Три века колониальной Америки: О типологии феодализма в Западном полушарии

СУДЬБЫ ФЕОДАЛИЗМА К СЕВЕРУ ОТ РИО-ГРАНДЕ

Английская колонизация Северной Америки и ее особенности. Первые десятилетия XVII в. положили начало активной колониальной экспансии Англии, направленной на неизведанные и загадочные земли Америки, где уже давно хозяйничали испанцы, португальцы и французы.

Колониальная политика Англии, создание ее колоний на атлантическом побережье будущих Соединенных Штатов, в некоторой степени отличалась от политики других стран, поскольку развитие самой Англии отличались от развития такой, например, колониальной империи, как Испания. Эти отличия определялись прежде всего особенностями социально-экономического развития страны — метрополии.

Без сомнения, США в колониальный период не испытали строго классических форм феодальных взаимоотношений, когда «отношение личной зависимости составляет основу данного общества».[476] Между тем, являясь, так сказать, продуктом порождения английской действительности, английские колонии прошли непростой путь взаимосуществования и борьбы обеих тенденций — феодальной и буржуазной.

Складывание первых английских колоний, ставших ядром будущих Соединенных Штатов, относится к переходной эпохе (от феодализма к капиталистической общественно-экономической формации). Главной особенностью этого периода является многовариантность социально-экономических отношений, не имеющих порой четко выраженных типологических черт, сложность сословно-классовой структуры, появление новых несистемных классов, трансформация старых, классических составляющих феодального общества.

Колонизация Америки представляла собой двуединый процесс. С одной стороны, это был один из важнейших этапов первоначального накопления капитала, становление новых социально-экономических отношений, с другой стороны, она до определенной степени демонстрировала попытку «внутренней колонизации феодализма», стремление расширить географические рамки феодальных взаимоотношений. Степень интенсивности последней зависела прежде всего от уровня развития метрополии, наличия аборигенного населения, которого должно было быть достаточно для формирования зависимого класса с соответствующим уровнем социально-хозяйственного сознания.

В наибольшей степени эта тенденция проявилась, пожалуй, в Испанской Америке, где, с одной стороны, колонизация велась «застывшей» в своем феодализме Испанией и, с другой — имелся достаточно значительный слой индейского населения, находившегося на стадии разложения рабовладения и поэтому способного воспринять новые поземельные отношения, насаждаемые испанскими колонизаторами. Мы не останавливаемся на подробном анализе всей совокупности жизни испанских колоний, так как этот вопрос подробно освещен в других главах.

В 1603 г. опустевший после смерти Елизаветы престол занял Яков I. Уже в правление первого Стюарта стало ясно, что внутренняя и отчасти внешняя политика находится в резком противоречии с социально-экономическими интересами нового дворянства и торгово-промышленных кругов, наиболее революционной силы английского общества того времени.

В обстановке обострившейся борьбы с парламентом, ставшего цитаделью нового дворянства, взоры Стюартов, особенно Карла I, все чаще устремляются за океан, в Северную Америку, где предполагалось создать заповедник феодализма.

Первые колонии Англии. Если не считать неудавшейся попытки Уолтера Рейли в 1585 г. организовать колонию Вирджиния на о-ве Роаноке (нынешняя Северная Каролина), то следует прийти к выводу, что английская колониальная политика на территории будущих США начала осуществляться в 1606 г. В апреле этого года Яков I представил Лондонской и Плимутской компаниям право на колонизацию восточного побережья Северной Америки между 34° и 45° северной широты. Примечательно, что, несмотря на то, что колонизационная деятельность осуществлялась акционерными компаниями, где было сильное влияние сторонников нового дворянства, хартии Якова I диктовались профеодальными устремлениями короля.[477]

Яков I, являясь формально главой обеих компаний, провозгласил себя верховным собственником всей земли колонии, обладавшим правом наделения землей. Разделяя заблуждения того времени о количестве благородных металлов на американском континенте, король оговорил право на получение ⅕ части золота и серебра и ⅟₁₅ меди, которые могли быть здесь добыты. Первоначально землю предполагалось предоставлять на условиях наиболее легкого держания известного в Англии манора Ист-Гринвич графства Кент, в форме свободного и обычного сокеджа.[478] Оно предполагало отсутствие многочисленных рыцарских обязательств по отношению к королю, королевский арбитраж по земельным спорам, распространение фрименства и отсутствие крепостной зависимости, ограничивало конфискацию земли. Фактически свободный сокедж — необходимое условие внутренней колонизации при феодализме. Хартии 1609 и 1620 гг. уже наделяют компании правом субинфеодации: образования маноров, графств, баронств с правом выделения зависимых земельных владений.

В 1624 г. компании фактически прекратили свое существование. Основными причинами обычно называются дороговизна предприятия, стычки с индейцами, сокращение населения колонии до 500 человек и некоторые другие. Американские историки Р. Бертофф и М. Муррин считают этот факт не столько неудачей, сколько провалом самой идеи колонизации Америки коммерческими компаниями в условиях начала XVII в.[479] Однако следует назвать и еще одну, свидетельствующую о существующем внутреннем потенциале колонии. В 20-х годах XVIII в. здесь идет процесс создания крупных частных владений феодального типа, держатели которых стремились выйти из-под контроля Совета Новой Англии, созданного для управления колонией. К подобным владениям следует отнести владение Мэн сэра Фердинанда Горджеса, губернатора Плимутского порта, Нью-Гемпшир Дж. Мэсона и некоторые другие.

Колония Мэн в данном случае представляет попытку установления классического феодального владения, подтвержденного королевским патентом 1639 г.[480] Следует отметить, что Карл I в отличие от своего отца жаловал землю уже не в форме свободного и обычного сокеджа, а в форме палантината XII в. Владетель Мэна Ф. Горджес Младший признавал вассальную зависимость от английского короля, был полновластным хозяином в своих владениях и обладал всеми тремя формами власти. Хартия Карла I гласит, что все колонисты, имеющие земельные владения на указанной территории, должны были признать себя вассалами Горджеса, держащими землю непосредственно на основе личного права. Лорд-собственник обладал правами иммунитета, субинфеодации, введения налогов по своему усмотрению, создания судов и назначения чиновников, ведения самостоятельной внешней политики, правом помилования и смягчения наказания. Фактически мы сталкиваемся с законодательной реанимацией феодальной раздробленности.

Королевская колония Вирджиния. Большая часть Вирджинии, после распада компании, была объявлена Карлом I королевской колонией. Соответственно все держатели земли превратились в королевских данников, обязанных платить фиксированную ренту, которая не отличалась большими размерами и первоначально взыскивалась крайне нерегулярно.

Земля жаловалась переселенцам на основе подушного права, введенного еще в период существования компании. Первоначально земельные владения были весьма незначительными — 3 акра земли при уплате продуктовой ренты. Большую часть времени переселенцы должны были работать на поле компании.[481] Основной сельскохозяйственной культурой стал табак, выращивание которого, по сути дела, положило начало монокультуризации Вирджинии.

Реализация в 1616 г. табака в Лондоне позволила перейти от формального распределения земли к реальному. Теперь переселенцы, как акционеры, так и оплатившие самостоятельно свой проезд, получали участок до 50 акров. В дальнейшем размер пожалованной земли мог достигать и 200 акров, а в ряде случаев и более, так как участки земли выделялись и на членов семьи переселенца, а также на зависимых от переселенца людей, получивших название сервентов.

Сервентом становился каждый, кто не мог самостоятельно перебраться за океан. Он был обязан отработать в течение 3–7 лет стоимость своего проезда либо компании, либо частному лицу, бравшему его с собой, либо даже капитану корабля, отправлявшегося в далекое плавание. В последнем случае капитан корабля просто продавал сервентов в колониях состоятельным владельцам. Формально после истечения срока контракта сервент также имел право на земельный участок, облагавшийся рентой в 1 шиллинг. Сервенты формировали слой зависимого населения колонии, обязанного трудиться на владельцев земли. Не случайно за ними закрепилось название «белые рабы», хотя, конечно, не следует их отождествлять с классическим рабством Греции и Рима. Именно они первоначально составляли слой зависимого населения колонии.

О том, что тенденция к закрепощению сервентов имела место, говорит сам их социальный статус. Они не обладали избирательными правами фрименов, не могли занимать любые должности, попытки неповиновения или бегство карались увеличением срока контрактации, хозяева часто произвольно определяли усердие зависимых работников, отдавали их в субаренду, а то и продавали их.[482] К началу вступления Карла I во владение колонией наделение сервентов землей, даже в качестве испольщиков, как это имело место в 1818 г. на землях губернатора Ирзли, и вовсе было прекращено.

На противоположной стороне, в Вирджинии, начала складываться прослойка так называемых «аристократов», крупных землевладельцев, разбогатевших на земельных спекуляциях, захватывающих землю на основе занимаемых ими должностей, что позволяло приобрести несколько патентов, в ряде случаев и покупавших землю. Основу их богатства составляло производство и продажа табака.

Монокультуризация поместий, эксплуатация сервентов, крупные земельные владения объективно сближали их в социально-экономическом отношении с барщинно-фольварочным хозяйством Восточной Европы. Позднее эта тенденция получит свое дальнейшее развитие в плантационной системе Юга.

Американский палантинат — колония Мэриленд. Классическим примером образования частнособственнической колонии, прямо ориентированной на воссоздание феодальных отношений, можно считать создание колонии Мэриленд.

Основание Мэриленда связано с именем «любимого и верноподданного» соратника Карла I Джорджа Кэлверта — главы королевской партии в парламенте. В 1625 г., признав свою приверженность к католицизму, Кэлверт вынужден отойти от активной политической жизни. Он потерял почти все свои государственные посты, кроме членства в тайном Совете, но сохранил благорасположение короля. Карл I пожаловал ему титул барона и лорда Балтимор. Лорд активно участвовал в колониальной экспансии, являясь членом Совета Новой Англии. Еще в 1620 г. ему было пожаловано владение Эвелон на о-ве Ньюфаундленд и прилегающем к нему побережье Северной Америки. Однако первые попытки обосновать здесь колонию были неудачны.[483] По возвращении из Северной Америки Кэлверт убедил короля передать ему вместо Ньюфаундленда часть земли Виргинии к северу от р. Потомак Новая колония по предложению самого Карла получила название Мэриленд в честь очаровательной жены короля — королевы Генриетты Марии. После скоропостижной смерти королевского фаворита в права собственности колонией в 1632 г. вступил его старший сын Сесил Кэлверт Второй лорд Балтимор.

Так же, как и Горджес, Балтимор получил свое владение в форме «палантината» по образцу епископата Дарэм. Владельцы подобных графств-палантинатов, созданных еще при Вильгельме Завоевателе в XI в. на пограничных с Шотландией рубежах, обладали значительными правами и самостоятельностью. Любопытно, что принципы пограничности своеобразно учитывались королем Карлом I. Севернее Мэриленда активно действовали голландцы и шведы, создавшие соответственно колонии Новая Голландия и Новая Швеция.

По королевской хартии 1632 г. лорд Балтимор в своих владениях получал власть, сравнимую лишь с властью самого Карла, а по мнению А. С. Самойло, даже и превосходила ее.[484] Лорд был фактическим собственником всей земли колонии, признавал лишь вассальную зависимость от короля, которая выражалась в ежегодном подношении сюзерену двух индейских стрел и обязательстве передачи ⅕ всех драгоценных металлов, которые могли бы быть найдены в Мэриленде.

Балтимор прежде всего обладал правом самостоятельного наделения землей не только на «любых желательных ему условиях», но и на определенное время. Он единолично мог устанавливать и взимать ренту, творил суд и расправу в своих владениях, обладая правом верховного судьи, снижавшего наказания или приговаривавшего к смерти, обладал правом ведения войн, являлся верховным главнокомандующим в колонии. В своих владениях он обладал правом субинфеодации: к 1676 г. было создано свыше 50 маноров, в среднем по 3 тыс. акров каждый.[485]

Права лорда причудливо сочетали в себе как реалии XVII в., так и уже отжившие свой век в самой Англии личностные привилегии. С одной стороны, Балтимор должен был учитывать мнение свободных держателей земли — фригольдеров, однако, с другой — он мог устанавливать в своих владениях круговую поруку крестьянству, так называемый франк — пледж. К подобным привилегиям относится и право создания курий баронов, что исчезло в Англии уже в XV в.[486]

Особенностью создания колонии было и то, что сам лорд был католиком, т. е. исповедовал религию, которая к этому времени ассоциировалась с отжившими экономическими и социальными отношениями. Советский исследователь А. С. Самойло считает, что Карл I и лорд Балтимор стремились создать в Мэриленде очаг «феодализма и католицизма, надежное убежище для покидающих Англию католиков, которых ненавидел английский народ».[487] В свою очередь, Л. Ю. Слезкин, автор капитальной монографии по истории первых английских колоний в Северной Америке, хотя и рассматривает этот вывод «как слишком категоричный» и считает, что «утверждение А. С. Самойло о религиозных мотивах колонизации Мэриленда не представляется обоснованным»,[488] все же согласен с тем, что религиозные взгляды основателя колонии сыграли здесь значительную роль.

Католицизм как религия в силу своего консерватизма гораздо в большей степени, чем англиканизм, а тем более пуританизм, соответствовал желаниям и короля, и лорда Балтимора реанимировать феодальные отношения в новых землях. Нам неизвестны истинные чувства лорда Балтимора, но косвенные данные — его переписка с иезуитами, включая генерала Ордена, тайное участие в первой экспедиции трех священников-иезуитов под вымышленными именами, рост в колонии на первых порах орденского землевладения, отсылка в Рим рекламной брошюры о Мэриленде в 1633 г. — дают основание предполагать, что первоначально Балтимор не исключал создания здесь действительно «надежного убежища для католиков».

