Туринская плащаница

Плащаница была спасена

Но слухи о гибели священной реликвии уже поползли по миру. Слухи волновали умы и не утихали. Вскоре они достигли таких масшта­бов, что для расследования обстоятельств дела к герцогам Савойским отправилась папская комиссия. Только через полтора года после пожара плащаницу со следами пожара вер­нули в капеллу в Шамбери. А в 1578 году ее перевезли в кафедральный собор Св. Иоанна Крестителя в Турине. Но с 1543 года драго­ценное полотно было покрыто куском ткани, ее старались надежно прятать от человеческих глаз. Ткань сняли только в 2002 году... чтобы на обратной стороне плащаницы обнаружить еще одно, очень слабое изображение чьего-то лица.

По мнению итальянского профессора Джулио Фанти, возглавлявшего исследование, в хо­де которого слабое изображение удалось сделать более четким, это оттиск все того же лица, что и на лицевой стороне плащаницы, хотя есть и кое-какие отличия. Очень хорошо, что имеют­ся отличия. Дело в том, что, если бы оборотное изображение было зеркальным по отношению к лицевому, плащаницу точно можно было при­знать подделкой — дескать, краски, нанесен­ные на одну сторону плащаницы, со временем просочились сквозь ткань. Но все дело в том, что в данном случае о зеркальности речь не идет, — это просто два изображения одного и того же человека.

Как написал В. Покровский в статье «Об­ратная сторона Туринской плащаницы», «чу­деса на свете бывают, только каждое из них обязательно имеет реалистическое объяснение. Найдется ли объяснение феномену Туринской плащаницы и всем ее бесчисленным тайнам, Бог весть. Следующий раунд поисков намечен на 2025 год, когда монахи вновь извлекут ее из серебряного контейнера, где она хранится уже многие сотни лет»[9].

А пока и в самом деле пора предоставить слово ученым-исследователям Туринской пла­щаницы.

Продолжение легенды о плащанице

Как долго он пробыл без сознания, Жан-Пьер де Вуази впоследствии так и не смог припом­нить. Вновь и вновь кто-то склонялся к нему из темноты. Один раз больной услышал какой-то далекий шум. Жан-Пьер с трудом открыл гла­за, увидел какой-то нестерпимо яркий, просто невероятный свет и вновь провалился в беспа­мятство. А потом сознание вернулось, и к нему из непереносимо яркого света двинулся высокий стройный незнакомец. Глаза Жана-Пьера жадно впились в силуэт, словно сотканный из света. Лицо он пока видел неотчетливо — человек, кажется, был бородат, по плечам спускались длинные каштановые волосы. Незнакомец скло­нился над ложем больного.

Теплый, почти нежный взгляд больших тем­ных глаз приковывал к себе Жана-Пьера. Де Вуази показалось, что он не может пошеве­литься, скованный по рукам и ногам этим взглядом. Сердце его учащенно забилось.

— Иисус? — прошептал он. — Ты пришел, чтобы забрать меня?

— Он бредит... — словно издалека произнес мягкий мужской голос.

Жан-Пьер зажмурил глаза, понимая, что обязательно должен не поддаться мороку бре­да. И силой заставил себя вновь приподнять веки.

Теперь рядом с ним был его друг, принц Ха­лид.

— Доброе утро! — произнес сын эмира.

Жан-Пьер переспросил слабым голосом:

— Доброе утро?

— Да, утро 7 сентября...

— Значит, я...

— Ты пролежал в беспамятстве целых во­семнадцать дней. Но теперь ты вновь пой­дешь на поправку, так говорят ибн Вазилъ и Натанаэлъ. Ах, да... — спохватился сын эмира, оборачиваясь к кому-то в покоях, — это мой друг Натанаэлъ.

Жан-Пьер с трудом повернул голову и уви­дел человека из света.

Натанаэлъ казался чуть старше Халида и самого Жана-Пьера. Лицо его выглядело муже­ственно и мягко одновременно. Волнистые до плеч каштановые волосы ниспадали с высоко­го лба.

— Утро доброе, — произнес он.

— Ты говоришь на моем языке? — удивился Жан-Пьер.

— Ну да, — отозвался рабби, — мы, иудеи, рассеяны по всему миру и говорим на многих языках. Кроме того, в Акконе — вы, европейцы, называете сей город Сен-Жан д’Акра — дол­гие годы я учился в школе раввинов. Ты, вер­но, знаешь, что Аккон относится к Латинско­му королевству в Палестине, в нем говорят по-французски.

— Натанаэлъ только два дня назад прибыл в Тунис, — пояснил сын эмира, — мы вместе дежурили у твоей постели. А ты так и не заметил?

— Не помню... — прошептал Жан-Пьер. А потом собрался с силами и все же спро­сил: — Воцарился ли мир в Тунисе?

