Цейтлера, преемника Гальдера, наперебой советовали Гитлеру приказать войскам отойти, опасаясь огромных потерь, которые они неизбежно понесут в изматывающих уличных боях. Но для Гитлера символическая важность Сталинграда теперь намного перевешивала любые практические рассуждения. 6 октября 1942 г. он вновь подтвердил, что город должен быть непременно взят[832]. Подобные же размышления господствовали и в стане противника. После года почти непрерывных поражений Сталин решил бросить на защиту города как можно больше ресурсов. Город носил его имя, и в случае падения это нанесло бы тяжелейший психологический удар. В то же время, чувствуя себя обессиленным поражениями предыдущих месяцев, он решил предоставить свободу действий по организации военной кампании на юге начальнику Генерального штаба генералу Александру Василевскому и Георгию Жукову, генералу, за год до этого остановившему немецкие войска под Москвой. Командование силами Красной Армии непосредственно в городе было поручено генералу Василию Чуйкову, энергичному кадровому военному, которому на тот момент было немногим больше сорока. Карьера у Чуйкова была довольно пестрой; после поражения его 9-й армии от финнов в Зимней войне 1940 г. он был с позором отослан в Китай в качестве советского военного атташе. Сталинград, куда Чуйков был направлен в качестве командующего 62-й армии, стал для него шансом реабилитироваться. Чуйков понял, что должен «защитить город или умереть». Так он и заявил занимавшему тогда пост комиссара и одновременно члена Военного совета Никите Хрущеву. На каждой переправе он расставил вооруженную милицию и политработников, чтобы перехватывать дезертиров и расстреливать их на месте. Знаменитый приказ «Ни шагу назад!» исключал саму возможность отступления[833].

Немецкая авиация и артиллерия продолжали атаковать занятую Советами часть Сталинграда, но руины города обеспечили советским войскам практически идеальные условия для обороны. Окапываясь за кучами щебня, живя в подвалах и расставив снайперов на верхних этажах полууничтоженных квартирных блоков, русские заманивали продвигающиеся немецкие войска в засады, раскалывали их массированные атаки и перенаправляли их в переулки, где обстреливали из замаскированных пулеметов, противотанковых пушек и орудий. Под покровом темноты они заложили тысячи мин, по ночам бомбили немецкие позиции, устраивали мины-ловушки, убивающие немецких солдат, когда те заходили в дома. Чуйков сформировал пулеметные расчеты и распорядился о поставке в город ручных гранат[834]. Часто завязывались рукопашные бои с применением штыков и кинжалов. Эта битва быстро обрела характер войны до полного уничтожения. Непрекращаюшиеся, упорные бои увеличивали потери; кроме того, многие немецкие солдаты страдали от болезней. Их письма домой были полны горького разочарования, второе подряд Рождество они вынуждены были проводить в боевой обстановке. Несмотря на военную цензуру, многие такие письма были весьма откровенны. «У меня осталось лишь одно большое желание, — писал один из солдат домой 4 декабря 1942 г., — чтобы все это дерьмо поскорее закончилось. Мы все здесь подавлены»[835]. Но прорыв советских войск произошел как раз в тылу войск Паулюса, а не в самом городе. Жуков и Василевский убедили Сталина доставить сюда и обучить большие количества свежих войск, полностью оснащенных танками и артиллерией, и попытаться организовать крупную операцию по окружению немецкой группировки. Советский Союз к тому времени уже производил более 2000 танков в месяц, а Германия — всего 500. К октябрю 1942 г. для проведения операции в Красной Армии было сформировано пять новых танковых армий и пятнадцать танковых корпусов. К началу ноября 1942 г. более миллиона солдат было подготовлено для массированного наступления на линии Паулюса[836].

Свой шанс Жуков и Василевский увидели тогда, когда начальник Паулюса, генерал Максимилиан фон Вейхс, командующий группой армий «Б», решил помочь Паулюсу сконцентрировать все силы непосредственно на взятии города. Румынским войскам предстояло принять приблизительно половину немецких позиций на западе Сталинграда, высвободив немецкие силы для непосредственной атаки города. О них он больше думал как об арьергарде. Но Жуков знал о неважной боевой репутации румын и итальянцев, которые были дислоцированы рядом с ними на северо-западе. Он выдвинул два бронекорпуса и четыре полевые армии против румын и итальянцев к северо-западу от бронетанковых сил Гота, и еще два танковых корпуса — против румынских частей на юго-востоке, с противоположной стороны от немецких танковых частей. Во всем соблюдалась строгая секретность, радиокорреспонденция была сведена к минимуму, передвижение войск и танков производилось ночью, а днем они тщательно маскировались. Паулюс был не в состоянии укрепить оборону, предпочитая держать танки поближе к городу, где от них было мало пользы. 19 ноября 1942 г. все приготовления были наконец закончены, и при благоприятных погодных условиях свежие советские войска нанесли удар по румынским позициям почти в 100 милях к западу от города. Рано утром 3500 орудий и тяжелых минометов открыли огонь, расчищая путь для будущего наступления танков и пехоты. Румынские части оказались совершенно неподготовленными, им не хватало противотанковых пушек, и вообще они были застигнуты врасплох. После первого натиска румынские солдаты бросились в бегство. Паулюс отреагировал слишком медленно, и когда он, в конечном итоге, отправил танки, чтобы попытаться укрепить румынские позиции, было слишком поздно. Они не могли преградить путь сокрушительным колоннам Т-34, мощным потоком вливающимся в образовавшийся разрыв[837].

Вскоре мощное советское наступление заставило и немецкие войска прижаться к городу. Ни один из немецких генералов не ожидал от русских атаки подобной силы, и лишь спустя некоторое время они поняли: происходящее с ними являло собой пример классического окружения. Таким образом, они оказались не в состоянии перебросить войска, чтобы помешать встрече советских танковых колонн, двигающихся с противоположных сторон. 23 ноября 1942 г. две танковые колонны встретились у Калача, полностью отрезав войска Паулюса от тылов и заблокировав танки Гота вне кольца окружения. Имея под началом двадцать дивизий, в т.ч. шесть моторизованных, и почти четверть миллиона солдат, Паулюс вначале хотел пробиться на запад. Но у него не было выработано четкого плана, и он снова начал медлить. Идея о прорыве означала бы отступление и отказ от мысли захватить Сталинград, а Гитлер ни за что не желал давать на это свою санкцию, потому что уже публично объявил, что Сталинград будет взят[838]. В Бергхофе Шпеер сообщил ему в ноябре 1942 г., конфиденциально пожаловавшись, что генералы постоянно переоценивают силу русских, которые, как он считает, уже давно израсходовали последние резервы и скоро вымотаются[839].