Лорд-собственник активно взялся за освоение колонии. Целый ряд инструкций (1633, 1634, 1636, 1641 гг.), изданных Балтимором в дореволюционной Англии, определял порядок землепользования и землевладения. В их основе лежало подушное право, о котором говорилось выше. По инструкции 1634 г., каждый, кто внесет 100 фунтов стерлингов для перевозки 5 трудоспособных мужчин и обеспечит их годовым запасом питания, а также оружием, получал земельный надел в 2000 акров, позже для получения подобного надела требовалось перевезти в Америку уже 10 человек. Земельные наделы получали и сервенты, отработавшие в течение 3 лет свой проезд. Однако на практике число сервентов, воспользовавшихся этой льготой, было незначительно — примерно 4%.[489]

Важнейшими условиями владения землей были признание лорда в качестве сюзерена и феодальная рента, которую несли фригольдеры, первоначально, как правило, в виде натуральной ренты. За каждые 100 акров земли колонист должен был поставлять лорду 20 фунтов ячменя. После 1635 г. рента определялась в 2 шиллинга, либо производимым здешним товаром на эту сумму.[490]

Достаточно низкая первоначальная рента должна была служить мощным стимулом для пробуждения английских фрименов к своеобразной внутренней (в рамках английских владений) колонизации. Маркс отмечал, что феодальное производство, которое как раз и пытался наладить Сесил Балтимор, характеризуется разделением земли между возможно большим количеством вассально зависимых людей. «Могущество феодальных господ, как и всяких вообще суверенов, определялось не размерами их ренты, а числом их подданных, а это последнее зависит от числа крестьян, ведущих самостоятельное хозяйство».[491] Привлекая не только англичан и ирландцев, но и французов, голландцев, итальянцев, Балтимор в короткий срок смог распределить почти полностью земельный фонд колонии.

Уже начиная с 1649 г. лорд пытался пожать плоды быстрого заселения колонии, требуя аккуратной и своевременной выплаты квит-ренты. Он даже пытался повысить ее размеры, однако столкнулся с сильной оппозицией колонистов. Борьба между собственником колонии и ее поселенцами по вопросу ю размерах ренты (право лорда на введение новых налогов), ведущаяся с переменным успехом, на долгое время стала основным вопросом внутренней жизни колонии.

«Великий эксперимент» пуритан — колония Массачусетс. От практики основания колоний Вирджиния и Мэриленд значительным образом отличалась история создания двух других колоний Нового Плимута и Массачусетса: они были основаны пуританами, и, пожалуй, здесь в наименьшей степени проявилось стремление Стюартов распространить феодальные порядки. Поэтому мы лишь вкратце коснемся этой темы, уделяя особое внимание вопросу о соотношении феодальной и буржуазной тенденции в истории становления этих колоний.

История этих колоний значительно отличается от истории двух предшествующих уже тем, что у ее истоков находились пуритане — фактически противники королевской власти и англиканизма, бежавшие из Англии по экономическим и религиозным причинам. В основу организации социальной и экономической политики ими были положены догматы Ветхого завета.

Первым опытом создания пуританской самоуправляемой колонии стал Новый Плимут, основанный пилигримами, прибывшими на корабле «Мэйфлауэр» в 1620 г. на мыс Код. Предполагалось, что земля в Новой колонии будет передана Лондонской компанией поселенцам при условии выплаты ежегодной ренты в размере 2 шиллингов за каждые 100 акров земли, однако незадолго до начала выплаты квит-ренты восьми наиболее самостоятельным членам колонии удалось выкупить у Совета Новой Англии все права на землю и собственность колонии. Во главе их стоял У. Бредфорд — первый губернатор колонии, перу которого принадлежит первая история Новой колонии.

Все пригодные к обработке земли были распределены в соответствии с подушным правом, между прибывшими свободными колонистами. Земельный надел полагался и сервенту, который получал по окончании срока своей кабалы 5 акров из надела хозяина. Особенностью становления собственности на землю здесь было то, что она была тесно связана с городом, вернее поселками городского типа. Именно они стали центрами колонизации Новой Англии, причем земледелие было тесно связано с развитием ремесла и особенно торговли, чему способствовало наличие значительного количества удобных гаваней. Значительный толчок торговле дали даже не удобное географическое положение Плимута, и позднее и Бостона в Массачусетсе, а потребности Англии в лесе, потребности колоний, специализирующихся на производстве табака, и островов Карибского моря в продуктах питания. Многие поселения здесь возникали не как центры земледелия, а как рыболовные станции, лесоперерабатывающие пункты, где земледелие имело вспомогательную функцию. Подобно тому, как феодальные отношения были экспортированы в Вирджинию и Мэриленд, в Новую Англию были экспортированы и зародившиеся в самой метрополии протобуржуазные отношения.

Однако нельзя преувеличивать их чистоту. Хотя земля здесь и была свободна от прямых феодальных отношений, а общественная жизнь регулировалась магистратами и ассамблеей фрименов, жизнь колонии была в значительной степени отягощена пережитками прошлого. Прежде всего это касалось статуса сервентов, чьим трудом в основном и обрабатывались поля свободных плимутцев. Сервенты находились в полной юридической и экономической зависимости от своих хозяев, которые могли их продать, запретить вступить в брак и даже могли досрочно не отпустить их на волю. Любая провинность сервента, а особенно побег или попытка к нему, карались продлением срока контракта, первоначально на полгода, а затем на два года. Увеличение срока контрактации за побег свидетельствует о стремлении хозяев продлить зависимое положение сервента, подчеркивает его роль в развитии хозяйства.

Пережитком являлось и сохранение вплоть до середины XVII в. общинных земель: пустошей, выгонов, заливных лугов. Свод законов колонии — «Великие основы» признавал и верховную власть короля, его феодальные права, подкрепленные обязательством уплаты ренты. Правда, реальная власть оказалась сконцентрированной в руках губернатора и магистров, больше испытавших давление со стороны общего собрания фрименов, чем со стороны монарха. Признание власти короля было, скорее, вызвано стремлением руководства колонии оградить себя от экспансионистских притязаний Массачусетса, где власть принадлежала церковно-административной олигархии.

Колония Массачусетс была основана вторым потоком пуритан, расселившихся несколько севернее Нового Плимута. Его фактическая история ведет свое начало с 1630 г., когда сюда прибыла третья экспедиция под руководством Джона Уинтропа. Столицей колонии стал город Бостон, быстро превратившийся в центр ремесла и особенно торговли.

Еще в Англии Уинтропу и его товарищам удалось добиться от «Компании залива Массачусетса» согласия на то, что управление колонией будет принадлежать тем, кто живет в самой колонии Это был глубоко революционный шаг, смысл которого состоял не столько в том, что колонисты избавлялись от власти со стороны слабой компании, сколько в том, что они, получив права самоуправления, выходили из-под контроля королевской власти с ее профеодальными притязаниями. Косвенным доказательством этого опасения служит тот факт, что в нарушение традиции переселенцы забрали с собой королевскую хартию, выданную компании Карлом I на право освоения Массачусетской бухты. Хартия была написана очень расплывчато в отношении прав короны.[492] Группа Уинтропа не без основания полагала, что Карл I, в соответствии с феодальным правом, может в любой момент отобрать хартию у лондонской компании, что делало их права на колонию весьма призрачными.

В основе планов Уинтропа и его товарищей было стремление создать на американской земле заповедник пуританизма, построить «град Христов на холме», Новый Израиль или Ханаан, как говорили пуритане тех дней. Они стремились создать не просто колонию, но собственную республику, не зависимую от кого-либо.

Хозяева и сервенты. Стремясь подчеркнуть свою независимость от королевской власти, пуритане Массачусетса уже в «Своде свобод Массачусетса», принятом общим собранием фрименов в 1641 г., запретили сбор квит-ренты в пределах колонии.[493] Принципы землевладения, правда, здесь несколько отличались от общепринятых. В их основе лежало не только подушное право, но имущественное положение колонистов. Чем богаче был колонист, тем больший земельный надел он мог получить.

Так же, как и в Плимуте, преимущественное развитие в Массачусетсе получило землевладение городов. Города не только распределяли земельные участки, но имели преимущественное право при покупке земли у членов общины. В основном в колонии развивалось мелкое и среднее землевладение раннефермерского типа, но в «чистом» виде буржуазные отношения здесь, как и в Плимуте, не существовали.

В хозяйстве колонистов огромную роль продолжали играть общинные земли. На ранних стадиях сельское хозяйство носило в основном натуральный характер. Важнейшими преградами для развития в сельском хозяйстве буржуазных отношений были положение сервентов и, как ни странно, сама система управления колонией.

Несмотря на то, что «Свод свобод…» содержал в себе довольно обширный перечень прав сервентов (они имели право искать защиты от произвола хозяев, при увечии получали свободу, при «честном» окончании срока службы не должны были «уходить с пустыми руками»), решающими для них были следующие слова «Свода…»: «Но если любой из них (сервентов. — Авт.) был непослушным, ленивым или не принес выгоды своею службой, несмотря на хорошее отношение хозяев, они не должны быть отпущены, пока не отработают положенного в соответствии с судом властей».[494] Хотя свод торжественно провозглашал отмену крепостного права, но он же разрешал сдачу сервента в аренду свыше года, устанавливал предельные нормы труда. Сервенты были лишены любых избирательных прав, специально оговаривалось, что они были лишены прав людей, бежавших от тирании. В отношении сервентов применялось прямое экономическое и юридическое принуждение, хотя и лишенное феодальной оболочки, но и замедлившее буржуазное развитие колонии.

Ограничивала его и система управления, которую можно охарактеризовать как административно-технократическое правление. В целом в Массачусетсе сложилась система самоуправляющихся поселений, но важнейшие вопросы жизни колонии решались в Генеральной курии, объединявшей фрименов, обладавших избирательными правами.

Однако сама возможность стать полноправным фрименом напрямую зависела от священника данного прихода, так как полноправным членом курии мог быть лишь член конгрегации, доказавший свое «просветление» на публичном покаянии и не имеющий замечаний от руководителя местной церковной общины. Закон 1631 г. колонии Массачусетса запрещал занятие государственных должностей не членам церковных общин. Как отмечает А. С. Самойло, такое положение ставило «колонистов в зависимость от церковных служителей, так как в основном от них зависел прием в члены церкви, они обладали карательными правами в отношении прихожан».[495]

Исключительное положение позволяло им контролировать и деятельность губернатора и других должностных лиц колонии. Таким образом, несмотря на то, что с 1639 г. никто не мог занимать эти должности больше года, круг должностных лиц был значительно ограничен их близостью к идеологическому руководству колонии. На практике это вело, так сказать, к «круговороту должностей», когда одни и те же лица замещали друг друга на разных постах.

Пуританскими проповедниками контролировалась повседневная частная жизнь колонистов, базирующихся на строгом соблюдении моральных и нравственных норм, определявшихся ветхозаветными нормами, что было значительным шагом назад по сравнению даже с относительной свободой совести в стюартовской Англии. Весьма распространенными наказаниями были выставление у позорного столба, моральный остракизм и даже смертная казнь, полагавшаяся за ересь, убийство, прелюбодеяние, педерастию, похищение людей и т. д.[496]

Религиозная нетерпимость часто приводила к тому, что целые общины спасались бегством из пределов колонии — так возникли Коннектикут, Род-Айленд, Ньюпорт. Апофеозом господства пуританских священников-ортодоксов стала знаменитая сейлемская «охота на ведьм», повлекшая многочисленные человеческие жертвы.

Таким образом, социально-экономическая действительность новообразованной колонии Массачусетса, и в значительной мере Нового Плимута, логически соответствует внутриформационной характеристике позднего феодализма периода реформации.

Очагами более чистого зарождения капитализма, на наш взгляд, следует считать, скорее, спорадически образуемые ответвления Массачусетса — Портсмут, Коннектикут, Род-Айленд. Землевладение здесь строилось не на пожаловании земли, пусть даже формальном, а на выдвинутом проповедником Р. Уильямсом принципе покупки земли как единственного источника собственности на землю.[497] Значение этого факта неоспоримо. Это не просто признание за индейцами факта исконного владения землей, введение принципа ее покупки знаменует собой мощный прорыв феодального этоса, утверждение чисто буржуазного права собственности на землю, гарантированного ее покупкой, а не феодальными формами пожалования.

Складывание европейско-североамериканского феодализма в Английской Америке. Начальный этап истории английских колоний в Америке ярко демонстрирует нам всю сложность и противоречивость периода переходной эпохи — с одной стороны, конвульсивное стремление прошлого к расширению феодального этоса и производственных отношении, с другой — робкие попытки зарождающегося капитализма к утверждению Доминирующей тенденцией следует признать стремление Стюартов экспортировать в Новый Свет феодальные отношения и, в конечном итоге, вдохнуть новую жизнь в уходящий в прошлое феодализм. Их усилия не пропали даром. Следует признать, что в начале XVII в. можно говорить о формировании на американской земле целого ареала европейско-североамериканского феодализма, представляющего из себя по форме ослабленный английский тип.

Феодализация колоний не была однородной. Сильнее она выражалась в Вирджинии и Мэриленде, слабее на Севере, где важную роль в освоении девственных земель сыграли пуритане Здесь практически не встречалось крупных поместий, преимущественно получали распространение мелкие и средние хозяйства, зерновое производство, огородничество, ремесла, различные промыслы, торговля. Однако и здесь имели место квит-рента, повсеместная эксплуатация сервентов (зачастую даже более жестокая, чем на Юге), общинное землевладение. Под влиянием прежде всего Англии уже начиналось становление протобуржуазных отношений, но их влияние вряд ли стоит преувеличивать. Расцвет их впереди — в начале XVIII в., когда на общественно-экономическую жизнь Новой Англии решающее влияние будет оказывать не разложение феодальных, а становление новых социально-экономических сил в самой метрополии.

Реставрация Стюартов и английские колонии. Реставрация Стюартов в Англии знаменовала собой второй этап экспорта феодальных отношений в американских колониях. Здесь следует выделить два направления: с одной стороны, стремление британской колонии добиться расширения прав короны в колониях Новой Англии, с другой стороны, создание новых собственнических владений на Атлантическом побережье Америки.