Лицо Халида помрачнело.

— Несколько дней назад в Элъ-Багире про­изошла стычка между крестоносцами и на­ми. Карл Анжуйский напал на нас. Слава бо­гу, погибли лишь немногие... — И Халид вновь улыбнулся. — Но не беспокойся. Мой отец сгово­рился с сицилианским королем, и вскоре вновь воцарится мир. Крестоносцы покинут наши земли и вернутся в свои родные края! Между отцом, повелителем Египта Бибаром и Анжуй­цем сейчас вовсю идет торг!

— Они сговариваются о мире? — спросил Жан-Пьер. — А точно ли это? Или ты просто хочешь успокоить меня?

— Нет, Халид говорит правду, — вмешался в их разговор молодой рабби. — Один из наших величайших философов, Маймонид, считал, что исход брани может решить только ссора, а по­пытка договориться есть основа примирения. Собственно, о том же говорил и ваш апостол Павел в послании к коринфянам.

Жан-Пьер был изумлен. Иудейский рабби знал Новый Завет и даже цитировал его.

Словно читая мысли де Вуази, Халид заме­тил:

— Видишь, Натанаэлъ знает христианскую Библию и Коран намного лучше, чем мы с то­бой! Уверен, нам троим предстоят интересные беседы! Так что набирайся сил для предстоя­щих разговоров...

Тем временем в лагере крестоносцев и пи­лигримов в развалинах крепости Марса проис­ходило следующее.

С тех пор как в лагерь крестоносцев при­был Карл Анжуйский, его дни — кроме того, когда была стычка в Элъ-Багире, — состояли из воинских советов, посещений больных и раненых рыцарей и воинов, которые что-то ждали от него: или нападения на Тунис, даль­нейшего похода в Святую землю, или (и таких было большинство) долгожданного возвращения на родину.

Казалось, мир с момента смерти Людови­ка IX затаил дыхание, да так и боялся выдох­нуть.

5 сентября Карл Анжуйский пригласил к се­бе всех военачальников похода. Эмир Аль-Мустанзир за несколько часов до того в знак мира прислал королю Сицилии трех оседланных иссиня-черных жеребцов, два великолепных шел­ковых ковра и деревянный ларь с золотыми монетами. Когда руководители крестового похода со­брались в шатре Карла Анжуйского, король Сицилии решительным голосом оповестил их, что он, имея в виду, что половина воинов-крестоносцев либо уже умерла, либо лежит при смерти, отказался от любой мысли о военном столкновении с эмиром Туниса. Все устремили взгляды на дофина Филиппа. В последние дни, когда влияние сицилианского короля станови­лось все заметнее, Филипп все громче заявлял о том, что никогда не допустит, чтобы га­рантированная победа отца над Тунисом бы­ла упущена из рук, а христианское воинство ради материальной выгоды Анжуйца спасовало перед эмиром. Однако сейчас дофин молчал. Очевидно, и он понимал, что война с Тунисом будет проиграна.

Зато Альфонс Пуату решительно высту­пил вперед.

— Нет, брат мой! — крикнул он Карлу. — Мы не должны давать врагам нашим времени на передышку, чтобы подготовиться к сопротивлению! Надо брать штурмом их стены! В интересах нашего упокоившегося брата я убежден, что договор с этим безбожным эми­ром Туниса — дело бесчестное, оно было бы предательством наших святых задач, а следо­вательно, нашим страшным грехом!

Карл Анжуйский бросил на брата яростный взгляд. А затем решительно заявил, что де­ло-то уже решенное и спорить он не намерен. Он огласил отдельные пункты мирного догово­ра, заключенного с эмиром, умолчав о том, что Аль-Мустанзир уже выплатил контрибуцию.

— Я собираюсь отправить воинов в родные края, — завершил свою речь король Сицилии.

Беспокойное ворчание раздалось в походном шатре Анжуйца. Рыцари умоляли его продол­жить поход на Иерусалим. Король Сицилии вы­слушивал их с плохо скрываемым нетерпением. Он и не думал раскрывать перед ними свои карты. Никто не знал, что гонцы Анжуйца уже ведут переговоры при дворе египетского султана Бибара об открытии Иерусалима для христианских пилигримов из Сирии и европей­ских земель, причем политическое главенст­во мусульман над святыми землями Анжуец не думал ставить под сомнение. И поскольку Аль-Мустанзир поддерживал предложения сици­лийского короля, можно было добиться подоб­ного компромисса. Отвоевывать святые земли Анжуец и не собирался.

Поздним вечером освещенный ярким светом факелов Карл Анжуйский обратился к толпе воинов-крестоносцев.

Когда он сообщил, что вскоре воинство бу­дет отправлено в Европу, из тысяч глоток вырвались крики радости и восторга. Однако были в толпе и такие, что возмущались. Но слышно их не было...