Поверив в это, Гитлер тут же сформировал силы освобождения под началом фельдмаршала фон Манштейна и генерала Гота. Вера Манштейна в то, что он может преуспеть в этом и прорвать окружение, лишь укрепила Гитлера в его решимости не позволить Паулюсу отступать. 28 ноября 1942 г. Манштейн направил телеграмму осажденным войскам: «Держитесь — и я вытащу вас оттуда. Манштейн». «Это произвело на нас впечатление! — воскликнул один немецкий лейтенант, находящийся в Сталинградском котле. — Это дороже целого состава боеприпасов и эскадрильи “Юнкерсов”, набитых продовольствием!»[840]

12 декабря 1942 г. силы Манштейна, две пехотные дивизии, вместе с тремя бронетанковыми дивизиями, под командованием Гота стали наступать на части Красной Армии с юга. В ответ Жуков нанес удар по итальянской 8-й армии на северо-западном направлении, смял ее части и оттеснил на юг, отрезав силы Манштейна от тыла. К 19 декабря 1942 г. немецкие силы подкрепления были остановлены на расстоянии около 50 километров от тыловых позиций Паулюса. Девять дней спустя они были фактически окружены, и Манштейн был вынужден позволить Готу отвести войска. Операция по деблокированию потерпела неудачу. Паулюсу ничего не оставалось, кроме как предпринять попытку прорыва, о чем Манштейн и доложил Гитлеру 23 декабря. Но так как это попахивало отказом от штурма Сталинграда, Гитлер отказался. Но Паулюс проинформировал фюрера о том, что у 6-й армии топлива для танков и другой бронетехники хватит лишь на 20—25 километров. Геринг пообещал ежедневно перебрасывать по воздуху до 300 тонн грузов, необходимых для поддержания боеспособности армии Паулюса. На практике же оказалось, что объем ежедневных поставок грузов, как правило, не превышал 90 тонн, и только благодаря личному вмешательству Гитлера удалось повысить объем не более чем до 120 тонн ежедневно, да и то лишь в течение приблизительно трех недель. Самолеты едва приземлялись и взлетали в условиях сильных снегопадов, а временные аэродромы постоянно атаковали русские[841]. Объем поставок непрерывно снижался, и положение немецких войск в Сталинграде день ото дня становилось все серьезнее, по сути, им приходилось просто бороться за выживание. Условия проживания для большинства были крайне тяжелыми — солдаты жили в подвалах, в подземных бункерах или в стрелковых ячейках под открытым небом, которые они пытались прикрыть досками, бревнами или кирпичом. Иногда они даже пытались создать в этих временных жилищах подобие домашнего уюта. Вот что писал один солдат своей жене 20 декабря 1942 г.:

В землянках, подобных описанной выше, немецкие солдаты сидели в ожидании атак русских. Боеприпасы и еду приходилось экономить[843]. К Рождеству над армией Паулюса уже маячил зловещий призрак окружения. И в преддверии праздника солдаты уже не сдерживали эмоций в письмах на родину — таким жутким контрастом с тем, что происходило дома, были эти дни в Сталинграде. Они зажигали свечи, мастерили елочные украшения. Весьма типично письмо одного молодого офицера своей матери 27 декабря 1942 г.:

Солдаты и офицеры с удовольствием слушали германское радио, в особенности музыкальные программы, они наизусть знали популярные шлягеры тех времен и потом сами исполняли их под аккомпанемент губных гармошек. Письма домой были для них отдушиной, мысль о возвращении в Германию, к своим семьям помогала выжить в окружавшем их кошмаре. Почти 3 миллиона писем пробивались из окруженной 6-й армии в Германии за два месяца котла, часть из них затерялась в пути или их авторы просто не успели их отправить, погибнув или попав в плен к русским[845].

В эту зиму 1942/43 гг. войска уже не мерзли без теплого обмундирования, как предыдущей зимой. «Между прочим, — писал Ганс Михель из Сталинграда 5 ноября 1942 г., — нас неплохо снабдили зимними вещами; мне досталась пара носков, прекрасный шерстяной шарф, два свитера, теплое нижнее белье и т.д. Все вещи — из чистой шерсти. Вы бы хохотали до упаду, если бы видели, как выглядят некоторые из нас — кое-кто не гнушается нацеплять и бабские тряпки: лишь бы теплее было». Тем, кому приходилось стоять на посту или в охранении, выдавали меховую обувь и тулупы. Ветераны Московской кампании также отметили, что эта зима выдалась не такая холодная, как прошлая[846]. Впрочем, надетая в несколько слоев одежда была идеальным местом для размножения вшей. «Красный свитер, который ты мне прислала, — сообщал один солдат жене 5 ноября 1942 г., — жутко привлекает вшей; я уже поймал их столько, что и со счета сбился...» Другой писал, что «...уже изловил не одну их тысячу». Некоторые пытались представить все проблемы шутливо («можно сказать, у всех здесь свой небольшой зоопарк», — язвительно заметил один), но в конечном счете физические раздражители и связанный с ними дискомфорт вносили свою лепту в растущую деморализацию немецких войск. «От них с ума можно сойти, — признавался один пехотинец 28 декабря 1942 г. — Уснуть от них невозможно... Постепенно проникаешься отвращением к себе. Нет никакой возможности вымыться, как подобает, и сменить нижнее белье». «Окаянные вши, — жаловался другой солдат 2 января 1943 г., — они живьем тебя сжирают. Скоро с костями слопают»[847].