Первая тенденция наиболее ярко проявилась в борьбе короны с новоанглийскими колониями, добившимися к 1660 г. фактической независимости от Англии. Массачусетс рассматривался в Лондоне, как очаг сепаратизма, имеющий тенденцию к расширению. Ему уже удалось включить в сферу своего влияния Мэн и Нью-Гемпшир. Род-Айленд и Коннектикут стремились уйти от теократической экспансии южного соседа и обратились к Карлу II с просьбой даровать их хартию. Эти хартии, провозглашавшие верховную власть короля в обеих колониях, были незамедлительно им дарованы. Отличительными чертами обеих хартий были широкое самоуправление и режим веротерпимости. Карл II и его окружение не видели особой опасности в предоставлении широких свобод двум этим небольшим колониям, которые фактически представляли из себя городские общины с зачатками буржуазно-демократических отношений. Гораздо большую опасность для политики Стюартов, направленную на реставрацию абсолютизма, представлял Массачусетс, чья возросшая хозяйственная и политическая активность беспокоила даже лондонских купцов. В 1664 г. сюда прибыла королевская комиссия, которая представила Карлу II отчет, крайне невыгодный для колонии. Однако Массачусетские власти отказались прислать своих представителей для объяснения, а через несколько лет, мотивируя отказ тем, что они не имеют полноправных представителей в парламенте, вообще перестали подчиняться английским законам. Фактически это было попыткой провозглашения независимости. Король в ответ потребовал, чтобы колония отказалась от прав на Мэн и Нью-Гемпшир, а 23 октября 1684 г. аннулировал хартию колонии, дарованную ей его дедом. В основе его решения лежал чисто феодальный принцип сюзерената: «…если король (в данном случае Яков I. — Авт.) имел власть пожаловать хартию, то король имеет право ее аннулировать».[498]

«Абсолютизм» Э. Эндроса. Новая Англия. Яков II, сменивший своего брата на английском троне, еще решительнее повел наступление на самостоятельность колоний Новой Англии. Указом 1685 г. территории Массачусетса, Мэна, Нью-Гемпшира и западная часть Род-Айленда были объединены в единую колонию, находящуюся непосредственно под королевским управлением. 14 мая 1686 г. в Массачусетскую бухту вошел военный корабль, дабы у строптивых колонистов не оставалось сомнений в намерениях короны добиваться исполнения своих требований всеми возможными средствами. Губернатором доминиона Новая Англия (сюда вошли также Нью-Джерси и Нью-Йорк) в 1686 г. был назначен сэр Эдмунд Эндрос, который ревностно взялся за наведение королевского порядка. Основной задачей Эндроса, который нес ответственность только перед королем, стали оборона колоний, сбор квит-ренты и распределение незанятых участков. Используя свои неограниченные полномочия, губернатор, ссылаясь на отмену хартии Массачусетса Карлом II, объявил прежние земельные держания недействительными и потребовал провести их перерегистрацию с обязательной уплатой королевской пошлины.[499] Попытки священников Дж. Вайса и Дж. Апплтона воспротивиться его требованиям привели к тому, что оба они были посажены в тюрьму, причем губернатор лично обещал продать их в рабство, если они не образумятся. Укрепляя ряды своих сторонников, он назначал их на государственные должности, жалуя им от имени короля свободные и конфискованные земли.

Воплощая в жизнь план Якова II по созданию королевской колонии в Новой Англии, Эндрос попытался отобрать у жителей Коннектикута хартию, пожалованную им Карлом II. 31 октября 1687 г., прибыв во главе солдат в главный город колонии Хартфорд, Эндрос потребовал отдать ему хартию. Собрание долго отстаивало права колонии на широкую самостоятельность. Однако губернатор был неумолим. Сгустившиеся сумерки позволили жителям Коннектикута пойти на хитрость. Ларец с хартией стоял на столе перед губернатором, освещенный несколькими подсвечниками и факелами. Вдруг, но данному знаку, горожане опрокинули свечи и погасили факелы. В наступившей суматохе Дж. Вордсворт схватил ларец и спрятал его в дупло дуба, росшего на поле собраний. Эндросу не удалось завладеть драгоценной хартией, однако это его не смутило. В протоколе по его настоянию было записано: «Его превосходительство Сэр Эдмунд Эндрос, рыцарь, капитан-генерал и губернатор Его Величества территории и Доминиона Новая Англия по приказу Его Величества Якова II 31 октября 1687 года берет в свои руки управление колонией Коннектикут, который по воле Его Величества присоединяется к Массачусетсу и прочим колониям, находящимся под управлением его превосходительства. Конец».[500]

Эндрос создал в доминионе достаточно боеспособную небольшую армию из 600 человек, выбившую французов из Мэна. Но основной целью этого войска стала задача выбивания недоимок и сеньориальных платежей.

Своеобразный абсолютизм Эндроса в доминионе был отражением абсолютистской политики Якова II в метрополии. Свидетель возвышения королевской власти во Франции английский монарх стремился перекроить свою страну по французскому образцу. Однако социально-экономические условия развития обеих стран шли в данном случае в различных плоскостях. Славная революция 1688 г. прервала абсолютистские мечтания короля. Падение Стюартов означало и падение диктатуры Эндроса.

18 апреля 1689 г. по получении известия о свержении Стюартов, Эндрос и его ближайшее окружение были арестованы. Сам экс-губернатор пытался бежать, переодевшись в женское платье, но неудачно. Переворот 1689 г. и жалованная грамота Вильгельма I колониям Новой Англии знаменовала важный этап в развитии здесь социально-экономических отношений.[501]

Самое важное экономическое значение имело признание короной прав собственности на землю в колонии фрименов всей Новой Англии. Фактически это означало победу протобуржуазного землевладения в колониях Новой Англии. Здесь уже было невозможно ввести феодальные повинности. Квитрента, и ранее собираемая нерегулярно, почти повсеместно исчезает. Интересно, что к концу XVII в. почти исчезает и общинное землевладение городов. Хотя в глубинке сельскохозяйственное производство по-прежнему носит еще натуральный характер, дальнейшее распространение получают рассеянная мануфактура, судостроение и предпринимательская деятельность. Процесс первоначального накопления капитала, лишенный феодальной регламентации, начинает стремительно двигаться вперед. Установление принципа свободы совести, широкая веротерпимость в колониях устраняют и власть пуританских священников, в течение длительного периода тормозивших развитие протобуржуазного общества колоний Новой Англии.

Однако, получив экономическую свободу, колонии теряли политическую независимость. По хартии, верховная власть переходила к королю в лице его губернатора, обладавшим правом вето и назначения судей и других должностных лиц в колонии. С конца XVII в. основным содержанием взаимоотношений между короной и колониями Новой Англии является борьба колоний, и прежде всего Массачусетса, за обретение полной независимости.

Второй этап образования собственнических колоний. Иное положение складывалось в других колониях. На первом этапе реставрации четко вырисовывается тенденция к созданию здесь собственнических колоний, укрепление феодальных принципов. После Мэриленда в 1664, 1665, 1681 гг. здесь были основаны: Нью-Йорк, находившийся в собственности герцога Йоркского, будущего Якова II; Нью-Джерси — владельцы Дж. Беркли и Дж. Картерет; Каролина, в «собственном владении» восьми придворных (граф Кларендон, герцог Ольбермайль, лорд Эшли, Дж. Беркли, В. Бэркли, Дж. Картерет, Дж. Коллетон, граф Кревен) и Пенсильвания — У. Пенн, семейству которого корона задолжала 16 тыс. фунтов стерлингов. К. Аббелод отмечает, что побудительной причиной для большинства новых хозяев этих частных владений было стремление к расширению феодальной земельной собственности, «они, являясь крупными земельными собственниками в самой Англии, рассматривали Америку преимущественно как возможность расширения своих феодальных владений и доходов».[502]

Активность лордов-собственников всячески поддерживалась Стюартами, особенно Яковом II, который передал значительные площади, принадлежавшего ему Нью-Йорка в манориальное владение.

Основные принципы, которыми руководствовались лорды-собственники, организуя управление своими колониями и определяя основы их общественной жизни, сложились в период реставрации Стюартов и отличались воинствующим феодальным духом. Они предусматривали сохранение сословной феодальной иерархии, а также принципов наследования высших государственных должностей и титулов, незыблемость баланса крупной и мелкой земельной собственности, безусловное соответствие размеров земельных владений собственников занимаемым ими государственным должностям и вообще общественному положению, неразрывную связь крупной собственности на землю с господством над живущим на ней населением и прерогативой на государственную власть.

Лорды-собственники, правившие на основании пожалованных им хартий, являлись вполне независимыми феодальными правителями и были обличены самыми широкими полномочиями в административной, судебной и военной областях. Их вассальное положение по отношению к Стюартам выражалось лишь в подношениях чисто символического характера (несколько индейских стрел и т. п.). Правда, в хартиях (кроме данной герцогу Йоркскому) указывалось, что издаваемые ими законы лорды должны согласовывать с собранием представителей свободного населения (фригольдеров), но, располагая огромной реальной властью, они влияли на выборы в эти представительные органы и в итоге подчиняли их деятельность своей воле.

В собственнических колониях первоначально запрещалась продажа земли и дробление владений. Наследник не мог не только целиком или частично продать свою землю, но и подарить или передать ее другим лицам. Действовали законы о неотчуждаемости земли. Земля феодального собственника не подлежала изъятию за недоимки или долги ее владельца. Повсеместно соблюдался принцип первородства — майорат. Младшим сыновьям и дочерям земля не доставалась, а выплачивалась компенсация (девушкам нередко в виде приданого).

Английская корона пыталась возродить в Америке даже такие феодальные права, которые давно исчезли в самой метрополии. Лорды, например, получали право субинфеодации, т. е. могли от своего имени раздавать маноры, предоставлять землю фригольдерам, определять размеры рент и регламентировать обязательства держателей. Анахронизмом являлось и полученное ими право установления френкпледжа. В этом случае население делилось на десятки и в каждой из них вводилась принудительная круговая порука.

Создание в Америке фактически независимых от короны феодальных палантинатов имело серьезные политические причины. Английское правительство не располагало возможностями для учреждения своей администрации во всех колониях, и режим лордов-собственников должен был противостоять в основном оппозиционной официальному Лондону эмиграции, широким потоком устремившейся за океан.

Балтиморы и Мэриленд. Наивысшего расцвета «феодальное наступление» получило в Мэриленде. Сесил Кэлверт, второй лорд Балтимор, оставаясь в Англии, управлял колонией как абсолютный властитель. По мнению Ч. Андрюса, сам тон его инструктивных посланий к должностным лицам свидетельствует о том, что Балтимор отвергал даже мысль о том, что кто-либо, кроме господа Бога или короля, мог оспорить его указания или рекомендации. В 1650 г. он потребовал, чтобы каждый житель колонии принес ему присягу на верность. Лорд ввел жестокую систему наказаний для каждого, кто осмелится произносить мятежные или вольнодумные речи. Смельчака ждало тюремное заключение, вырывание языка или ноздрей, отрезание ушей, а в качестве мягкого наказания — бичевание. Если же ставилось под сомнение само право лорда-собственника на управление колонией, то ослушник и его наследники должны были кровно отвечать за свою смелость, а его имущество подлежало конфискации.[503]

В 1661 г. Сесил Кэлверт назначил своего сына Чарльза, будущего третьего лорда Балтимора, губернатором колонии. Практически вся власть сосредоточилась в его руках. Чарльз был не только высшим должностным лицом, но и верховным главнокомандующим и адмиралом флота. Он назначал членов личного и тайного совета, который должен был следить за исполнением приказаний истинного суверена Мэриленда. Пожалуй, как нигде в Америке, Балтиморы смогли поставить под свой контроль всю жизнь колонии. Вершиной показателя их самостоятельности и могущества стало намерение лорда Сесиля чеканить свою собственную монету, право, которым обладал лишь король. И хотя монеты, отчеканенные в Англии, были немногочисленны, они имели ограниченное хождение и практически исчезли из обращения на рубеже веков — это был высший показатель феодального могущества Балтиморов в Мэриленде.[504]

Лорды-собственники насаждали в своей колонии феодальные формы поземельных отношений: в период реставрации Стюартов здесь было образовано около 60 маноров. Но самое главное Балтиморы смогли добиться выплаты квит-ренты, правда, в несколько завуалированной форме — в виде пошлины за произведенный табак — 2 шиллинга за 1 большую бочку (хогсхед). Кроме того, чистая квит-рента шла Балтиморам с каждого участка вновь закладываемых городов, своеобразную ренту — в бобровых шкурах — платили и индейцы, проживающие на землях сеньора. В столице колонии Сент-Мари царила атмосфера средневековья, существовал даже маленький двор.[505]

Владельцы маноров также обладали правом взимать ренту. Так, в маноре Габриель, основанном в 1659 г., арендатор должен был, «по обычаю манора, уплачивать в год 15 пеков хорошего кукурузного зерна, 1 жирного каплуна или полторы курицы». А в случае смерти арендатора его наследник уплачивал стоимость половины барреля отборного зерна. Владельцы маноров обладали также правом суда за незначительные проступки.[506]

Большую часть зависимого населения колонии составляли сервенты, ввоз которых поощрялся лордами-собственниками. Считается, что после 1650 г. каждый год в Мэриленд ввозились не менее (иногда и более) 500 сервентов в год. Если учесть, что в 1812 г. в колонии проживало 46 тыс. человек (из них 8 тыс. негров), то становится очевидным, что ⅚ населения колонии испытало на себе жизнь кабального слуги. В 1660 г. существовал специальный рынок сервентов, на котором капитаны кораблей продавали белых рабов фрименам и мэрилендским «аристократам». Здесь же продавали и жен для поселенцев из числа законтрактованных или насильно увезенных из Европы женщин. Самой известной из этих несчастных стала племянница Даниеля Дефо, которая была продана в супруги зажиточному фермеру из графства Сессилл.[507]

Рента в колониях лордов-собственников. Последовательную политику насаждения квит-ренты как основы феодальных отношений вели и сменявшие друг друга собственники Нью-Джерси. В инструкциях губернатору лорды указывали: «…каждый акр земли, который Вы, с нашего соизволения, будете предоставлять любому лицу или группе лиц, должен быть обложен рентой в полпенни в английской монете. Срок уплаты ренты нам или нашим наследникам каждый год, начиная с 25 марта».[508]

