Учебник вымогателя, или Искусство владения навахой, ножом и цыганскими ножницами

Обращение к читателям

Почти четверть века я посвятил изучению старинного испанского искусства владения клинком. Постигал его премудрости и обучался хитроумным навыкам, накопленным многими поколениями иберийских дуэлянтов за минувшие столетия. За все эти годы я неоднократно убеждался, что история испанской школы навахи издавна окружена множеством самых нелепых мифов и заблуждений. Причём нередко источником этих заблуждений становились не только профаны, но и учёные мужи. Ещё работая над первой книгой, я с удивлением обнаружил, что среди социальных историков и антропологов бытует популярный миф о том, что хотя народные дуэли на ножах в Испании и существовали, но были они редки и бескровны. Я начал искать источник этой в высшей степени странной информации и вскоре выяснил, что в основе её лежат работы двух именитых американских антропологов второй половины XX века.

Первый камень в фундамент этого расхожего заблуждения заложил известный американский этнограф и социальный антрополог британского происхождения, профессор Джулиан Питт-Риверс. В 1950-х Питт-Риверс занимался полевыми исследованиями в Андалусии. В результате его изысканий на свет появились две монографии — «Люди Сьерры» (1954) и «Судьба Сихема» (1977). В одной из этих работ профессор отметил, что в Андалусии соперники выходили на дуэльную площадку с ножами в руках исключительно в том случае, когда были абсолютно уверены, что их тут же растащат товарищи[95].

В 1977 году к мнению Питт-Риверса присоединился американский антрополог, профессор университета Пенсильвании Дэвид Гилмор, известный своими исследованиями истории мачизма и мужской культуры. В работе «Агрессия и сообщество: парадоксы андалусской культуры» Гилмор утверждал, что мужская агрессия в Испании являла собой лишь символические проявления мачизма и что за все годы исследований он не встречал случаев ритуального насилия, которые несли бы угрозу жизни[96].

Рис. 1. Дуэль. Испанская карикатура, 1886 г.

При всём уважении к мэтрам и их несомненным заслугам не могу не отметить, что тезисы эти как минимум спорные, а если называть вещи своими именами и обойтись без лишних политесов, то и ошибочные. Как читатель вскоре убедится, воспоминания очевидцев, уголовные дела и разделы криминальной хроники испанских газет 1750-1930-х пестрят бесчисленными описаниями кровавых и беспощадных дуэлей на ножах, большинство которых закончилось фатальным исходом. А ведь в эту книгу вошла лишь малая их часть.

Для реабилитации обоих авторов могу предположить, что одним из основных препятствий на их пути стал банальный дефицит информации. Исследования проводились в 1950-1970-х, «вселенского разума» — интернета тогда ещё, разумеется, не существовало, как не было и огромного корпуса оцифрованного исторического материала, доступного сегодня любому школьнику. Хотя, надо признать, для защиты аргумент этот слабоват и стоит на глиняных ногах — ведь и тогда все эти газеты и судебные дела точно так же лежали на стеллажах Национальной библиотеки Испании и были доступны каждому мало-мальски любознательному посетителю. А возможно, это объясняется тем, что учёные мужи глубоко и не копали и ограничились лишь исследованиями мужской культуры на период своего пребывания в стране.

Пятидесятые-семидесятые — это эпоха правления генерала Франко, а практически все диктаторские режимы, как и абсолютные монархии, считали дуэли нелепым и вредным пережитком, угрожающим основам государственного строя, в том числе монополии власти на насилие, и вели с ними непримиримую борьбу. Так, согласно статье 243 действовавшего в стране на момент изысканий Питт-Риверса уголовного кодекса, за провоцирование дуэли грозили самые суровые кары[97]. А учитывая, что эра Франко, наводившего порядок железной рукой, мягко говоря, несколько отличалась от старых добрых времён с их снисходительным отношением к дуэлям, продажной и коррумпированной властью и законами, менявшимися чаще, чем ветер, то, разумеется, к моменту появления в Испании обоих исследователей массовая культура поединков уже канула в Лету.

И к тому же оба антрополога проводили свои исследования в небольших провинциальных местечках сельских регионов Испании, в то время как уже более ста лет, начиная со второй половины XIX века, ножевая культура была преимущественно городской. Поэтому ошибочно пытаться экстраполировать традиции и предпочтения, бытующие в одном сонном медвежьем углу, на всю страну. Ну и, разумеется, им не стоило ограничивать ножевую культуру Испании Андалусией и приписывать ей монополию на ножевые дуэли — это ещё одно клишированное заблуждение. Дрались на ножах одинаково яростно практически во всех регионах Испании, и нельзя сказать, что по количеству ранений или смертей в этой мрачной статистике лидирует именно Андалусия.

Рис. 2. Бретёр с навахой. Испанская карикатура, 1893 г.