Но куда хуже ощущалась, однако, постоянная и возраставшая нехватка пищи, ослаблявшая сопротивление холоду, невзирая на теплое обмундирование. «Чаще всего приходится прокармливать себя самим — питаемся кониной, — писал один немецкий солдат 31 декабря 1942 г., — я уже даже сырую попробовал — так хотелось жрать». «За несколько дней съели всех лошадей, — сообщал штабной офицер Гельмут Гроскурт 14 января 1943 г., с горечью добавляя: — На десятом году нашей славной эпохи мы оказались перед одной из самых страшных катастроф в истории»[848]. «Хотя я дошел до точки, — писал другой солдат в тот же самый день, — не могу спать ночью — перед глазами торты, пироги... Иногда молюсь, а временами проклинаю свою судьбу. В любом случае, все это бессмысленно»[849]. «Я вешу килограммов 50, наверное. Кожа да кости, живой труп», — рассказывал другой 10 января 1943 г.[850]К этому времени погода резко ухудшились, и ослабленные войска уже были неспособны сопротивляться холоду. Никакие сражения в таких условиях просто невозможны, боевой дух непрерывно падал. «Ты — просто инвалид, калека... Мы все отупели от отчаянья»[851]. «Организм постепенно теряет способность противостоять холоду и инфекциям, — отмечал в письме домой 15 января 1943 г. солдат, — без полноценного питания долго не протянешь. Мы уже 2 месяца в таком положении, и к лучшему ничего не меняется. Никогда в жизни не испытывал таких мук от голода, как сейчас»[852]. Один молодой солдат сообщал, что в его роте выдали одну-единственную буханку хлеба на шестерых человек, и так уже четвертый день. «Дорогая мамочка... Я еле на ногах стою, и другие тоже, все из-за голода, один из наших товарищей даже умер, он на марше несколько раз падал в обморок, а потом умер от переохлаждения»[853]. 28 января 1943 г. поступил приказ оставлять всех больных и раненых умирать. Иными словами, немецкие войска на себе испытывали участь истребляемых Гитлером славян[854].

Даже вера в Гитлера понемногу улетучивалась. «Никто из нас пока что не потерял надежды, — написал офицер граф Хейон Витцбум 20 января 1943 г., — что фюрер отыщет способ сохранить здесь тысячи жизней, но, увы, мы уже не раз горько в этом разочаровывались»[855]. Однако на исходе было не только продовольствие, но и боеприпасы. «Русские, — сетовал один солдат 17 января 1943 г., — изготовляют вооружения из расчета на холодную зиму: возьмите что угодно — артиллерийские орудия, гранатометы, “Катюши”, самолеты. Они круглые сутки непрерывно атакуют нас, а нам приходится беречь каждый патрон, потому что по-другому нельзя. Как же это мучительно — сидеть и не иметь возможности ответить противнику огнем»[856]. Солдаты понемногу стали задумываться, а не лучше ли просто сдаться в плен, чем продолжать безнадежную борьбу, хотя, как 20 января 1943 г. заметил один солдат, «если бы речь шла о французах, американцах, англичанах, об этом еще можно было говорить, но сдаться русским! Нет, уж лучше пулю в лоб!» «Если все станет совсем плохо, моя любимая, — писал другой солдат своей жене, — не думай, что я сдамся в плен». Как и многие другие, он в письмах загодя прощался с близкими[857]. Очень много писем вскрывались цензорами службы безопасности СС в Германии, уже перед доставкой их адресатам с целью выяснения реальной картины состояния боевого духа солдат и офицеров 6-й армии. Уже в середине января 1943 г. в секретных донесениях службы безопасности СС отмечалось, что население перестало верить исходившей из Берлина пропаганде. Единственным надежным источником информации были письма с фронта. «Положение на Восточном фронте в настоящее время расценивается большей частью населения куда серьезнее, чем всего неделю назад; это объясняется в первую очередь тем, что доставляемые в Германию письма с фронта становятся источником обеспокоенности населения»[858].

Тем временем 16 января 1943 г. войска под командованием маршала Константина Рокоссовского, опытного офицера, пережившего на себе ужас сталинских чисток 1930-х гг., освобожденный из лагеря и полностью восстановленный в должности в 1940 г., продвигаясь через кольцо окружения с запада на восток, овладели последним аэродромом. Бомбардировки с воздуха, артиллерийский огонь и танки при поддержке пехоты смяли слабую оборону немцев. На южном участке румынские войска спасались бегством, в результате чего в линии обороны возникла огромная брешь, через которую части Советской Армии, включая танки Т-34, атаковали агонизировавшие немецкие войска. Усилились морозы, отступая, многие немецкие солдаты погибли от недоедания и переохлаждения. Оставшиеся в живых тащили на санях раненых по обледенелым дорогам, обочины которых были усеяны брошенным или вышедшим из строя военным снаряжением. На нескольких участках Сталинградского фронта немцы попытались атаковать, но вскоре были оттеснены в руины города, где в размещенных в подвалах зданий временных госпиталях скопилось до 20 000 раненых, а улицы были забиты штабелями замерзших трупов. Перевязочные материалы и медикаменты закончились, завшивленность личного состава вермахта достигла масштабов эпидемии, справиться с которой не было никакой возможности. Даже те, кто не был госпитализирован, были либо больны, либо ослабли от постоянного недоедания, либо страдали различными степенями обморожений[859].

За восемь дней до этого советское Верховное командование обратилось к Паулюсу с предложение почетной сдачи в плен. К этому времени уже 100 000 немецких солдат и офицеров погибли в ходе сражения за Сталинград. Положение остававшихся немецких войск было безнадежным, в особенности после неудачной попытки деблокирования сил 6-й армии частями Манштейна. Высший командный состав сдавался противнику. Но Гитлер вновь в приказном порядке обязал Паулюса сражаться. Генерал, в свою очередь, издал приказ отражать все атаки русских. 22 января 1943 г. Паулюс в очередной раз попытался объяснить, что единственным разумным выходом была сдача города. Только так можно было спасти оставшиеся войска. Но Гитлер вновь отклонил просьбу командующего. Тем временем успешно наступавшие части Рокоссовского рассекли кольцо окружения надвое, вынудив находившиеся в городе и окрестностях 100 000 немецких солдат отступить и сосредоточиться на относительно небольшой городской территории[860]. Пропагандистский аппарат Геббельса теперь уже помалкивал о «скорой победе». Все чаще и чаще в газетах и выпусках новостей кинохроники и по радио подчеркивался героизм окруженных солдат, ставилась в пример их самоотверженная борьба, невзирая на безнадежность положения. Телеграмма, посланная Паулюсом в ночь на 30 января 1943 г. к 10-й годовщине прихода Гитлера к власти и назначения его рейхсканцлером, утонула в потоке пропагандистских славословий: «В годовщину Вашего прихода к власти 6-армия приветствует своего фюрера. Флаг со свастикой еще реет над Сталинградом. И пусть наша борьба послужит примером нынешнему и будущим поколениям в том, что мы не сдадимся, даже потеряв надежду. Тогда Германия победит. Хайль Гитлер! Генерал-полковник Паулюс»[861]. В тот же самый день Герман Геринг произнес речь, переданную по радио, в которой сравнил 6-ю армию со спартанцами, погибшими, защищая проход в Фермопилах от вторгшихся орд персов. Это, сказал он, «вдохновляющий потомков пример героической борьбы». Все, кто слушал по радио речь Геринга, поняли из нее, что от них ждут героической гибели, как защищавших Фермопилы греков. Для пущей важности Гитлер 30 января 1943 г. присвоил Паулюсу звание фельдмаршала — жест, который было нетрудно понять, своего рода приглашение совершить самоубийство[862].