Купившие у герцога Нью-Йоркского эту колонию лорд Беркли и Дж. Картерет рассматривали квит-ренту как важную и ценную составляющую своего приобретения. Ими была разработана целая система взимания денежной ренты в зависимости от качества земли. Основной оставалась цифра в ½ пенни за акр по установлению 1670 г. Однако луга и выпасы уже облагались рентой в 2 пенса за акр, а затем 3 шиллинга за обычный участок. Рентой было обложено также и городское землевладение. Собственники специально оговаривали, что квит-рента не может быть выкуплена, а в случае неуплаты ее должник терял право на участок, который по истечении определенного времени подлежал конфискации. Наряду с денежной рентой, в Нью-Джерси встречалась и продуктовая, а также отработочная рента: работа по строительству дорог, дома губернатора, административных зданий, тюрьмы для неимущих должников. Продуктовая рента имела стоимостное выражение — 2 шиллинга за бушель кукурузы, 1 анкер красного вина — 2 фунта 10 шиллингов, лошадь — 3 фунта, бык или корова — 5 фунтов. Поселенцы могли также уплачивать ренту строительным лесом, железом, шерстью.[509]

Американский ученый Дж. Маккастер, проанализировав рентные листы, хранившиеся в архивах исторического общества Нью-Джерси, установил, что в 1686 г. 225 арендаторских хозяйств дали владельцам колонии 2607 фунтов, 7 шиллингов и 6 пенсов рентного сбора. Правда, уплачено было не более 1500 фунтов, остальная сумма учитывалась, видимо, в долговых расписках. Анализ не охватывает всех хозяйств, так как значительное количество рентных листов утеряно. Значительную сумму, почти в 2 тыс. фунтов стерлингов, должны были внести и поселки; правда, имеются данные об уплате всего лишь 196 фунтов.[510]

Власть лордов-собственников пронизывала все сферы взаимоотношений и в обеих Каролинах. Причем здесь размеры взимаемой квит-ренты были, пожалуй, самыми высокими, а участки земли, полагающиеся сервентам по истечении срока их службы, — самыми маленькими. По мнению американского историка В. Барнеса, «здесь, в Каролинах, была предпринята попытка феодализации колонии».[511]

Значительный интерес — в плане насаждения феодальных отношений — представляет колония Нью-Йорк, захваченная англичанами у голландцев и ставшая личным владением герцога Йоркского, а впоследствии короля Якова II.

Еще голландцами здесь была создана система крупного землевладения, получившая название патроната и носившая ярко выраженный феодальный характер. В ее основе лежала эксплуатация труда сервентов, аналогичная крепостному праву, хотя и ограниченному во времени. Сервент платил своему сеньору денежную и продуктовую ренту, работал на строительстве дорог и хозяйственных зданий. Сеньору принадлежали права мертвой руки, крестьяне обязаны были молоть зерно на хозяйской мельнице, не могли без разрешения патрона охотиться, заготавливать лес, ловить рыбу в рамках патроната.[512] Яков I сохранил систему патроната в своих владениях, более того, он взял ее за основу при создании маноров в своей колонии. Одни за другим в колонии возникали крупные маноры Джексона, Джонсона, Де Ланей, Робинсона, Ван Кортленда. Особенно сильным было влияние феодализма в районах проживания шотландцев, где основными были клановые традиции. Так, например, Джонсоны смогли превратить фактически в собственный домен целое графство Трайон.

В манорах лендлордов арендаторы платили значительную ренту. За участок в 100 акров была установлена плата в 2 шиллинга 6 пенсов, кроме того, арендатор должен был работать на расчистке леса, посадке фруктовых деревьев и т. д. В дальнейшем права владельцев манора были даже увеличены. Так, например, арендаторы манора Ливингстон в графстве Олбани за участок в 75–100 акров должны были ежегодно «расчищать под пашню по 2 акра земли, сажать 100 фруктовых деревьев, платить ренту озимой пшеницей (18 бушелей зерна за 75 акров), два дня работать на лорда, отдавать ему четырех жирных птиц, выполнять своими лошадьми подводную повинность, пользоваться мельницей в маноре и т. д.».[513]

У. Пенн и образование колонии Пенсильвания. Одним из последних собственнических владений стала Пенсильвания, основанная в 1682 г. Как и на севере в Массачусетсе, у истоков ее истории стояли нонконформисты, на этот раз — квакеры. Еще основатель этой секты Джордж Фокс мечтал о переселении в Америку. Мечта квакеров осуществилась, когда к ним присоединился Уильям Пенн. Сын адмирала, завоевавшего для англичан Ямайку, активный участник реставрации Стюартов, королевский кредитор, Пенн получил колонию в счет погашения долга и, таким образом, превратился в крупного частного землевладельца мира (в его собственности находилось 47 млн акров земли).

Так же как и в Массачусетсе, переселенцы-квакеры перенесли в Пенсильванию зачатки протобуржуазных отношений, здесь были развиты ремесла, значительное распространение получила покупка земли, местная ассамблея обладала политической властью. Вместе с тем и здесь были сильны частнособственнические настроения, в частности, характерные для владельца колоний, которые объективно можно оценить как профеодальные. С любого земельного надела должна была уплачиваться квит-рента — как правило, 1 шиллинг за 100 акров, лорд-собственник обладал правом мертвой руки, земельный надел подлежал конфискации при заключении смешанных браков, в колонии были образованы и крупные маноры. Недаром В. Диксон отмечает, что «в глазах поселенцев Пенн был феодальным владельцем», управляющим колонией «по феодальному праву».[514]

Конечно, насаждение феодальных институтов не вело к установлению типологически «чистого» феодального строя. Сама колонизация Америки, как уже отмечалось выше, диктовалась не только стремлением отживших классов расширить свои земельные владения, но и знаменовала начало капиталистического развития. Пожалуй, как нигде, здесь проявилось своеобразное равновесие между разложением феодальных отношений и их частичной стабилизацией, с одной стороны, и зарождением новых производственных отношений, новых сил и классов — с другой. Это прежде всего сказалось в распространении ремесла и особенно торговли в Новой Англии, в постепенном изменении статуса земельной собственности — основы феодального господства. Пользуясь отсутствием верховных собственников, местные чиновники и агенты, как королевские, так и лордов-собственников, не всегда ревностно служили своим феодальным патронам. Это были предприниматели периода первоначального накопления капитала, хотя и находящиеся в плену многих фантомов феодального мышления. Они захватывали огромные земельные владения, скупая патенты, а чаще — путем прямой подтасовки отчетности, предназначавшейся для собственников, живущих в далеком Лондоне. Значительная часть этих земель перепродавалась дельцам капиталистического толка, привлеченным в Америку дешевизной земли. И местные администраторы, и их предприимчивые клиенты не были заинтересованы в феодализации земельной собственности. Крупные скупщики приобретали землю, чтобы тотчас же пустить ее в продажу мелкими участками. С целью спекуляции землей они организовывали земельные компании. Аналогичным явлением была и спекуляция пушниной в конце XVII в. Торговля мехами стала монополией группы богатых предпринимателей.[515]

Американский фермер и специфика развития феодальных отношений. Идеология низов Английской Америки, находившихся по экономическим, политическим, религиозным и другим причинам в оппозиции метрополии, также способствовала расшатыванию феодального мышления. Политику короля и лордов-собственников, навязывавших переселенцам средневековый социальный и хозяйственный быт, они встречали в штыки. Антифеодальная борьба фермеров приобрела широкий размах. Американский фермер был мало похож на европейского крестьянина, хотя бы благодаря двойственности, и даже «тройственности», своего положения: он являлся одновременно и жертвой эксплуатации со стороны феодальных земельных собственников, и агрессором по отношению к индейцам, захватчиком их земель, а также, и это немаловажно, вооруженным защитником своих феодальных господ (а значит, косвенно и созданного ими режима) от аборигенов. Феодалы Английской Америки и угнетали фермеров и опирались на них в борьбе с индейцами.

Вооруженный фермер, даже не прибегая к оружию, мог оказать более решительное сопротивление феодальному собственнику, чем европейский крестьянин. Объектом борьбы фермеров была прежде всего квит-рента. Фермеры требовали снижения ставок ренты, замены денежных взносов натурой, а в? случае выплаты натурой вступали с администрацией в споры, касавшиеся стоимости сельскохозяйственных продуктов, их сортности, условий их доставки к месту сдачи и т. п. Нередко фермеры силой заставляли сборщиков покинуть свои участки.

Борясь против квит-ренты и прочих феодальных установлений, мелкие фермеры, численно преобладавшие в Нью-Йорке, Нью-Джерси, Делавэре и других колониях, мечтали о земле. Феодалы внушали им ненависть еще и потому, что большая часть их поместий не обрабатывалась, в то время как основной массе землевладельцев земли не хватало. Высшей формой протеста против колониального режима были восстания. Например, в 1689–1691 гг. в Нью-Йорке велась вооруженная борьба под руководством Дж. Лейслера.[516]

Особой угрозе феодальный строй в Английской Америке подвергался со стороны пуританских колоний Новой Англии. Их население выступало не только против квит-ренты и отдельных постановлений колониальных властей, но открыто, сознательно боролось за свободную буржуазную земельную собственность. Лорды-собственники Мэна и Нью-Гэмпшира, пытавшиеся насадить в Новой Англии квит-ренту и другие феодальные институты, постоянно получали отпор. После реставрации Стюарты с новой силой пытались феодализировать пуританские колонии, но «Славная революция» и восстание в Массачусетсе в 1689 г. положили этому конец. Как уже отмечалось, Новая королевская хартия Массачусетса 1691 г. знаменовала победу буржуазной собственности во всех колониях Новой Англии, но они лишились известной политической самостоятельности и были вынуждены отказаться от пуританской доктрины общественного устройства.

Специфику европейско-североамериканского феодализма определяло и наличие огромных массивов индейских земель на Западе. Безземельные переселенцы стремились захватить их, становились скваттерами. Конфликт крупных земельных собственников с этими землевладельцами-пионерами, жившими на беспокойной границе колониального и индейского миров, был едва ли не самым серьезным в социально-экономической жизни Английской Америки. Уходя на Запад, скваттеры вырывались из-под власти землевладельцев-феодалов и тем самым подрывали ее. Их непрерывная борьба с индейцами мешала также весьма прибыльной для колониальной верхушки торговле мехами, поставщиками которых были аборигены. В 1683 г. частным лицам было запрещено покупать земли у индейцев. В 30-х годах XVIII в. ужесточились преследования тех, кто самовольно выходил за пределы пограничных поселков и захватывал новые земли. Фигура скваттера, как и вообще североамериканского фермера, была, однако, довольно противоречивой Сражаясь с индейцами и являясь одновременно заслоном, скваттеры оказывались полезными для колониального режима.[517]

Европейские феодальные установления подвергались трансформации также в результате влияния на социально-экономические отношения североамериканской природы. Из «тесной», относительно перенаселенной и сравнительно бедной в природном отношении Европы переселенцы попадали в мир, масштабы и богатство которого поражали несоизмеримостью с тем, что они оставили на родине. Земли, простиравшиеся в западном направлении, казались бесконечными, леса и воды изобиловали дичью и рыбой. Обилие земли порождало у сервентов надежду стать независимым хозяином по окончании срока контракта, питало скваттерство, подрывало надежды лендлордов на окончательное закрепощение крестьян. Но вместе с тем оно сдерживало развитие культуры земледелия, сохраняло примитивные формы обработки земли, сдерживало переход к подлинно буржуазным методам ведения хозяйства, позволило надолго сохранить натуральный характер фермерских хозяйств.

Все отмеченные факторы, переплетаясь и дополняя друг друга, приводили к тому, что здесь формировался ослабленный вариант феодализма периода переходной эпохи, сосуществовавший совместно с зарождающимися буржуазными отношениями, часто выступая в качестве питательной базы для них.

Англия и Америка после «Славной революции». «Славная революция» 1689 г. означала не просто смену одной династии другой. Для Англии это был глубоко революционный шаг — была отбита, пожалуй, последняя атака феодализма. С конца XVII г. опережающее развитие в Англии получают новые общественные силы и соответственно общественные отношения. Хотя английское дворянство, особенно аристократия, продолжает играть важную роль в политической жизни страны, истинными владельцами Англии постепенно становятся торговец и промышленник. Страна быстрыми темпами движется к промышленной революции, к превращению в мастерскую мира.

Естественно, в этой исторической ситуации меняются взгляды на заморские владения. Англия стремится превратить их в поставщика сырья, продуктов питания и полуфабрикатов. Экономические потребности метрополии стимулируют развитие в Америке некоторых отраслей промышленности: кораблестроения, рыболовства, металлургического производства, овцеводства, производства риса и индиго. Так, например, треть кораблей британского флота была построена на верфях Новой Англии, где судостроение становится главной отраслью промышленности. В 1752 г. из Пенсильвании было вывезено 4600 т полосового железа, Каролина была центром производства корабельных припасов, и Вирджиния — бочек и деревянной тары.[518] Особенно сильный толчок испытала торговля. Массачусетс и Нью-Йорк стали признанными центрами посреднической торговли с метрополией. Американские купцы извлекали огромные прибыли из меховой и каботажной торговли, но особенно из работорговли и контрабанды. Имена Моррисов, Хенноков, Фанюплов, Боилстонов — наиболее предприимчивых купцов — были у всех на устах. В колониях, так же как и в метрополии, шел процесс формирования отечественной буржуазии.