Изрядная доля ответственности за внесение в головы поклонников боевых искусств из бывших советских республик сумбура, а также за создание и тиражирование невероятного количества мифов и заблуждений лежит и на внезапно материализовавшихся в последние полтора десятилетия из небытия сотнях инструкторов, знатоков и мастеров боя на ножах.

До середины 1990-х на просторах бывшего СССР ножевой бой не был в особой чести, а кроме этого, находился в зачаточном состоянии и считался скорее прерогативой ролевиков и реконструкторов, факультативом в рамках японских боевых искусств или придатком к боевому самбо. Но вскоре, когда благодаря усилиям нескольких популяризаторов, и моим в том числе, стал стремительно расти интерес к ножевому бою как к самостоятельному боевому искусству, а затем начался ножевой бум и в воздухе запахло лёгким заработком, — случилось самое настоящее чудо. Одним прекрасным утром вчерашние поклонники рукопашного боя, борьбы, азиатских единоборств, тяжёлой атлетики и других видов спорта, доселе даже не слыхавшие о ножевом бое, внезапно проснулись искусными и умудрёнными опытом мастерами владения ножом. Учиться самим и постигать азы этой мудрёной науки новоявленным мэтрам совершенно не хотелось, да и, как сами они считали, было незачем, ведь из-за полного отсутствия информации об этой «неведомой зверюшке» — ножевом бое неискушённая публика Довольствовалась любой нелепицей, которую ей скармливали гуру.

Поэтому самопровозглашённые мастера приняли соломоново решение и под лозунгом «Не хочешь учиться — возглавь» бросились учить, преподавать и нести свет истины. А где черпать знания? Да какая разница — идеи же витают в воздухе. Вернее, в интернете. И к тому же зачем? Кто в этой экзотике разбирался настолько хорошо, чтобы подвергать сомнениям их домашние кустарные поделки и уличать мастеров в невежестве и полном отсутствии системы и школы? Тем более что прямо перед глазами был успешный пример американских коллег, которые уже более полувека, с начала 1960-х, совершенно спокойно и не терзаясь нравственными муками, преподавали и продвигали самые фантазийные и абсурдные виды единоборств.

Вслед за уходящим поездом, отчаянно пытаясь на ходу впрыгнуть в последний вагон, сжимая в руках свежеприобретённые макеты ножей и натягивая беспроигрышные камуфлированные штаны, в светлое будущее бежали люди, хорошо чувствовавшие конъюнктуру, следившие за модными тенденциями и державшие нос по ветру. Результат этой буффонады был предсказуем: сама идея искусства владения ножом была дискредитирована уже на корню, и вскоре на всём постсоветском пространстве наступили хаос и торжество профанации. Так, например, для подведения теоретической базы под создание авторских систем неспециалистами и обоснование ненужности их отцам-основателям обучаться фундаментальным азам ножевого боя в оборот был запущен миф, гласивший, что в основе техник поединка на ножах лежат вовсе не элементы старой школы фехтования и специфические навыки работы с короткоклинковым оружием, а самый обычный рукопашный бой и что с появлением в руке ножа ничего кардинально не меняется и все принципы остаются прежними.

Этот высосанный из пальца постулат окончательно развязал народному творчеству руки, придал ему легитимность и открыл ящик Пандоры. Вдохновлённые открывшимися горизонтами строительства Нью-Васюков и примером успешных стартапов первопроходцев, свой собственный ножевой бой, базирующийся на гипотетических представлениях о том, как бы это могло выглядеть, начали создавать на коленке все кому не лень, тут же выставляя доморощенное творчество на продажу. Ошеломлённые поклонники боевых искусств не успели моргнуть и глазом, как эти непритязательные и безыскусные поделки внезапно стали неотъемлемой частью всех известных науке видов единоборств, подвижных игр, дыхательных гимнастик и лечебных массажей.

Причём если компиляционные «школы» хотя бы использовали чужие, надёрганные с миру по нитке, но старые и аутентичные техники, то многие авторские системы опирались исключительно на фантазию и воображение своих создателей-демиургов — как правило, людей предприимчивых, но не имевших ни малейшего понятия, что такое фехтование на коротких клинках и с чем его едят, и руководствовавшихся принципом «Главное заявить о себе и занять нишу». А там уже куда кривая вывезет. Общий концепт «реизобретения» ножевого боя можно охарактеризовать как ощупывание слепцами слона из старой притчи. Что, впрочем, сами основатели гордо называли и продолжают называть «наработками».

То есть возникла совершенно абсурдная, сюрреалистическая ситуация: врачи и студенты, таксисты и менеджеры среднего звена, официанты и пенсионеры на ровном месте, с нуля, за пару лет решили создать не абы что, а всего-навсего… высокоразвитое боевое искусство! То, на что в действительности уходят столетия практики и усилия тысяч бойцов, проверявших эти техники на поле боя, в кровавых уличных схватках и в поединках ценой собственной жизни. Представьте, что ваш сосед с восемью классами образования, никогда не выезжавший из родного города или даже района, посмотрев по телику два самурайских боевика и вдохновившись дракой с собутыльниками на палках от швабры, на базе этого опыта решил бы создать, скажем, такое боевое искусство, как кэндзюцу.