Однако Паулюс под финал все же воспротивился воле своего фюрера. 31 января 1943 г. вместо акта самоубийства он предпочел сдаться в плен вместе с остатками своих частей, пытавшихся удержать часть Сталинграда. Для принятия капитуляции прибыл Рокоссовский, а также многочисленные фотокорреспонденты, переводчики, сотрудники НКВД, старшие офицеры, включая представителя советского Генштаба маршала Воронова. Бросились в глаза ранняя седина новоиспеченного фельдмаршала — следствие переживаний последних недель и месяцев — и нервный тик. Советские генералы попросили его приказать оставшимся войскам прекратить сопротивление ради предотвращения дальнейшего кровопролития. Но, собрав остатки верности фюреру, Паулюс все же не отдал подобный приказ, и в городе, следуя приказу Гитлера, продолжали сражаться остатки шести дивизий. Но под натиском частей Советской Армии 2 февраля 1943 г. сдались и они. В ходе Сталинградской битвы немцы недосчитались приблизительно 235 000 человек личного состава германских и союзнических частей и соединений, включая и спешившие на помощь Паулюсу силы Манштейна; свыше 200 000 вермахт потерял убитыми. Укутанные в грязное тряпье, завшивленные, небритые и едва передвигавшие ноги 91 000 немецких и союзнических солдат и офицеров бесконечной колонной двинулись в русский плен. Многие тысячи так и не добрались туда. Изголодавшиеся и деморализованные, они погибли по пути в лагеря для военнопленных. Русские оказались совершенно неподготовленными принять и разместить такое количество военнопленных, снабдить их пропитанием, в итоге к середине апреля 1943 г. погибло свыше 55 000 военнопленных. Среди них был и Гельмут Гроскурт, чьи дневники 1939—1940 гг. позволили послевоенным историкам понять суть возникновения оппозиции Гитлеру из числа консервативно настроенных военных. Сам Гельмут Гроскурт сдался в плен 2 января 1943 г., а 7 апреля 1943 г. умер от тифа. В обшей сложности менее 6000 человек, взятых в плен под Сталинградом, после войны сумели вернуться домой в Германию[863].

Невозможно было объяснить поражение такого огромного масштаба. Отступление из Москвы в декабре 1941 г. еще можно было истолковать как временную меру, тактические увертки, на которые возлагались определенные надежды. Но попытки объяснить крах Сталинграда с этих позиций изначально обречены на провал. Окружение и уничтожение целой германской армии никакими пропагандистскими уловками затушевать было нельзя. В узком кругу Гитлер резко осуждал неспособность румынских и итальянских войск, но больше всего он был разъярен тем, что, по его мнению, Паулюс и его штаб проявили недостойную германского офицера трусость, сдавшись в плен русским, а не героически погибнув во славу рейха и фюрера. Еще хуже было то, что русские приступили к интенсивному «перевоспитанию» находившихся в плену солдат и офицеров вермахта, создавая «антифашисткие комитеты» не только из солдат, но и унтер-офицеров и даже офицеров. Разумная политика кнута и пряника принесла плоды — очень многие пленные вступали в них. Были и такие убежденные немецкие националисты, правда, не так уж и много, кто считал Гитлера виновником предстоящего краха Германии и с легким сердцем готов был объединиться в борьбе против него даже с заклятыми врагами — Советами ради спасения своей страны. Часть приспобленцев и лицемеров, в большинстве своем бывших членов НСДАП, проявляли невиданную активность, пытаясь убедить русских в своей приверженности идеям антифашизма. К июлю 1942 г. соответствующие службы НКВД могли рапортовать об определенных успехах и возможности создания организации перевоспитавшихся военнопленных. Так уже в 1943 г. возник «Национальный комитет «Свободная Германия». Молодой летчик Фридрих фон Эйнзидель стал наряду с немногими другими пленными одной из ведущих фигур, тяготевших к коммунистическому крылу организации, состоявшей, в первую очередь, из тех, кто еще до пленения усомнился в непогрешимости идеалов нацизма. Однако наиболее заметной фигурой «Национального комитета «Свободная Германия» стал эксфельдмаршал Фридрих фон Паулюс, которого русским удалось убедить сделать ряд пропагандистских радиопередач на Германию. Радиопередачи, вероятно, возымели эффект, но дело скорее не в этом, а в том, что командир такого уровня перебежал в стан врага, заставило нацистов и в первую очередь Гитлера задуматься над тем, что генералитет не очень-то доверяет своему фюреру и верховному главнокомандующему.