Однако сельское хозяйство, где было занято подавляющее большинство населения, еще находилось в оболочке добуржуазных отношений. Даже в Новой Англии, где ростки буржуазных отношений давали бурные всходы в промышленности и торговле, на селе можно отметить ряд черт, по сути дела феодальных или близких к ним. Прежде всего это натуральный или полунатуральный их характер. Поселенцы-фримены были не только земледельцами, но и охотниками, и рыболовами, и плотниками, и гончарами, и ткачами. Маркс так характеризовал подобное производство: «…основная масса занимающихся земледелием колонистов, хотя они и привозили с собой из метрополии более или менее значительный капитал, не является капиталистическим классом, их производство не является капиталистическим производством. Это — крестьяне, которые в большей или меньшей степени работают сами и которые стремятся главным образом к тому, чтобы обеспечить свое собственное содержание, производить для себя средства существования. Поэтому их главный продукт не становится товаром и не предназначается для торговли. Избыток своих продуктов над тем, что они потребляют сами, они продают, обменивают на ввозимые в колонию промышленные товары и т. п.».[519]

Натуральный характер до определенной степени носило и плантаторское хозяйство Юга, особенно в производстве продуктов питания.[520] Более того, частым было заимствование индейского образа жизни. Например, жители пограничья Мэриленда «гордились тем, что их принимали за настоящих индейцев, когда они наносили визиты в более обжитые районы».[521] В южных штатах господствовали примитивные формы агротехники. Так, В. Бирд Второй, посетив в 1728 г. Северную Каролину, пришел в ужас от методов ведения хозяйства, использования примитивных орудий, «как будто заимствованных у индейцев». Он назвал этот регион «страной лентяев», которые еле-еле могут прокормить себя.[522] По свидетельству английского путешественника Чарльза Варло, в 1784 г. в самой Вирджинии господствовал подсечно-огневой метод земледелия.[523]

«Феодальная реакция». Рента в центральных и южных колониях. Важное значение продолжает сохранять квит-рента. Даже в Новой Англии фермеры и арендаторы были не сразу освобождены от ее уплаты, хотя и настойчиво боролись против нее. В центральных и южных колониях ее значение сохранялось вплоть до революции. Квит-рента имеет двойное содержание: с одной стороны, это экономический показатель, с другой — социальный — символ феодальной зависимости. Второе не менее важно, чем первое — как символ феодальной зависимости она активно способствует консервации феодального этоса, даже в том его ослабленном варианте, который имел место в колониях. Переход большинства колоний в руки короля (в личном владении остались фактически лишь Мэриленд и Пенсильвания) ничего не менял. Напротив, он усиливал власть местной аристократии, собиравшей ренту уже в пределах своих маноров, и одновременно создавал условия для безболезненной передачи в руки короны значительных сумм, которые она могла использовать по собственному усмотрению. Классическая королевская колония Вирджиния дала доходов от квит-ренты: в 1700 г. — 1750 фунтов стерлингов. 1705 г. — 1841, 1709 г. — 1852, 1715 г. — 2298 фунтов стерлингов.[524]

Еще большими доходами располагали последние собственники колоний. Американские историки Р. Бертофф и Дж. Муррин, проведя тщательный анализ доходов собственников Мэриленда и Пенсильвании, приводят красноречивые данные. Если а самой метрополии в 1760 г. лишь 400 семей могли похвастаться доходом более 4000 фунтов стерлингов и лишь немногочисленные представители высшей аристократии, такие, как герцоги Ньюкасл или Бредфорд, имели доход от 30 до 40 тыс. фунтов стерлингов, то доход лорда Балтимора — Четвертого из семейства Пеннов — насчитывал до 30 тыс. За сорок с небольшим лет, с 1732 по 1774 г., доход от 80 маноров, контролируемых им, вырос с 500 фунтов в год до 10 тыс. Квит-рента давала лорду Балтимору от 35 до 40% всех его доходов.[525]

Значительные доходы от квит-ренты получали и собственники маноров, особенно в Нью-Йорке, где их было больше всего. Такие лендлорды, как Скардейл, Филипсборо, Ливингстон, получали от 1 до 2 тыс. фунтов в год. Несколько меньше давал манор Ван Кортланд, дарованный в 1694 г. Стефану Ван Кортланду Доход мог бы быть большим, но после смерти лендлорда, а затем и его супруги в 1723 г. он оказался временно раздробленным между наследниками, которые долго не могли договориться о совместных действиях.[526] Сеньор Северного Некка лорд Ферфакс увеличил свои доходы от квит-ренты со 100 фунтов до 4 тыс. фунтов в 1768 г.[527]

Рост квит-ренты связан с общим усилением феодального гнета во второй трети XVIII в., что позволило ряду историков говорить о таком явлении, как «феодальная реакция», в некоторых своих чертах аналогичной предреволюционному периоду в Англии или во Франции. Наиболее ярко она проявилась в увеличении квит-ренты на протяжении второй половины XVIII в. Так, в 1699 г. рента была повышена на 100% в Северной Каролине, в Нью-Йорке в 1767 г. выросла в 2 раза, также увеличилась рента и в Вирджинии, а Томас Пенн потребовал увеличения ренты на 150%. Лендлорды и собственники требовали также возмещения задолженности за прошлые годы, порою до 50 лет. Для выколачивания доходов и недоимок часто использовалась вооруженная сила, но сумма задолженности была очень высокой. Накануне революции арендаторы Пеннов были должны почти 119 тыс. фунтов стерлингов, лендлордам Нью-Йорка фермеры задолжали 18 888 фунтов, долг Нью-Джерси — 15 тыс., а Северная Каролина и Вирджиния задолжали короне соответственно 4,2 и 18 тыс. фунтов.[528]

Непрекращающиеся бунты арендаторов в колониях, требовавших снижения размера квит-ренты, облегчение доступа к земле свидетельствует о том, что именно антифеодальная направленность была главным содержанием классовой борьбы в колониях в конце XVIII — первой половине XVIII вв. Арендаторы отказывались платить налоги и недоимки, несмотря на угрозу конфискации земли и имущества, своеобразной формой пассивного сопротивления было скваттерство или бегство в колонии Новой Англии.

Зачастую фермеры и арендаторы с оружием в руках выступали против лендлордов и собственников, как, например, восстание Куда в Мэриленде, движение левеллеров в Вирджинии и регуляторов в Каролине, восстание Прендергаста в Нью-Йорке. В ряде случаев фермерское движение подавлялось силой оружия, как, например, в Мэриленде и Нью-Йорке. Но порой они добивались успехов. Непрекращающиеся волнения арендаторов Нью-Джерси с 1795 по 1855 г. привели к тому, что сбор квит-ренты в пользу лендлордов здесь фактически был прекращен. Движение арендаторов в колониях привело и к переходу собственнических колоний в руки короны, за исключением Пенсильвании. В Мэриленде Балтиморы утратили политическую власть, но сохранили экономическую. Показательно, что выступая против собственников повстанцы апеллировали к короне, наивно полагаясь на доброту и справедливость короля, что отражает феодальную форму сознания крестьянства. В этих условиях колониям приходилось лавировать. В ряде случаев рента снижалась, как, например, в Джорджии, где при переходе ее из рук собственников в руки короля рента была снижена с 20 шиллингов за 100 акров до 4. В рекламных целях лидеры боровшихся против рентных сборов повстанцев получали монаршее прощение, например, У. Прендергаст в Нью-Йорке. Но в целом корона стояла на страже интересов лендлордов и своих собственных, рассматривая взыскания фиксированной ренты «и особенно недоимок по ней как основную цель своей политики».[529]

Американский фольварк. Укреплению позиций лендлордов способствовал и повышенный спрос на мировом рынке на сырье и продукты питания Причем следует отметить, что именно в первой половине XVIII в. происходит специализация отдельных районов Английской Америки в производстве этих видов продукции. Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания становятся крупными экспортерами зерна, Вирджиния и Джерси — табака, обе Каролины — риса и индиго. Производство товарных культур, сконцентрированное на узкой полосе атлантического побережья, в целом приходилось не на мелкие фермерские хозяйства, которые, как отмечалось выше, вели зачастую натуральное хозяйство, а на крупные и средние плантации. Причем плантаторы, используя труд белых и черных рабов, выступали лишь в качестве производителей продукции, а не торговцев. Практически весь вывоз продукции происходил под контролем купцов метрополии, к которым позже присоединились их новоанглийские коллеги. Купцы перекладывали на плечи плантаторов издержки по перевозке и хранению, разницу от изменения цен и т. д. За продукцию от своих плантаций лендлорды получали в среднем лишь от 10 до 50% стоимости товара. Накануне революции американцы должны были лондонским купцам. 2 млн 900 тыс. фунтов стерлингов, торговцам Бристоля — 800 тыс., Глазго — 500 тыс., Ливерпуля–150 тыс., а в целом более 5 млн фунтов стерлингов. ⅗ всего долга приходилось на долю плантаторов Центра и Юга,[530] и это при том, что стоимость вывезенной продукции неизменно росла! Так, лишь Вирджиния с 1763 по 1766 гг. экспортировала 100 тыс. хогсхедов табака, рос экспорт товарного зерна, в 1751 г. он составил 42 млн фунтов, в 1754 г. — 45,7 млн фунтов. В то же время увеличился долг вирджинских плантаторов, приблизившийся в 1776 г. примерно к 2,5 млн фунтов стерлингов.[531] Мэриленд в 40-х годах вывозил ежегодно 28 тыс. хогсхедов табака и 150 тыс. бушелей зерна, но это не спасало плантаторов от долгов.[532] Колониальные плантации, на которых эксплуатировался труд сотен тысяч белых сервентов и черных рабов, были сырьевыми придатками английской экономики. Вместе с тем хотелось бы подчеркнуть, что товарный характер большинства плантаций отнюдь не равнозначен переходу к капиталистическому производству. На наш взгляд, большинство плантаций представляли собой, скорее, американский фольварк, специфическую форму европейско-североамериканского феодализма, разительно сходную с восточноевропейским барщинно-фольварочном хозяйством, столь отдаленным от него географически Особенно это касается центральных колоний Нью-Йорка, Пенсильвании, до определенной степени зерновых хозяйств Вирджинии и Мэриленда. Как правило, сам лендлорд не вел самостоятельного хозяйства, используя труд арендаторов и сервентов Недаром в поэме Рэвела, самого бывшего сервентом, говорится: «Шесть дней нам надо отслужить, чтоб на седьмой самим еды добыть». В маноре Ван Ренсселлера каждый арендатор был обязан сдать в виде ренты 50 бушелей пшеницы за участок в 100 акров, при этом сам манор составлял ⅔ о-ва Лонг-Айленд и насчитывал 1 млн акров земли В маноре Ливингстон, размером 160 тыс акров, каждый арендатор за 75–100 акров выплачивал, кроме прочего, 18 бушелей зерна.[533] Один из вирджинских плантаторов подчеркивал, что сервенты составляют главное богатство лендлорда, владея 6 сервентами можно было получать с табачной плантации до 1 тыс. фунтов дохода.[534]

Спрос на сырье и продовольствие в мире, товарная направленность американского фольварка вызывают бурный рост ввоза сервентов в Америку и не только из традиционных Англии, Шотландии, Ирландии, но и Германии, Франции, Скандинавии. В Европе действовали тысячи вербовщиков, сказочными посулами заманивавших будущих сервентов из задыхающегося от земельного голода Старого Света. Условия сервентажа были прежними — кабала до семи лет, и перспектива стать самостоятельным фермером в Вирджинии, Каролинах, юной Джорджии или старом Нью-Йорке. Судьба сервента поразительно напоминала судьбу крепостного Восточной Европы — его можно было продать, обменять, подарить, отдать в поднаем или аренду, но существовала и одна яркая особенность его статуса: он был временным. Однако эта особенность нивилировалась тем, что в результате бесчеловечной эксплуатации лишь только двое из десяти сервентов после получения свободы могли достичь более высокого общественного положения. Остальные либо умирали, подорвав силы, либо уже не могли выйти из круга феодальной эксплуатации, вновь попадая в зависимость от лендлорда.[535]

Мучения людей, добровольно продающих себя в рабство, начинались еще в пути в «благословенную» Америку. Капитаны кораблей, отплывающих из Ливерпуля или Бристоля, набивали корабельные трюмы живым товаром, как делали их коллеги на Невольничьем Берегу. Часто смертность достигала 50% из-за чрезмерной скученности и плохого питания Бичом несчастных пассажиров был тиф, который тогда называли «небольшим воспалением», и другие болезни.[536]

В американской историографии достаточно прочно утвердилась традиция рисовать жизнь сервентов в розовом цвете, опираясь на высокую мобильность населения и случаи достижения бывшими сервентами высокого общественного положения. В то же время свидетельств самих сервентов сохранилось мало, так как люди эти, вербуемые из низших слоев европейского общества, в большинстве своем были неграмотны, тем ценнее для нас редкие свидетельства, оставленные кабальными слугами, тем ценнее рассказ Г. Миттельберга, который хотелось бы привести полностью (несмотря на обширность цитаты): «Когда корабль прибывает в порт, сервенты не могут покинуть его без разрешения капитана, который рассматривает их как свою собственность. И пока их не купят, они так и живут на судне по 2–3 недели, пока кто-нибудь их не купит на срок от 2 до 6 лет в зависимости от их силы и здоровья. Особенно охотно покупали детей, так как подростки должны были находиться в услужении до 21 года.

Многие родители вынуждены были продавать своих детей, чтобы те приняли на себя их долги по перевозке через океан. Часто муж, жена и дети попадали в руки разных покупателей и ничье сердце это не волновало.

Работа была очень трудна в этой дикой и новой стране. Многие шли работать на поля, но часто она состояла в рубке леса под участки земли. Лес жгли, рубили и складывали, так что вся Пенсильвания была покрыта штабелями гниющего дерева.

Убежать было очень трудно, так как доносчик на беглого получал хорошую награду. Если же беглеца ловили, то срок его кабалы рос. Если он отсутствовал один день, то должен был отслужить за нанесенный ущерб неделю; за неделю — месяц, за месяц — полгода А если хозяин не желал держать больше беглого сервента, то он мог просто продать его».

В заключении своего рассказа, данного выше в значительном сокращении, Миттельберг восклицает: «Для того, кто желает иметь кусок хлеба, заработанный честным трудом, и кто не может его заработать иначе, чем собственными руками, лучше оставаться дома, чем ехать в Америку. Как бы не казалась ему тяжела жизнь на родине, он по приезде в Америку обнаружит, что здесь она такая же, если не труднее».[537]

Часто положение сервента было хуже, чем у чернокожего раба, их сильнее эксплуатировали, старались выжать из них все, что можно за период контракта. Иногда даже властям приходилось сдерживать произвол хозяев. Во всех колониях было запрещено убивать сервентов, иногда ограничивался рабочий день законтрактованного слуги, как, например, в Южной Каролине, где он не должен был превышать 15 часов.[538] Но в целом власти ограничивались советом быть к сервентам гуманнее.

