Тыквенный пакт с мажором

Глава 11. Исповедь вампира и крах обороны

Лика

Мир сузился до пятна света в центре зала, до микрофона в его руке и до гула в моих ушах. Он говорил. Говорил какие-то безумные, немыслимые вещи. Про фарфоровую кошечку. Про маски. Про... зависть.

И потом прозвучало это слово. То самое, от которого у меня перехватило дыхание, а сердце ушло в пятки, словно пытаясь сбежать через паркет.

«...я люблю...»

Тишина в зале была оглушительной. Я чувствовала на себе сотни глаз — шокированных, любопытных, осуждающих. Но я видела только его. Артема. Стоящего без своей привычной брони, с голым, незащищенным лицом и глазами, в которых читался чистый, нефильтрованный ужас от собственной откровенности.

Внутри у меня все кричало. Одна часть — та самая, язвительная и осторожная, орала: «ЛОЖЬ! СПЕКТАКЛЬ! ОЧЕРЕДНАЯ УЛОВКА!». Другая — та, что помнила тепло его рук и вкус его поцелуя, шептала: «Правда. Это правда».

Жюри что-то объявило, что-то про подведение итогов. Музыка снова заиграла, но звучала приглушенно, будто из-под толщи воды. Кто-то хлопал нас по плечу. Степан смотрел на Артема так, будто тот отрастил вторую голову.

А я стою, парализованная. Артем не отводит от меня взгляда, словно ждет приговора.

И тут во мне что-то щелкает. Вся паника, все смятение, вся эта каша из чувств вдруг сконденсировались в одну простую, ясную и абсолютно безумную мысль: «А чего, черт возьми, я боюсь?»

Я делаю шаг. Потом еще один. Подхожу к нему так близко, что наш с ним хэллоуинский антураж почти соприкасается.

— Ты, — выдыхаю я так, чтобы слышал только он, — законченный идиот.

Он мрачнеет, его плечи опускаются. Он приготовился к удару.

— Ты только что, — продолжаю я, — публично признался во всем этом. Перед всем своим «бомондом». Зная, что они будут ржать. Зная, что Степан будет всю ночь травить тебя анекдоты. Ты уничтожил свою крутую репутацию. Ради чего?

Он молчит, просто смотрит на меня.

— Ты настоящий псих, — говорю, и голос мой дрогнул. — И знаешь что? Мне всегда нравились психи.

И прежде чем он успел что-то понять, прежде чем успела опомниться я сама, я хватаю его за отворот его дурацкого дизайнерского плаща, притягиваю к себе и целую.

Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй-битва. Поцелуй-капитуляция. Поцелуй, в котором было все: накопленная злость, страх, невысказанные колкости и та самая, проклятая, невыносимая нежность, которую я так старательно прятала.

Зал взревел. Кто-то свистел, кто-то аплодировал. На нас обрушился ливень из конфетти.

Мы разомкнулись, тяжело дыша. Его глаза были круглыми от изумления.

— Это… что, значит… — он не мог вымолвить и слова.

— Это значит, что твоя «самая жуткая правда» оказалась заразной, — шепчу, чувствуя, как губы расплываются в улыбке, которой я не в силах была управлять. — Я тоже. Влюбилась. В своего самого невыносимого партнера по контракту. Кажется, мы оба в глубокой, глубокой заднице.

Он смеется. Коротко, счастливо, с облегчением. И обнимает меня так крепко, что фиолетовые светодиоды моего корсета врезаются ему в грудь.

В этом хаосе ведущий снова берет микрофон и объявляет победителей. Называет наши имена. «Король и Королева Бала».

Мы стоим, обнявшись, с дурацкими коронами из черного картона на головах, и смотрим друг на друга. Приз, стипендия, деньги — все это вдруг обесценилось, стало просто приятным бонусом.

— Знаешь, — говорит Артем, его губы вновь касаются моего уха. — Я только что понял, что выиграл нечто гораздо более ценное, чем годовая стипендия.

— Да? — поднимаю я бровь. — И что же?

— Право называть тебя своей ядовитой, светящейся в темноте Ведьмочкой. На постоянной основе.

— Ужасное предложение, — хмыкаю, прижимаясь к нему. — Но я подумаю.

И пока зал гремит аплодисментами нашим наигранным, ставшим вдруг настоящими улыбкам, я понимаю: самый страшный и самый прекрасный кошмар на моем Хэллоуине только что стал моей новой реальностью. И черт, кажется, мне это нравится.