Геббельс начал готовить немцев к дурным вестям еще до капитуляции в Сталинграде. Из всех СМИ совершенно синхронно выплескивались элементы нового мифа: «Они погибли ради того, чтобы жила Германия», — выдал «Фёлькишер беобахтер» в номере за 4 февраля 1943 г. Самопожертвование войск станет моделью для всех немцев будущего. Трудно было, правда, сказать, ради чего они должны приносить себя в жертву. Молодая студентка Лора Вальб, например, принимала навязанный официальной пропагандой имидж «героизма» войск в Сталинграде и необходимость «выстоять». Впрочем, это не помешало ей сделать 3 февраля 1943 г. следующую дневниковую запись: «Сегодня самый черный день для Германии в истории нашей войны»[864]. Находились и люди, высмеивавшие пафосную риторику министерства пропаганды[865]. Служба безопасности СС сообщала об «всеобщем шоке» населения Германии. Люди говорили об огромных потерях, спорили, была ли угроза 6-й армии оценена своевременно:

Некоторые действительно, и это были вынуждены признать составители отчетов, усматривали в Сталинграде «начало конца», и в правительственных учреждениях Берлина поговаривали о «гнетущей атмосфере всеобщего отчаяния»[867]. Во Франконии люди, по слухам, подвергали «резкой критике» армейское командование», спрашивая, почему 6-ю армию не вывели из окружения и не дали ей возможности отступить, пока еще было возможно. Кроме того, «люди, ссылаясь на письма [с фронта], считают, что много солдат погибли исключительно от истощения». Продолжают циркулировать слухи, говорилось в отчете далее, что «боевой дух нации серьезно подорван»[868]. Судя по донесениям из других регионов, там преобладает «настроение озабоченности, если не отчаяния»[869]. В аграрном районе Эберманштадт в Баварии, где у многих жителей сыновья, братья или мужья служили в 6-й армии, критические настроения «весьма сильны, пусть даже люди соблюдают определенную осмотрительность в высказываниях с тем, чтобы не подвергнуться уголовному преследованию». То есть Гитлера критиковали, но не называя его, хотя смысл сказанного был ясен и ребенку — он не успокоится, пока от страны не останутся одни только руины, он переоценил мощь Германии, он должен был попытаться решить все мирным путем[870]. Впервые, как озабоченно отметил у себя в дневнике дипломат Ульрих фон Хассель 14 февраля 1943 г., «мишенью для критики» стал не кто-нибудь, а сам Гитлер[871]. Люди спрашивали, почему он не спас жизнь солдат 6-й армии, почему не приказал им капитулировать[872]. Немногие остававшиеся в Германии евреи, ежедневно подвергаемые травле и унижениям, питали надежду на поражение. 5 февраля 1943 г. Виктор Клемперер узнал, что «разгром в России, как говорят, на самом деле произошел, и он возымеет решающее значение»[873]. Шок в немецком обществе был настолько силен, как признался ему один из знакомых неевре-ев, что оно уже созрело для антинацистского мятежа[874].

Упадок боевого духа, вызванный катастрофой под Сталинградом, затянулся надолго. «Господствующее настроение — дурное», как сообщал в официальном донесении один местный государственный служащий в Баварии 19 марта 1943 г. «Слово “Сталинград” пока что у всех на устах»[875]. В других донесениях проскальзывали и факты того, «что многие теперь осуждают войну». Большинство за то, чтобы ее поскорее закончить, будучи уверенными, что англичане и американцы не позволят русским захватить Германию; а если даже и позволят, то туго придется партийным бонзам, а не простым людям[876]. К середине апреля 1943 г. Служба безопасности СС докладывала, что население требует, чтобы Гитлер чаще появлялся на людях. «Убедиться своими глазами, что фюрер не поседел, о чем уже начинали циркулировать слухи, возымеет куда более положительный эффект на отношение нации, чем сотня лозунгов и призывов»[877]. Харизма Гитлера понемногу сводилась на нет. Региональные партийные чиновники сообщали, что Гитлер уже стал героем анекдотов. «Вопрос: чем отличается солнце от Гитлера? Ответ: солнце поднимается на востоке, а Гитлер там опускается»[878].

К июлю 1943 г. Служба безопасности СС отмечала, что «большинство вздорных и злонамеренных слухов о самых главных партийных деятелях распространяются весьма быстро и продолжают циркулировать на протяжении недель и даже месяцев»[879]. Например, ходили упорные слухи, что, дескать, Бальдур фон Ширах вместе с семьей сбежал в Швейцарию, что никак не соответствовало действительности. Куда хуже:

«В точности так же, — говорилось в далее донесении, — люди теперь открыто критикуют режим, во всеуслышание заявляя, что он малоэффективен, плохо организован и коррумпирован. Было ясно и то, что за последние месяцы существенно возросло и число тех, кто слушает иностранные радиостанции». Служба безопасности СС именно в этом и находила объяснение пессимистического взгляда на исход войны, столь широко распространившегося среди населения. Отчетливо обозначилась и удаленность простых людей от режима. Так, число тех, кто использует «приветствие «Хайль Гитлер!», по мнению владельцев магазинов и чиновников, имеющих дело с общественностью, существенно уменьшилось за минувшие несколько месяцев. Следует признать, что многие члены НСДАП больше не носят партийные значки»[881].

Министр пропаганды Йозеф Геббельс со всей ясностью понимал необходимость совершить нечто из ряда вон выходящее для поднятия боевого духа нации и изменения создавшейся ситуации. Он, как и остальная нацистская верхушка, также понимал, что решающим фактором снижения военного потенциала Германии была неспособность промышленности произвести достаточное количество вооружений — танков, самолетов, артиллерийских орудий, подлодок, боеприпасов. Еще перед катастрофой под Сталинградом это было очевидным фактом, и Геббельс заявлял, что «лишь более радикальные усилия тыла обеспечат нам возможность одерживать победы на фронтах. Каждый день служит очередным подтверждением того, что, — как говорил он на совещании у себя в министерстве 4 января 1943 г., — нам противостоит на востоке озверевший противник, одолеть которого возможно лишь используя звериные методы. Ради достижения этого необходимо использование всех имеющихся ресурсов и резервов»[882]. И Геббельс стал выжимать из Гитлера объявление «тотальной войны», включавшей мобилизацию на работы женщин, закрытие «роскошных кафе и магазинов» и целый ряд других мер. Будучи явно недовольным медлительностью Гитлера принять соответствующее решение и поддержать выпестованную им, Йозефом Геббельсом, идею, он решил усилить давление на фюрера, мобилизовав нацию.

18 февраля 1943 г. Геббельс в берлинском «Шпортпаласте» произнес знаменитую речь, транслировавшуюся на всю Германию, перед отсортированной вручную аудиторией численностью в 14 000 фанатиков-нацистов, представлявших, как он выразился, «поперечный срез германской нации, на фронте и в тылу. Действительно ли я прав? [громкие крики «Да!» Продолжительные аплодисменты]. Но евреи не представлены здесь! [Овации, возгласы]»[883].