Конечно, не все сервенты, отслужив свой срок, влачили жалкое существование. Известны и случаи, когда бывший сервент сам становился владельцем белых и черных рабов, занимал высокое общественное положение. Как правило, в прошлом это были ремесленники. Так, плотник Джеймс Робб, бывший в зависимости от Р. Картера в 1733 г., уже через три года сам имел сервента, а, по завещанию его, наследники получили 3 рабов и 250 фунтов. Д. Курри, сервент некоего Джеймса из графства Ланкастер в Вирджинии, в конце жизни имел 3 сервентов и 18 рабов. Дж. Доннелейн после окончания срока сервентажа сам стал преуспевающим плантатором — его участок в 225 акров давал 14 тыс. фунтов табака.[539]

Однако большая часть сервентов, по мнению Н. Н. Болховитинова до 67%, по окончании срока кабалы оказывалась без земли, без какой-либо специальности, имея в лучшем случае небольшую сумму денег, при условии, если хозяин был совестливым человеком.[540] Если в Англии определенная часть пауперов периода первоначального накопления капитала поглощалась мануфактурой, то в Америке эта форма зарождающегося промышленного производства не получила широкого распространения, исключая, может быть, определенную часть Новой Англии. Посетивший ту же самую Вирджинию накануне революции английский путешественник А. Барнаби свидетельствует, «что мануфактуры здесь крайне незначительны, примитивны… малолюдны и нет ничего, что бы заслуживало внимания».[541] Лишь незначительная часть освободившихся сервентов становилась ремесленниками, мелкими торговцами, моряками или наемными рабочими. Подавляющее их большинство вновь шло в феодальную кабалу к лендлордам, становилась арендаторами, несущими феодальные повинности. Ведь участок земли, вплоть до революции, почти во всех колониях давался на условиях уплаты квит-ренты. Об этом свидетельствует и рост доходов от квит-ренты лендлордов и собственников колоний. Лорд Ферфакс в 1721 г. получил 100 фунтов дохода лишь от земельной ренты, а в 1768 г. — 4 тыс. фунтов, Пенн в 1732 г. — 500 фунтов, а в 1774 г. — 10 тыс. в год. Конечно, рента увеличивалась, улучшались и методы ее взымания, но увеличивалось и количество феодально-зависимых арендаторов.

«Черное рабство» в южных колониях. Наряду с использованием труда сервентов в первой половине XVIII в. идет и нарастающий ввоз чернокожих рабов из Африки. Работорговля, ставшая мощным источником первоначального накопления капитала как в Англии, так и в Америке, значительно укрепила крупное и среднее землевладение в южных колониях. В ряде случаев, как, например, в Южной Каролине, труд негритянских невольников почти вытеснил труд сервентов в производстве риса. Но, как правило, в большинстве южных колоний сочетался труд сервентов и рабов. А в Джорджии, основанной в 1732 г., собственники, стремясь возродить мелкое землевладение, вообще запретили рабство негров, и его не существовало здесь, по крайней мере, официально вплоть до 1752 г. Но обычно в хозяйствах южных плантаций сочеталась эксплуатация сервентов и негров. Причем по мере увеличения ввоза рабов из-за океана они начинают вытеснять сервентов на плантациях. Однако расцвет американского плантационного рабства впереди, и связан он в основном с производством хлопка и сахарного тростника в послереволюционную эпоху.

Как известно, первые негры попали в Вирджинию в 1619 г., когда голландцы обменяли партию рабов в Джеймстауне на продукты питания и воду. Но юридически пожизненное рабство негров как одной из основных производительных сил табачных и рисовых плантаций начало оформляться лишь на рубеже веков. На начальном этапе создания колоний их было очень немного, и по своему положению они были более сервентами, получая иногда даже земельные наделы. Существуют данные, согласно которым свободные негры могли иметь даже белых сервентов, что, впрочем, было редкостью.[542] С. Н. Бурин, детально исследовавший вопрос о черном рабстве в колониальной Америке, отмечает, что на первом этапе заселения «положение негров в южных колониях мало чем отличалось от положения белых переселенцев и, безусловно, было лучше положения индейцев, которым в те годы была уготована участь, позднее постигшая негров».[543]

Складывание в южных колониях крупного поместного землевладения, ориентированного на производство сырья и продуктов питания, нехватка рабочей силы в колониях в корне изменяют положение негров. С конца XVII – начала XVIII в. идет процесс превращения их в потомственных рабов. В его основе лежит не природный расизм белого человека, а экономическая выгода. За одну и ту же цену на невольничьем рынке можно было купить сервента на определенный срок или негра на всю жизнь. Особенно усилился ввоз рабов в колонии после того как а. 1713 г. англичане вырвали у испанцев право асьенто. Если накануне в 1710 г. в южных колониях было всего 36 тыс. негров, из них львиная доля приходилась на Вирджинию и Мэриленд (23 тыс. и 8 тыс), то в 1760 г. их уже насчитывалось 400 тыс., а к 1790 г. — 757 тыс. 208 человек. Из них почти 700 тыс. были рабами Ежегодно с 1700 г. по 1770 г. в колонии ввозилось не менее 5 тыс. рабов.[544]

Большей частью рабы использовались на крупных плантациях табака, риса, индиго, где их труд был более производителен. На небольших земельных наделах Новой Англии он не получил распространения в силу малопродуктивности и холодного для рабов климата. Однако это не помешало именно купцам Массачусетса организовать широкую работорговлю.

Практически каждая колония имела собственное законодательство о рабах.[545] Неграм запрещалось собираться толпами и даже группами в 5–7 человек, покидать самовольно плантации, отлынивать от работы и портить имущество хозяина. За участие в бунтах полагалась смертная казнь, за порчу имущества или побег — бичевание и членовредительство. Но убивать рабов запрещалось, «если только они не замыслили какого-либо вреда хозяину». В случае, если хозяин забивал раба насмерть, владелец подлежал штрафу, который, как правило, снижался «по объективным обстоятельствам», а то и не взыскивался вовсе. Вместе с тем в первой половине XVIII в. негры еще сохраняли некоторые права: они служили в местной милиции, могли выступать свидетелями в суде, негры пограничья могли владеть оружием, а в Вирджинии, вплоть до 1723 г., негры обладали правом голоса. Но по мере роста числа рабов, усиления значения их труда на плантациях и также роста негритянских восстаний ужесточилось и законодательство о рабах. Вершиной подобного юридического оформления рабства стал Негритянский закон Южной Каролины от 10 мая 1740 г.[546] Раб окончательно превратился в говорящее орудие и собственность своего хозяина, лишался тех немногих свобод, которыми, еще обладал прежде Рабство как система было заложено и юридически и фактически именно в первой половине XVIII в., но оно еще не превратилось в самодовлеющую силу, какой стало в первой половине XIX в. В этот период оно сосуществовало с феодальной эксплуатацией сервентов и порой сдерживалось им. Так, например, в Южной Каролине был принят ряд законов, направленных на сдерживание ввоза рабов путем введения высоких налогов на работорговлю, и поощрялся ввоз сервентов. Конечно, определенную роль играл и страх плантаторов перед восстаниями рабов, ведь к этому времени общее количество негров здесь превышало число белых поселенцев. Но не следует забывать о том, что негры не платили ренту, дающую львиную часть доходов лендлордам. В маноре Гренвиля в Северной Каролине большинство земель обрабатывалось арендаторами и сервентами, в Джорджии рабство долго было запрещено собственниками, которые стремились ввозить сюда сервентов. Несмотря на то, что доля рабского труда увеличивалась, хотя и и не всегда он считался выгодным, лишь только после революции с уничтожением кабального рабства белых сервентов, плантационное рабство превратилось в основу сельскохозяйственного производства Юга.

Черные рабы, трудясь вместе с сервентами и арендаторами, в некоторой степени укрепляли крупное товарное помещичье хозяйство — американский фольварк. Часто трудно было классифицировать их как классических рабов. Они трудились на феодальных мануфактурах по производству бочек в Вирджинии или заготавливали корабельные припасы в Северной Каролине, Несмотря на драконовские законы, они порой владели и небольшой земельной собственностью. Так, лейтенант английской армии генерала Бургойна Томас Анберн в своих воспоминаниях о Джорджии пишет, что негры получали от хозяина по акру земли в вечное пользование, где в свободное от работы время, по субботам, выращивали для себя зерно и домашнюю птицу.[547] К сожалению, автор не указывает, платили ли подневольные негры что-либо хозяевам за эту землю, но они с лихвой платили ему на хозяйских плантациях. Конечно, мы далеки от того, чтобы отождествлять это с отработочной рентой, а негров представлять в виде своеобразного зависимого крестьянства. Но своим трудом негры укрепляли крупное поместное землевладение, экономическую и политическую власть лендлордов.

Социальная структура колониального общества. Американская «аристократия». Крупная поместная собственность, квит-рента, сама политика Стюартов привели к тому, что во второй половине XVII в. здесь начинает формироваться своего рода высшая «аристократия». Этот термин получил широкое распространение как в американской, так и в советской историографии. Как правило, он берется в кавычки. Это связано с тем, что сравнивать американское общество колониального периода с классической феодальной лестницей действительно нет оснований. Однако хотелось бы напомнить, что в этом и нет необходимости. Общество переходной эпохи в действительности уже не имеет четко выраженной феодальной структуры, хотя и имеет вековые традиции, чего не было в ранней американской истории. Внутри такого общества сами рамки, разграничивающие классы и социальные группы, сильно размыты, происходит внутренняя диффузия, которую можно проиллюстрировать классическим примером броуновского движения. Старые традиционные классы, приходя в движение, размываются, все сильнее заявляют о себе внесистемные группы.

Так, в стране, классической для отечественной историографии — Франции, к этому времени уже почти везде отсутствовала личная зависимость крестьянства, дворяне практически не вели самостоятельного хозяйства, значительная, если не большая их часть осела в городах, прежде всего в Версале и Париже. Их поместья переходили в руки «генеральных фермеров» и горожан, росло дворянство мантии, укреплялись позиции торговцев и мануфактурщиков. Вместе с тем французское дворянство опиралось на феодальную традицию и экономическую власть, продолжало удерживать и политическую власть.[548]

Европейско-североамериканский феодализм не имел собственно американской феодальной традиции, но опирался на предшествовавший ему английский вариант прежде всего в лице монархии. Стюарты, много сделавшие для его насаждения на американской земле, дали толчок и к развитию местной аристократии, прежде всего в центральных и южных колониях. По мнению Э. Иванса, к началу XVIII в. эти фамилии уже окончательно оформились как аристократия и обладали огромным влиянием.[549] В Вирджинии это были Бланды, Барвеллы, Картеры, Ли, Рэндольфы. В Нью-Йорке — Моррисы, Робинсоны, де Ланей, Джонсоны; в Мэриленде феодальную иерархию по-прежнему возглавляли Балтиморы, в Каролинах — Лукасы, Гренвилли, Маниголты.

О неоднородности колониального общества, наличии здесь различных классов и социальных групп говорят прежде всего современники. В докладе «Взгляд на провинцию и правительство Вирджинии», поданном на высочайшее рассмотрение тремя вирджинскими авторами Хартвеллом, Блеиром и Чилтоном, говорится, что в колонии существует сословное разделение населения. На вершине пирамиды находятся плантаторы-аристократы, вторую группу составляют торговцы и купцы, а внизу — «свободные люди» — фримены, мелкие плантаторы, ремесленники.[550] Авторы не включают сюда сервентов и рабов, видимо, не считая их за людей.

Лейтенант-губернатор Нью-Йорка К. Коулден, анализируя классовую структуру колонии в 1765 г., указывает, что народ Нью-Йорка делится на следующие категории: 1) собственники больших поместий, которые жалованы им от имени короля. Автор отмечает, что размеры маноров достигают огромных цифр от 100 тыс. до 1 млн акров; 2) вторая группа объединяет «джентльменов-юристов», своеобразное «дворянство мантии»; 3) торговцы и купцы, которые, по мнению автора, составляют «третий класс, разбогатевший благодаря расторопности и счастию в торговых сделках, особенно в минувшую войну»; 4) низшие сословия образуют фермеры и ремесленники.

Как и его предшественники, Коулден не включает в социальную структуру сервентов и рабов, что само по себе достаточно красноречиво. Ведь сервенты и рабы составляли примерно четверть колониального населения.[551] Могущественную «группу» лендлордов-аристократов в Северной Каролине выделяет В. Бирд Второй, отмечая их высокое экономическое и политическое положение в обжитых районах Каролины.[552]

Классическими колониями, где сословность наиболее ярко выразилась, стали Вирджиния, которую первый биограф Патрика Генри В. Вирт назвал аристократической, и Нью-Йорк.