Затем министр пропаганды перешел к пресловутым 10 риторическим вопросам, обращенным к публике:

Связывая идею «тотальной войны» с преданностью Гитлеру, министр пропаганды довел буквально до исступления толпу, готовую расстаться со всем ради окончательной победы. Его неоднократно прерывали вопли восторга, публика скандировала лозунги и истеричные аплодисменты. Этот случай был впоследствии описан как «мастерство массового гипноза». Речь слушали миллионы людей, жаждавших указаний от режима. Чтобы подчеркнуть важность мероприятия, речь Геббельса была полностью напечатана в ежедневных газетах уже на следующее утро и прозвучала по радио в ближайшее воскресенье. Она была представлена как убедительная демонстрация стремления немцев сражаться до конца[886].

Судя по всему, Геббельс заручился одобрением Гитлера своей инициативы. Однако он не консультировался с фюрером относительно всех деталей речи, но по окончании шоу в «Шпортпалас-те» Гитлеру без промедлений была отправлена копия речи, которой тот остался весьма доволен[887]. Но что «тотальная война» фактически означала и каковы были ее конкретные сроки? Нацистское руководство восприняло ее прежде всего как стремление Геббельса при поддержке Шпеера завладеть тотальным контролем над тылом рейха. Самой первой реакцией Гитлера на провал под Сталинградом был его призыв создать «Комитет трех» — Мартина Бормана, Ганса Генриха Ламмерса и Вильгельма Кейтеля — чьей задачей стало бы принятие мер «по тотальной войне»; речь Геббельса была еще и попыткой оттеснить упомянутую «тройку» на второй план, и он предпринял определенные шаги в этом направлении, заигрывая с Германом Герингом ради того, чтобы вырвать из его рук важные полномочия (как ответственного за проведение в жизнь четырехлетнего плана). Что было в целом нетрудно, ибо опальный рейхсмаршал, к тому времени утративший прежний воинственный пыл, был ослаблен пристрастием к морфию. Но и Гитлер отказался предоставить как Геббельсу и Шпееру, так и группе Ламмерса соответствующие полномочия по управлению тылом, за которые и шла грызня. К осени 1943 г. «Комитет трех» прекратил деятельность. Его инициативы реструктурировать и упростить гражданскую администрацию рейха, сократив дублировавшие друг друга инстанции, натолкнулись на немалые трудности, так что комитет вынужден был заниматься мелочами, вроде дискуссии запретить или разрешить скачки[888]. Что касается экономических реалий «тотальной войны», трудно было понять, что именно следовало предпринять. Проблема, как стало ясно после череды поражений в войне на протяжении всего 1943 г., состояла не в том, добросовестно ли работают рабочие заводов и фабрик, а в отчаянной нехватке сырья. Не было никакого смысла требовать повышения производительности труда, если не хватало угля и стали для постройки самолетов и танков или бензина, чтобы их заправлять. И проблему нехватки трудовых ресурсов нельзя было решить одним только привлечением к работе женщин; тут, правда, поступили по-другому — стали набирать рабочих из числа иностранцев: заключенных концлагерей или пригнанных в рейх из оккупированных немцами жителей западных и восточных территорий. В чисто практических терминах «тотальная война» свелась к попытке урезать до минимума внутреннее потребление для перенаправления ресурсов на военное производство. Но и здесь возможности были весьма ограничены.

Ряд указов, изданных в начале 1943 г., без всякого сомнения, свело чуть ли не на нет производство и, соответственно, потребление гражданской продукции. 30 января 1943 г. «Комитет трех» распорядился о закрытии фирм, деятельность которых была признана малосущественной для поддержания обороноспособности рейха. Эта мера привела к закрытию 9000, главным образом, мелких предприятий в одном только Бранденбурге, что, в свою очередь, вызвало бурю негодования среди представителей мелкой буржуазии, поскольку независимые владельцы предприятий отныне превращались в низкооплачиваемых рабочих низших категорий на военных предприятиях. Многие были обеспокоены тем, что им уже не удастся вновь открыть свои фирмы после войны. Миновало несколько месяцев, и пресловутый указ был отменен благодаря усилиям министерства пропаганды, а также из-за практически повсеместного саботирования указа[889]. В Берлине сообщили о закрытии «Мелоди-бара» на Курфюрстендамм, но буквально тут же заведение было открыто вновь, только уже не как бар, а как ресторан, причем с теми же официантами. Бар «Гонг» был переименован в «Гонг-кафе», и теперь там подавали вместо пива и коктейлей кофе с пирожными. Мера по закрытию «роскошных ресторанов» также создала проблемы и для военных предприятий, рабочие которых трудились по так называемому вахтовому графику и неделями вынуждены были питаться в кафе и ресторанах, поскольку были вдалеке от дома. Многие владельцы небольших ресторанчиков были людьми пожилого возраста, которых работать на завод по производству снарядов уже не пошлешь. Если вовсю закрывались пивные для рабочего класса, то шикарные отели вроде «Четырех времен года» в Гамбурге с его гриль-баром и дорогие рестораны, как «Устричный подвальчик» Шумана тоже в Гамбурге, продолжали работать. Не приходилось удивляться, что подобные вещи вызывали вполне оправданное негодование простого народа. Все попытки ограничить потребление предметов «роскоши» были и оставались лишь символическими. В Германии была в те времена популярна поговорка: нас призывают жить по-спартански, но разве мы жили по-другому?

Маятник экономики качнулся в сторону оборонной промышленности еще в 30-е гг., но с началом войны роль военных заводов возросла во много раз. К концу первого года войны военные расходы увеличились от одной пятой общего объема произведенной в рейхе продукции до более чем одной трети. Надеясь не создать у немцев впечатления, что их, попросту говоря, обобрали до нитки ради прокорма военно-промышленного монстра, министерство экономики рейха решило понизить запланированные размеры налогов и приняло ряд решений в пользу регулирования потребительских расходов через их нормирование. К концу августа 1939 г. потребление на душу населения упало на 11%, а уже в следующем году понизилось еще на 7%[890]. Почти сразу же после начала войны продукты питания и предметы одежды стали отпускаться только по карточкам. Разумеется, ничего принципиально нового или удивительного в этом не было. Еще в 30-е гг. отдельные виды продуктов питания были нормированы[891]. В октябре 1939 г. был установлен официальный суточный рацион для гражданских лиц в 2570 калорий в день, 3600 калорий полагались военнослужащим и 4652 — рабочим, занятым на тяжелых работах. Гражданские лица должны были представить продовольственные карточки в магазинах, на которые была нанесена цветная маркировка в зависимости от вида продуктов питания (красный цвет для хлеба, например), и все покупки регистрировались с тем, чтобы избежать получения больше предписанного максимума. Эти продовольственные карточки немцы получали из расчета на 1 месяц, что при необходимости позволяло урезать нормы отпуска уже на следующий месяц.

В начале войны это означало, например, на обычного взрослого 10 кг хлеба в месяц, 2,4 кг мяса, 1,4 кг жиров, включая сливочное масло, 320 г сыра и т.д. В ходе войны рационы уменьшались. Если суточная норма выдачи хлеба оставалась более или менее стабильной, то уже к середине 1941 г. мясо получали из расчета до 1,6 кг в месяц; в тот же период карточки ввели и на фрукты, а вскоре и на овощи, включая картофель. К началу 1943 г. нормы отпуска хлеба уменьшились до 9 кг в месяц, 600 г хлебных злаков, 1,85 кг мяса и 950 г жиров. Вообще, перечисленные нормы сохранялись примерно на одном и том же уровне почти до заключительной фазы войны, когда норма отпуска хлеба упала с 10,5 кг в месяц в январе 1945 г. до 3 кг — в апреле, зерновых злаков — с 600 до 300 граммов соответственно, нормы отпуска мяса упали очень резко, снизившись всего до 550 г в месяц, а жиры с 875 г до 325 г. Только нормы отпуска картофеля продержались почти всю войну на том же уровне (около 10 кг в месяц). Но кроме того, что этих норм было явно недостаточно для полноценного питания большинства людей, не всегда представлялось возможным получить эти продукты даже по карточкам из-за становившихся повседневностью недопоставок. Нормирование охватывало более широкий ассортимент товаров, чем в Великобритании, и серьезных ограничений на приобретение предметов одежды, составивших в среднем лишь четверть норм октября 1941 г. Следует упомянуть, что большая часть одежды изготовлялась из низкосортных синтетических материалов, и люди вследствие нехватки кожи часто вынуждены были носить деревянную обувь. «Захочешь повеситься — не на чем: веревка из заменителей не выдержит и порвется» — такая поговорка ходила в Германии еще в апреле 1942 г. «Захочешь утопиться — тоже не пойдет: деревянная обувь не даст утонуть. Самый надежный способ свести счеты с жизнью — попытаться прожить на выдаваемое по карточкам: пара месяцев — считай, ты покойник»[892].

Даже относительно небольшое сокращение нормы выдачи продуктов по карточкам вызывало недовольство. В марте 1942 г., например, Служба безопасности СС докладывала, что объявление о предстоящих снижениях норм выдачи эквивалентом приблизительно на 250 калорий в день для гражданских лиц и 500 калорий в день для занятых на тяжелых физических работах оценивалось населением крайне негативно. В особенности рабочие не понимали обоснованность снижений, поскольку уже существующие нормы были и так недостаточны. Если голода, такого, который имел место во время Первой мировой войны, и удалось избежать, так это исключительно за счет огромного ввоза продовольствия из-за рубежа начиная с 1940 г. — преимущественно с оккупированных территорий. Именно они и позволили удерживать суточную норму отпуска хлеба на приемлемом уровне, учитывая тот факт, что как раз «хлеб служил основным продуктом питания многих немцев, и урезание хлебных норм в апреле 1942 г., было ощутимо буквально среди всех слоев населения»[893].

Импорт хлебного зерна повысился с 1,5 млн тонн в 1939—1940 гг. до 3,6 млн тонн в 1942—1943 гг. и остался примерно на том же уровне и в следующем году. Однако подавляющее большинство населения считало, что продуктов едва хватает на физическое выживание, и каждый раз, когда режим заставлял их потуже затянуть пояса, повсюду начинали брюзжать и иными способами высказывать недовольство. Выручали продуктовые посылки от армейских родственников и друзей, служивших во Франции или других странах Западной Европы, но если речь шла о тех, кто сражался на Восточном фронте, ни о каких посылках оттуда говорить не приходилось. В общей сложности вклад экономик оккупированных стран, на востоке и на западе, в экономику Германии в ходе войны не превышал 20%. Этого явно не хватало, чтобы люди почувствовали перемены к лучшему.

Пропагандистская риторика Геббельса, призывавшего идти на страдания и жертвы, так и не срабатывала, ибо к 1943 г. жизненный уровень и так достаточно упал. К тому же ничего нового Геббельс не сказал — министр пропаганды уже пытался призвать к «тотальной войне» в начале 1942 г., после разгрома под Москвой[894]. А Гитлер еще в марте 1939 г. объявил, что «любая мобилизация должна быть тотальной», включая экономику. Вследствие гонки вооружений жизненный уровень в рейхе даже в довоенные годы падал. Существуют и мифы о том, что, дескать, блицкриг замышлялся как чисто экономическая стратегия, разработанная для того, чтобы провести скорую и не требующую огромных средств войну, но экономика была переведена на военные рельсы задолго до начала войны[895]. Потребление на душу населения уменьшилось с 71% национального дохода в 1928 г. до 59% — в 1938-м, а реальные доходы так и не достигли докризисного уровня к тому времени, как началась война. Реальная заработная плата в Германии выросла на 9% в 1938 г. по сравнению с 1913 г., но аналогичный показатель в США составлял 53%, а в Великобритании 33%. Качество многих товаров в Германии, от одежды до продуктов питания, ухудшилось вследствие ограничений на импорт, введенных в 30-е гг. Когда началась война, министерство финансов и 4-летнего плана согласились, что личное потребление должно быть сведено к минимуму, главным образом посредством нормирования. Были увеличены налоги на пиво, табачные изделия, билеты в кино, театры, туристические поездки и другие аспекты потребления, и, кроме того, все налогоплательщики обязаны были выплатить и так называемый чрезвычайный военный налог. В результате налоги в период с 1939 по 1941 г. увеличились в среднем на 20% для тех, кто зарабатывал от 1500 до 3000 рейхсмарок в год (главным образом, это были рабочие), и на 55% для тех, чей заработок составлял от 3000 до 5000 рейхсмарок в год. Налогообложение обеспечило половину дохода, необходимого для покрытия военных расходов, другая же половина должна была покрываться за счет средств от эксплуатации оккупированных территорий и правительственных ссуд[896].