Основой могущества здешних аристократов было крупное землевладение. Как отмечает Э. Иване, практически все семейства «высшего света» Вирджинии — Ли, Рэндольфы, Картеры — были связаны «с землей и арендаторами».[553] Роберт Картер, по прозвищу «Король», владел в графстве Ланкастер 300 тыс. акров земли, 1000 рабов, которые трудились на 46 плантациях. В его «родовом» поместье работали 17 кабальных слуг и 33 раба. Его внук Роберт владел 60 тыс. акров земли в Вирджинии и Мэриленде, кроме того, в его собственности были и железные рудники. У Джона Кастиса было 15 тыс. акров земли, у Ф. Лудвилла–10 тыс. акров, собственность в Джеймстауне и Вильямсбурге, 164 раба, значительное количество скота и овец.[554] Были, конечно, и исключения. Так, семейство Нельсонов, разбогатело на торговле, но и они были крупными земельными собственниками. В Нью-Йорке о размерах земельной собственности лендлордов говорят счета, которые были представлены лоялистами, потерявшими свои маноры в ходе революции. «Сэр Джонсон оценил свои конфискованные земли и имущество в 183 тыс. фунтов стерлингов, а сэр Дж. Джонсон — в 103 162; О. де Ланей потерял собственность стоимостью почти в 109 тыс. фунтов стерлингов, у У. Байарда конфисковали земли и имущество, оцененное в 75 тыс. фунтов стерлингов, от 53 до 100 тыс. оценивалось протянувшееся по берегу реки на 24 мили поместье Ф. Филипса; Б. Робинсон и Р. Моррис, подали британскому правительству прошения о компенсации им за имущество стоимостью соответственно 79 980 и 68 384 фунтов стерлингов».[555] В их владениях трудились сотни сервентов и арендаторов. Только в манорах четырех крупнейших лендлордов Р. Морриса, Б. Робинса, Де Ланей, владельцев «Филипсбург Манор» трудились 80–90% всех арендаторов графств Датчес и Уэстчестер. По свидетельству Уота, графства Олбени, Датчес и Уэстчестер находились в вассальной зависимости от своих лендлордов.[556]

Некоторые лендлорды имели дворянские титулы, в основном это были бароны и баронеты, но большинство подчеркивало свою социальную обособленность званиями «эсквайр» и «джентльмен». Почетный титул «эсквайр» означал, что его владелец находится на службе у короля и владеет своим поместьем по праву королевского пожалования. Титул давался за службу или передавался по наследству. Плантатор мог разориться, впасть в крайнюю бедность, быть обременен долгами, но не терял права называться «джентльменом». Как подчеркивал Дж. Маури, «только лишь собственность еще не дает права называться джентльменом».[557] Например, хотя Д. Френч был одним из наиболее богатых землевладельцев графства Принс Вилльям, он не считался джентльменом, так как не унаследовал это звание. В то же время Джон Бэйтс, хотя и был в три раза беднее, назывался джентльменом, что связывалось с его общественной службой, а разорившийся М. Пендж по-прежнему считался им, унаследовав титул от отца.[558] В Нью-Джерси джентльменом считался тот, кто имел жалованное землевладение, хотя бы и небольшое — до 400 акров.

Для американской аристократии на протяжении XVIII в. была характерна замкнутость. Число «аристократических» семейств не превышало 100. Опираясь на «Основные законы», опубликованные Локком для Каролины, местная знать всячески стремилась ограничить смешение с «простолюдинами». Образцом для подражания служило английское дворянство. Дети богатых плантаторов получали образование в английских университетах и закрытых учебных заведениях, усваивая образ жизни своих английских кузенов: скачки, охоту, стремление к роскоши. Характеризуя окружающую элиту, Джон Вейлис писал накануне революции, что она, богатая за счет труда сервентов и рабов, «погрязла в роскоши», конечно, в американско-пуританском значении этого слова: «Еще в 1740 г. долг в 1 тыс. фунтов стерлингов считался бедствием, теперь же задолженность в 10 раз большая воспринималась как пустяк, не стоящий внимания. Конечно, их доходы возросли с того времени. Но сейчас роскошь и безумное расточительство шагают рука об руку. В 1740 г. я не помню, чтобы видел где-нибудь ковер, исключая маленькой полоски в спальной комнате. Теперь же повсюду персидские и азиатские ковры, изящная французская мебель во всех комнатах и всестороннее проявление богатства».[559]

Как уже отмечалось выше, американские аристократы, так же, как и их неизмеримо более родовитые английские и французские собратья, постепенно попадали в финансовую задолженность от купцов и банкиров. К этому их толкали монокультурность поместий, тяга к роскоши, стремление к выделению в обществе, где «джентльмен не занимается трудом и торгашеством». Надеясь на свои земельные владения, лендлорды все глубже залезали в долги ради дорогих вин и охотничьих ружей, мебели и ковров. Стоило только упасть цене на землю, как это произошло в 1770 г., или на табак, господствовавший на южных плантациях, как наступало отрезвление. Например, крупный вирджинский плантатор В. Бирд Третий оказался должен английским купцам 100 тыс. фунтов стерлингов, Т. Райт — джентльмен из графства Ричмонд, обладая 3 тыс. акрами земли, стал несостоятельным должником, а в целом, как отмечает Иване, плантаторы только Вирджинии задолжали английским торговым домам от 2 до 3 млн фунтов стерлингов.[560] Т. Дже-ферсон так писал о задолженности плантаторов: «Эти долги стали передаваться по наследству от отца к сыну на протяжении уже многих поколений, а плантаторы — в своего рода собственность, закрепленную за определенными торговыми домами в Лондоне».[561] Огромная финансовая задолженность не вела к автоматическому банкротству плантаторов, оно было бы и не выгодно английским купцам, но вела к окончательному превращению американского фольварка в сырьевой придаток экономики метрополии. Долги Англии имели определенное революционизирующее значение — для некоторой части плантаторов, видевших в будущей революции возможность одним махом покончить с экономической зависимостью от английских торговых домов.

Колониальная олигархия играла важную роль и в политической жизни Английской Америки. Ее малочисленность не означала бессилия. Лендлорды и их ставленники «доминировали в церквях и молельных домах, судах графств и административных органах. Экономическое благосостояние лежало в основе их сильнейших политических позиций, их влияние сгущалось на каждом уровне социальной структуры общества, в каждой области ее функционирования».[562] Практически всем ассамблеям центральных и южных штатов: Нью-Йорка и Нью-Джерси, Нью-Гемпшира, и особенно Вирджинии, Мэриленда и обеих Каролин, был свойствен олигархический характер. По подсчетам Дж. Мейна, практически вся административная власть в центральных и южных колониях в XVIII в. оказалась в руках плантаторской и отчасти торговой олигархии, которая в процентном соотношении насчитывала не более 10%.[563] Своя «аристократия», ориентирующаяся на каролинских лендлордов, накануне революции начинает формироваться и в Джорджии. Так, если еще в первой половине 50-х годов можно было назвать богатыми лишь считанные единицы, то накануне революции губернатор колонии и члены совета колонии владели почти 1 тыс. рабов и обширными земельными владениями.[564]

Приобщение к власти становится необходимым правилом для отпрысков богатых семей. Сначала молодой аристократ получал необходимое образование в Европе или дома, затем занимал пост в судах графств или ополчении и, если достаточно хорошо себя зарекомендовал, он мог рассчитывать на избрание в Ассамблею. Показательной здесь может быть карьера одного из самых известных американцев Т. Джефферсона, наследника довольно крупного состояния в 7 тыс. акров и 60 рабов. Он удвоил свое состояние после удачной женитьбы. В 26 лет был избран барджессом (членом нижней палаты Ассамблеи) от своего графства Олбемал, причем начал свою политическую карьеру не из честолюбия, а руководствуясь принципом «благородство обязывает».

Будущий автор «Декларации независимости» и третий президент США накануне революции готовился не к суровым революционным боям, а собирался прожить спокойную и насыщенную жизнь джентльмена — богатого плантатора, депутата ассамблеи, полковника ополчения графства. Дж. Т. Адамс пишет, что вплоть до революции общественная жизнь в своей государственной основе была уделом аристократов: «Джентри — „лучшие люди“ — имели все преимущества в борьбе за власть. Как правило, они и не имели отношения к реальной борьбе за нее».[565]

Государственная власть была важным барьером, который отделял аристократов от простолюдинов. Они могли терпеть присутствие в Ассамблеях и судах богатых купцов и работорговцев, с которыми многие находились в деловых, а то и семейных связях, но не «оборванцев». Определенную роль здесь играли связи и образование, но важнейшим барьером, преграждавшим выходцам из народных масс путь на верх, был имущественный барьер. В большинстве южных колоний, например, право голоса имел лишь владелец участка не менее чем в 50 акров земли — в Мэриленде с 1678 г, в Каролине с 1752, Джорджии с 1761 г. Что касается Вирджинии, где долгое время правом голоса обладали все, кто имел хоть какую-либо собственность, то по настоянию палаты горожан, где большинство уже давно составляли плантаторы, в 1736 г. был принят новый закон, по которому правом голоса обладал уже собственник 100 акров необрабатываемой земли или, как минимум, действующей плантации в 25 акров.[566]

Феодальный принцип соответствия главенства в сословной иерархии и в органах власти поощрялся английскими монархами. В «Инструкциях королевским губернаторам» прямо указывается, что «на государственную службу должны назначаться люди, доказавшие преданность нашему правительству, лучшего происхождения и способностей и ни в коем случае из бедняков или должников…».[567] Анализ состава колониальной Ассамблеи Нью-Йорка, проведенный Дж. Т. Майном, показывает, что это монаршее волеизъявление проводилось в этой колонии с блеском: 14% законодателей располагало «умеренным состоянием» (их имущество оценивалось в сумму от 500 до 2 тыс. фунтов стерлингов), 43% членов легислатуры были собственниками земли и имущества стоимостью от 2 до 5 тыс. фунтов стерлингов, а 43% обладали имуществом, стоимость которого превышала 5 тыс.[568] В целом крупные лендлорды и их родственники контролировали до 80% всех ответственных постов в колонии. В Английской Америке происходил постоянный круговорот должностей, как некогда в клерикально-олигархическом Массачусетсе. Там, где имелась процедура выборов, плантаторы заставляли зависимых в экономическом отношении арендаторов голосовать в нужном для них направлении. Если же был высок процент свободных фермеров, то джентльмены использовали разлагающее влияние спиртных напитков и другие средства такого же свойства. Использование спиртного в качестве решающего аргумента в пользу кандидата стало своеобразной традицией американской политической жизни на долгие годы. Так, будущий президент США А. Линкольн, начиная свою политическую кампанию, угощал своих избирателей сидром, а одиннадцатый президент Дж. Полк не любил, когда ему напоминали, что первая предвыборная кампания в его жизни стоила ему 23 галлона виски, бренди и сидра.[569]

Американская олигархия оказывала свое политическое влияние не только на низы, но и на верхи колониальной пирамиды, включая и саму королевскую власть. В идеале губернаторы колоний, выступая полномочными представителями короля или собственника, обладали огромными привилегиями. Они определяли порядок голосования, созывали ассамблеи, должны были обеспечивать соблюдение законов империи. Они могли накладывать вето на решения ассамблей, назначали чиновников, присваивали в качестве главнокомандующих чипы и звания (до полковника). Они были уполномочены жаловать от имени короля или собственника земельные наделы повсюду, за исключением колоний Новой Англии. Однако зачастую их власть без опоры на местную аристократию была просто эфемерной. Ведь, как правило, жалование определялось местной ассамблеей, очень часто они сами были крупными земельными собственниками и сотнями нитей были связаны с местной аристократией. Поэтому они сквозь пальцы смотрели на захват лендлордами новых земель, укрепление ассамблей Не случайно истинными вершителями дел в колонии были не столько губернаторы, а «Бирды, Картеры, Фицхью и Ли, представлявшие лучшие фамилии Чессапикского залива, так же как и родственные им Пинкни и Рутленды в Южной Каролине, де Ланей и Ливингстоны в Нью-Йорке, Хатчисоны и Оливеры в Массачусетсе».[570]

В случае, если губернаторы очень сильно наступали на интересы лендлордов, те, часто используя в качестве движущей силы фермерское движение, как правило, добивались снятия губернаторов. Так, например, в Южной Каролине крупные плантаторы возглавили в 1729–1730 гг. борьбу против собственников колонии, добились снятия губернатора Джонсона и перехода колонии под власть короля, что способствовало росту их влияния как в экономической, так и политической жизни колоний. Крупные плантаторы Джорджии добились в 1752 г. отмены закона о запрещении рабства в этой колонии. На протяжении всех двадцати лет губернаторства Оглеторпа они фактически вели борьбу против него, добиваясь перехода под власть короны ранее положенного срока. Аристократы Мэриленда, опираясь на широкое движение фермеров и арендаторов, сместили губернатора Джефера, и в конечном итоге, в конце XVII в. Чарльз Балтимор лишился политических привилегий. — Правда, в 1715 г. его сын Бенедикт Леонард был восстановлен в своих феодальных правах, отрекшись от веры отцов и перейдя в англиканство.[571]

Политическое господство земельной аристократии было важным внутренним фактором. С одной стороны, оно сдерживало, а затем и практически ликвидировало частнособственнические амбиции лордов-собственников колоний, чем и закрепляло здесь королевскую власть. Общепризнанно, что до «великого пробуждения» 60-х годов XVIII в. колонисты выступали с ярко выраженных монархических и лоялистских позиций. С другой стороны, земельная аристократия не препятствовала участию свободных фрименов, фригольдеров и ремесленников в выборах в ассамблеи. Право голоса для подавляющего большинства на практике означало лишь возможность для них раз в три года решать, кто из лендлордов и новоявленных богачей будет решать их судьбу. Политическая монополия аристократов служила опорой английским войскам в подавлении фермерских движений, начиная с восстания Бэкона и кончая движением регуляторов в Каролине.

«Третье сословие» в Английской Америке. Сложный и пестрый конгломерат представляло из себя «третье сословие» колониального общества. На вершине его находились купцы, владельцы мануфактур и земельные спекулянты, тесно связанные с королевской администрацией. В первой половине XVIII в., в период первоначального накопления капитала в самой Америке, складывание местной протобуржуазии шло семимильными шагами. Уже с начала XVIII в., а особенно с его середины, заметное место в колониальном экспорте стал занимать вывоз промышленных изделий и полуфабрикатов. Центром преимущественного развития новых производственных отношений стали колонии Новой Англии и центральные колонии. Так, например, из Пенсильвании в 1752 г. было вывезено 4600 т полосового железа, в Новой Англии производили различные металлоизделия: горшки, пряжки, домашнюю утварь и скобяные изделия, в Коннектикуте возникла мануфактура по производству проволоки. Первая постоянно действующая печь для выплавки чугуна была основана в Массачусетсе еще Джоном Уинтропом Младшим, а к началу революции они уже действовали почти по всей Новой Англии, в Нью Джерси, Мэриленде. В Пенсильвании действовала группа Карлейльских заводов. В целом к 1775 г. Английская Америка давала ⅐ всего мирового производства чугуна.[572] Вывоз железа из Америки в Великобританию в 1770 г. составил 5747 т металла в чушках, 2102 т полосового железа.[573] Крупнейшими предпринимателями колониальной Америки были А. Спортсвуд и Г. Стигел. В определенной степени развитию мануфактуры в этой области способствовала и политика метрополии, заинтересованной в бесперебойных поставках металлополуфабриката.