Гитлер наложил вето на дальнейшие увеличения подоходного налога из опасений, что столь непопулярные меры могут привести к нежелательным протестам. Вместо этого дополнительные капиталы были мобилизованы за счет личных сбережений граждан. Правительство хорошо знало о том, что с начала 1940 г. все больше и больше средств перетекало на депозитные счета местных сберегательных банков Германии и в страховые фонды. Всего за год вкладчики поместили свыше миллиарда рейхсмарок в качестве сбережений. Правительство втихомолку снимало с них сливки в счет оплаты растущих военных расходов, существенно урезая важные социальные программы, как, например, жилищное строительство. Уже в 1940 г. 8 млрд рейхсмарок ушли из сберегательных банков на производство вооружений; в следующем году эта цифра взлетела до 12,8 млрд. Система военного финансирования была куда предпочтительнее призывов приобретать облигации госзаймов, что обернулось воистину катастрофическими последствиями во время Первой мировой войны, когда движимые чувством патриотизма вкладчики лишились всех своих сбережений в годы послевоенной инфляции. Это отнюдь не способствовало, как иногда утверждают, ни росту доверия общества к правительству, ни уверенности в победе. Поскольку правительственные ограничения на другие формы вложений усиливались, людям ничего не оставалось — вместо долгосрочных вложений они предпочли помещать свои деньги туда, откуда их в случае нужды легко будет взять обратно, т.е. по окончании войны. Как 25 марта 1944 г. писала Матильда Вольф-Монкеберг, женщина из зажиточной гамбургской семьи, все кругом перешли на бартер:

Двумя месяцами ранее Служба безопасности СС посвятила специальный отчет распространению бартера. Очень много товаров первой необходимости и услуг были в дефиците, и «черный рынок» небольших количеств товара стал настолько привычен для многих, что большинство оправдывает его одной лишь фразой: «Не поможешь себе сам, никто тебе не поможет». Осуждались лишь сделки ради крупной наживы. Невзирая на это, оставался всего лишь шаг к возникновению «черного рынка» в огромных масштабах[898].

Быстрое увеличение сбережений в начале войны отражало то, что потребительские расходы упали наиболее резко до 1942 г., затем они оставались относительно устойчивыми до самых последних месяцев войны. Потребление на душу населения в Германии (в ее довоенных границах, включая Австрию, Судеты и Мемель) упало на четверть с 1939 по 1942 г., затем стабилизировалось. Принимая во внимание присоединение к рейху относительно неразвитых областей Польши, реальное потребление на душу населения к 1941 г. упало до 74% в сравнении с уровнем 1938 г., потом стабилизировалось на уровне 67—68% за следующие два года, в то время как розничная продажа на душу населения упала примерно на эту же величину. С 1938 по 1941 г. реальный объем произведенных товаров народного потребления на душу населения упал на 11%. После первоначального повышения, вызванного панической скупкой товаров, продажа текстиля, металла и предметов домашнего обихода в июне 1940 г. была на 20% ниже, чем в предыдущем году, продажа мебели понизилась на 40%[899]. И эти цифры скрадывают то обстоятельство, что в первую очередь товары народного потребления направлялись в вооруженные силы. В 1941 — 1942 гг., например, потребление мяса в вооруженных силах на одного бойца было в 4 раза больше, чем на одно гражданское лицо, потребление хлебного зерна в 2,5 раза выше. Если военные пили настоящий кофе, то гражданские лица обходились эрзацем, кроме того, армия стабильно получала табачное и алкогольное довольствие. Это был уже вопрос политики. Норма мяса солдат была в 3,5 раза выше, чем для гражданских лиц по карточкам, и они имели право на двойной суточный рацион хлеба. Большая часть мирной экономики так или иначе работала на вооруженные силы, и к январю 1941 г. 90% произведенной в рейхе мебели было направлено в вооруженные силы, в то время как в мае 1940 г. половина всех продаж тканей также осуществлена для вермахта, СС и других полувоенных организаций, члены которых также носили форменную одежду. 80% всей продукции парфюмерной промышленности шло в во-оружейные силы (включая зубную пасту и гуталин). Для промышленного производства создавались такие запасы угля, что обычным немцам зимой приходилось мерзнуть в нетопленных домах и квартирах.

Кое-кого устроенное Геббельсом шоу вдохновило, как в тылу, так и на фронте. «Я никак не могу забыть речь доктора Геббельса... Она стала для меня выдающимся событием...» — писал служащий десантных войск Мартин Пёппель в своем дневнике с Восточного фронта 19 февраля 1943 г.[900] Геббельс использовал похвалу солдатам, чтобы дать понять, насколько серьезной была боевая обстановка. Многие, очевидно, не поняли этого прежде. Они находились под впечатлением, поскольку думали, что режим был честен. Другие были настроены более скептически. Некоторые, и их было меньшинство, полагали, что Геббельс «обрисовал ситуацию в слишком уж черных тонах», пытаясь настоять на «тотальной войне». Его речь содержала мало новой конкретики, считали другие. «Безусловно, — докладывала Служба безопасности СС, — люди в целом признают силу воздействия этих 10 вопросов, но наши члены партии всех рангов высказали мысль, что пропагандистская цель этих вопросов и ответов на них была слишком уж очевидна для читателей и слушателей». Крестьяне — владельцы небольших подворий сетуют на то, что они «уже и так на протяжении долгого времени работают буквально на износ», поэтому все эти призывы для них — малоубедительны. Как сообщалось, в Вюрцбурге очень многие восприняли речь Геббельса как «пустые разглагольствования, как комедию, потому что присутствующие на встрече не были случайными людьми, а специально отобранными, которым приказали вопить во всю глотку»[901]. Речь имперского министра пропаганды в берлинском «Шпортпа-ласте» так и не смогла убедить широкие массы, потому что люди понимали, что экономическая мобилизация уже и так шла полным ходом и, более того, была на грани исчерпания возможностей. А все эти обещания прикрыть «роскошные рестораны» и вовсе не были восприняты всерьез, поскольку все знали, что это никоим образом не исправит положение в экономике военного времени. Несколько месяцев спустя после призывов Геббельса к «тотальной войне» она сама явилась в тыл. Правда, не в том виде, в каком ее представляли себе министр пропаганды, да и все остальные немцы, и оказанное ею воздействие на экономику, да и на людей, было разрушительным.