Политика английского правительства, запрещавшая вывоз шерсти из Великобритании, способствовала развитию в колониях шерстяной мануфактуры, центрами которых были Массачусетс, Нью-Гемпшир и Пенсильвания. Однако в целом мануфактурное производство, сдерживаемое меркантилистской политикой Англии, развивалось крайне неровно.

Важное значение имели пищевая промышленность и лесоторговая, китобойный промысел и рыбная ловля. Центром китобойного промысла стал о-в Нантакет, поставлявший в колонии, метрополию и Францию китовый жир, амбру, китовый ус для изготовления дамских корсетов и сырье для производства свечей. В 1774 г. 360 китобойных судов бороздили воды Атлантики, а годом позже 150 китобоев дали китового жира на 167 тыс. фунтов стерлингов.[574] Уже с 1641 г. Новая Англия была известна как крупный экспортер трески, сельди, осетров, пикши. В 1766 г. годовой улов рыбы оценивался в 7 млн долларов. Недаром современники говорили, что каждая вторая треска на английском столе может называться «американской».[575]

Часто «новые люди» Америки совмещали различные отрасли предпринимательской деятельности, достигая значительных успехов и даже удостаиваясь за свою деятельность «высочайшей похвалы». Например, Уитьям Пепперел, крупный промышленник из колонии Мэн, владея доходными рыбными промыслами, был крупным поставщиком строевого и корабельного леса королевскому флоту. Его собственный флот перевозил английские и американские товары в Европу и обратно, участвуя в торговле с о-вами Вест-Индии В конце концов он стал и крупным землевладельцем, получавшим ренту со своих арендаторов. Король пожаловал ему титул баронета.[576]

Огромные прибыли будущим капитанам американской экономики давала торговля. Она, как по мановению волшебной палочки, давала жизнь провинциям и городам. 150 лет колониальной истории превратили Новую Англию в своеобразный склад транзитных товаров. Торговля стала мощнейшим стимулом для развития здесь буржуазных отношений. Новая Англия была для Америки тем, чем была Голландия для Европы первой половины XVII в. Крупнейшими портами были Бостон и Ньюпорт, Нью-Йорк и Портсмут. Наиболее прибыльными были контрабанда и работорговля Ежегодно в Английскую Америку ввозилось до 30 тыс. черных невольников. Прибыль только лишь от одного рейса давала до 500 фунтов стерлингов. В то же время прибыль среднего фермерского хозяйства Новой Англии не превышала 20 фунтов стерлингов.[577] Американских работорговцев, как, впрочем, и их европейских собратьев, никогда не смущала этическая сторона вопроса — ведь для них это был поистине золотой дождь Юпитера. Известными поставщиками живого товара были: Пепереллы, Кэботы, Белчеры. Прибыльной и почетной была контрабандная торговля, где преуспели семейства Хэнкоков, Фанюилов, Браунов.

У истоков буржуазных отношений в сельском хозяйстве стояла специфическая прослойка земельных спекулянтов. Они приобретали легальными и сомнительными путями огромные пространства земли с единственной целью — перепродать их мелкими участками фермерам и бывшим сервентам, ремесленникам и богатым иммигрантам. В основе их деятельности лежал не феодальный принцип, а коммерческий расчет, превращение земли в товар. Земельные спекулянты были одними из главных инициаторов земельной экспансии, и здесь их деятельность находила поддержку у крупных лендлордов, занимавшихся производством табака. Примитивные методы выращивания этой сельскохозяйственной культуры быстро истощали почву. Лендлорды и сами не чуждались земельных спекуляций. Р. Ливингстон, скупив 1050 га разбросанных участков земли, объявил их смежными и в результате добился присоединения к ним еще 71 тыс. га, уже ничего не заплатив.[578] Правда, лендлорды, скупая участки, как правило, образовывали здесь новые поместья, эксплуатируя труд арендаторов и сервентов. Земельные спекулянты и спекулятивные кампании не ставили перед собой такой задачи. Их целью была капиталистическая прибыль.

Второй составляющей «третьего сословия» были свободные фермеры, среди которых встречались и «фермеры-капиталисты», ремесленники, плантаторы средней руки, определенная часть зажиточных арендаторов. Пожалуй, эта группа населения, составляющая от 25 до 45% колониального общества, наиболее сильно испытывала на себе влияние европейско-североамериканского феодализма. Насколько яростно купцы, промышленники, земельные спекулянты выступали против меркантилистской политики английского правительства, настолько фермеры и арендаторы выступали против засилия квит-ренты и феодальных привилегий отечественных и английских лендлордов. Их мечтой были свободная ферма на свободной земле — это требование они выдвигали вплоть до Гражданской войны. Именно борьба фермеров за землю и доступ к политической власти определяет основное содержание классовой борьбы в колониях на протяжении 150 лет. Вместе с тем, как и любому крестьянскому движению феодализма или переходной эпохи, этому движению были свойственны ограниченность, локальность, вера в короля. Выступая против лендлордов или администрации, фермеры и арендаторы, ремесленники, мечтавшие о собственном клочке земли, наивно полагали, что притеснения исходят именно от этих слоев и не имеют никакого отношения к королю — доброму и справедливому монарху, живущему за океаном. Отсюда столь частое обращение к нему как к верховному арбитру, который иногда даже шел им навстречу. Так, например, просьба фермеров Вирджинии об освобождении пограничных жителей от квит-ренты была удовлетворена Георгом II, руководитель фермерского движения Нью-Йорка — Прендергаст был «прощен». То, что эти знаки монаршей милости были единичны, ничего не меняло в феодально-этосном мышлении подавляющего большинства фермеров. Только революционная буря 60–70-х годов смогла помочь им стряхнуть эти оковы сознания и радикально изменить монархические настроения масс.

Свободные фермеры и арендаторы были основной силой классовой борьбы колоний. Они составляли основу вооруженных отрядов Бэкона и Дэвиса, Калпепера и Дюранта, «левеллеров» Нью-Йорка и «регуляторов» Каролины. В то же время сервенты, стоящие в самом низу социальной пирамиды колониального общества, как правило, редко поддерживали фермерское движение. Видный исследователь революционной истории С. Н. Бурин подчеркивает: «История социальных движений колониального периода (особенно в XVII в.) показывает, что сервенты довольно редко пополняли ряды активных участников социальной борьбы: реальные, по их убеждению, перспективы индивидуального продвижения наверх отвлекали их от мыслей о социальном неравенстве и о борьбе с ним».[579] Кроме экономических причин, здесь можно назвать и другие: демографические, клановые, традиционалистские, низкую сознательность, наличие черного рабства и т. д. Основными методами классовой борьбы сервентов были пассивные: отказ от работы, порча имущества хозяев, бегство в другие колонии и на границу, скваттерство. Однако в середине XVIII в. под влиянием «феодальной реакции» местных лендлордов и аграрной политики Англии, запрещавшей переселение за Аллеганы, происходит сближение борьбы сервентов и фрименов, многие из которых сами испытали судьбу законтрактованного слуги. Они вместе выступали с оружием в руках в конце 60-х годов в Нью-Йорке, составили основу движущих сил I Американской революции. Борьба сервентов за освобождение от «белого рабства» нашла свое выражение в великих словах «Декларации независимости»: «Мы считаем очевидными следующие истины: все люди сотворены равными, и все они одарены Создателем некоторыми неотъемлемыми правами, к числу которых принадлежат: жизнь, свобода и стремление к счастью».[580] Революция не изменила социального положения индейцев и негров, которые также имели «неотчуждаемое право» на жизнь и свободу. Еще 100 лет черные рабы продолжали составлять самую несчастную и угнетаемую часть американского общества.

Европейско-североамериканский феодализм и его сущность. Окидывая взглядом колониальную историю будущих Соединенных Штатов Америки, нельзя не отметить богатство ее коллизий, не отдать дань мужеству и отваге ее пионеров, превративших некогда девственную страну в передовую державу, как нельзя и замалчивать истребление индейских племен ж складывание плантационного рабства. Своеобразие колониальной истории Английской Америки вместе с тем не было «уникальным экспериментом» человеческой истории, оно шло под огромным влиянием Европы, еще не стряхнувшей с себя осень средневековья, тревожный сон феодализма. Капитализм не прибывал в Америку с первыми кораблями переселенцев. Она в равной степени испытала на себе суть переходной эпохи от феодализма к капитализму: единство и борьбу разлагающихся феодальных отношений и зарождение и становление новых, буржуазных. Опираясь на понятие переходной эпохи, нет смысла искать здесь «систему феодализма», аналогичную французской, германской или английской. Но в то же время необходимо подчеркнуть особо, что в Английской Америке сложился свой европейско-североамериканский феодализм, испытавший на себе влияние Голландии, Франции и прежде всего Англии как страны метрополии, страны-донора в равной степени и феодальных и протобуржуазных отношений. Будучи порождением переходной эпохи, он представлял собой ослабленный вариант английских феодальных отношений, но не был самодовлеющим для всей Английской Америки. В одних колониях, например, Новой Англии, он проявился слабее, в других (центральных и южных) — сильнее.

В своем развитии европейско-североамериканский феодализм прошел два крупных этапа. Первый — это период насаждения. Он связан с профеодальной политикой Стюартов, направленной на экспорт в Америку феодальных производственных отношений, превращение ее в «заповедник феодализма». Данный период характеризуется широкими феодальными правами лордов-собственников, включая права субинфеодации, попытки установления здесь феодальной иерархии и судопроизводства. В течение этого периода идет и формирование основных противостоящих сил, с одной стороны — лордов-собственников, частновладельческой и королевской администрации, с другой — массы зависимых арендаторов и сервентов. Особенностью этого периода является влияние несистемных классов — ремесленников, свободных фермеров, купцов и торговцев, что отражало существование второй протобуржуазной тенденции. Особенно сильно это влияние — по ряду причин как социально-экономических, так и религиозных и географических — ощущалось в северных колониях. Но и здесь долгое время продолжали существовать и общинное землевладение, и натуральный характер хозяйств, и квит-рента.

Второй период — конец XVII — первая половина XVIII вв. — это время, когда европейско-североамериканский феодализм не только утвердился, но и доказал свою жизненность на американской земле, свою способность к модификации.

Большинство колоний в этот период переходит под непосредственное управление короны, а в сельском хозяйстве, наряду с преимущественным натуральным хозяйством фермеров Новой Англии, большую роль начинает играть американский фольварк, ориентированный на производство и поставку на мировой рынок продуктов питания, табака и сырья. Как отмечается в коллективной монографии «Война за независимость и образование США», «хотя борьба фермеров приводила в большинстве колоний к ослаблению власти аристократов-землевладельцев, феодальные институты в сельском хозяйстве не претерпели каких-либо коренных изменений».[581] По-прежнему огромное значение играет квит-рента. Если в XVII в. она зачастую взыскивается время от времени, то в первой половине XVIII в. сбор ее упорядочивается, доходы от нее растут, позволяя жить, на нее не только английским Пеннам и Балтиморам, но и местным лендлордам. В колониях образуется местная аристократия и джентри, которые стремятся усилить эксплуатацию арендаторов и сервентов, увеличивая квит-ренту, вводя новые и возрождая старые феодальные налоги и поборы, как мы стремились показать это на примере Нью-Йорка. В центральных и южных колониях Нью-Йорка, Вирджинии, Каролинах, Джорджии идет рост крупного поместного землевладения.

Основным эксплуатируемым классом колониального общества продолжают оставаться сервенты. До ⅔ жителей предреволюционной Америки прошли через это ярмо. С 1717 г. до начала революции в Америку было ввезено 40 тыс. осужденных (один из источников формирования сервентов), а только через рынки Филадельфии за первую половину XVIII в. прошло не менее 25 тыс. законтрактованных слуг.[582]

Особенностью существования и производства крупного поместного хозяйства следует признать широкое распространение здесь во второй половине XVIII в. труда черных невольников. На наш взгляд, который мы выдвигаем в качестве рабочей гипотезы, не претендуя на окончательное решение вопроса, перед нами — модифицирование американского фольварка, вызванное особенностями формирования и существования этой своеобразной рабочей силы, с одной стороны, и постоянно растущими потребностями экономического рынка — с другой. Это своеобразный социально-экономический зигзаг на пути к капиталистическому производству.

Важнейшим показателем распространения европейско-североамериканского феодализма является классовая борьба фермеров и арендаторов. Она направлена против феодальной регламентации в сельском хозяйстве, за отмену квит-ренты и других феодальных платежей, против политического засилия аристократов и джентри. Классовая борьба здесь не достигла высокого накала, как в Европе, она не приобретает форму крестьянских войн. Их и не могло быть. Сам характер американского феодализма не был всеобъемлющим, он был более слабым. Кроме того, огромные свободные земельные ресурсы Запада сыграли роль предупредительного клапана. Отрицательное воздействие имело и существование черного рабства, препятствующее объединению всех эксплуатируемых слоев, да и временный характер сервентажа, удерживающий «белых рабов» от активной борьбы. Говоря об отсутствии крестьянской революции, мы не можем не констатировать широкое фермерское и арендаторское движение в колониях. Его особенностью было то, что во второй половине XVIII в. оно совпало с общим ходом национально-освободительного движения и обеспечило победу Американской революции.

Европейско-североамериканский феодализм долгое время оказывал свое влияние и после ее победы. Прежде всего это выразилось в том, что Американская революция не была завершенной. Она окончилась компромиссом торгово-финансовых кругов Севера и лендлордов центральных и южных колоний. В последних еще долго сохранялось крупное поместное землевладение (были конфискованы лишь земли лоялистов), сохранилось и рабство негров. Долгие годы на Юге господствовали принципы майората, примитивные формы ведения хозяйства, сам дух социальной мысли позднего феодализма, приведший к оформлению типа «плантатора-джентльмена». Понадобилось еще 100 лет и еще одна революция, чтобы в США восторжествовал американский тип развития капитализма в сельском хозяйстве.