Кроме этого, многие люди, хоть как-то и чем-то, пусть даже совершенно опосредованно, связанные с ножами: занимающиеся их продажей, заточкой или ремонтом — решили, что умение драться на ножах придается к их навыкам автоматически, по умолчанию. И к традиционным заунывным крикам уличных точильщиков «точу ножи-ножницы» прибавилось «…и обучаю ножевому бою». То есть ножевой бой из боевого искусства превратился в некую разновидность коучинга, когда абсолютно любой желающий, пусть даже не имеющий для этого ни необходимого образования, ни квалификации, ни опыта, может объявить себя коучем или бизнес-тренером и начать обучение страждущих таинствам бизнеса или личностного роста. Разумеется, результат подобных экзерсисов был предсказуем: сегодня гипотетическая Ценность этих суррогатов и эрзацев, имеющих к искусству владения клинком крайне опосредованное отношение, стремится к нулю, да и из остатка 95 % приходится на бренд — маркетинговую легенду.

Разумеется, я прекрасно осознаю, что моя точка зрения, как и многие тезисы, вызовут бурю возмущения и праведного гнева среди основателей и поклонников новоделов. Это понятно и закономерно. Для многих гуру это удар по бизнесу, а соответственно, и по карману, а для их паствы — по самолюбию. Ведь невероятно сложно признаться даже самому себе, что годы, а порой и десятилетия потрачены впустую на чьи-то нелепые и бессмысленные фантазии. Но что-то в этой порочной практике, несомненно, пора менять. Слишком много сил и времени я потратил на популяризацию этого старинного боевого искусства чтобы спокойно смотреть, как этот поезд, набирая скорость, мчится под уклон в пропасть.

Если раньше все без исключения, от мала до велика, прекрасно разбирались в геополитике, то сегодня на всём постсоветском пространстве уже практически не встретить человека, который не считал бы себя искушённым экспертом в искусстве владения ножом. Паблики в соцсетях, блоги, интернетные форумы, посвящённые ножевому бою, забиты сотнями абсурдных обывательских мнений, откровенных теоретизирований, сомнительных рекомендаций и суицидальных советов. Поэтому, чтобы помочь читателям сориентироваться в истории, а также во всех сложных хитросплетениях ножевой культуры, я решил собрать, проанализировать и прокомментировать все основные и наиболее популярные мифы и заблуждения в этом кратком обращении. Надеюсь, это поможет составить более объективное представление о ножевом бое, а также станет ключом к пониманию его истинной сути.

В первую очередь я хочу напомнить банальную и старую как мир истину: никакого «вундерваффе», то есть волшебной таблетки, супероружия, не существует. Поэтому не пытайтесь найти в этом пособии чашу Грааля, философский камень, сакральные истины и мистические откровения. Также в нём нет никаких сокровенных приёмов и неотразимых ударов, которые мгновенно превратят вас в непобедимого воина: бойцы прошлого были людьми прагматичными, поэтому в настоящих, не фантазийных единоборствах и боевых искусствах всё просто и лаконично.

Однако, чтобы окончательно не разочаровать наиболее романтичных искателей сокрытой мудрости и тайных знаний, я могу сказать, что небольшая интрига тут всё же есть. И заключается она в правильной расстановке приоритетов, а также в соблюдении пропорций всех ингредиентов этой легендарной боевой традиции. Формула успеха искусного «профессора» навахи не менялась уже более трёхсот лет, и хотя, возможно, это и разрушит устоявшиеся клише и стереотипы, но на первом месте всё же не техника.

Рис. 3. Тореро Хуан Хосе Падилья демонстрирует зрителям кураж, 2013 г.

Часто ей придают неоправданно большое значение, и технические арсеналы многих новодельных систем избыточно и неоправданно раздуты — ведь в условиях, когда невозможно проверить знания на практике, плодить оккамовские сущности — в нашем случае изобретать всё новые «технические элементы» — можно бесконечно. Что, как мы видим, нередко и происходит. Ведь любую технику, как и кусок мяса в ресторане, можно подать целой, а можно для увеличения доходности разрезать и на четыре, и на восемь прозрачных ломтиков и представить как восемь отдельных самостоятельных техник.

Так, например, из одного и того же удара с помощью лёгких поворотов кисти на несколько градусов с небольшим изменением угла атаки излишне хитроумные коммерсанты от боевых искусств выкраивают сотни новых «элементов». В результате этих несложных манипуляций возникают химеры — системы ножа, в арсенал которых входят сотни и даже тысячи псевдотехник.

При этом совершенно забывается, что вся суть, квинтэссенция любого боевого искусства — это не количество техник и не изящество движений, а максимально быстрое и рациональное убийство противника. В действительности же в схватке на ножах важность технических действий занимает не более пятнадцати процентов из ста. Ещё пятнадцать отдадим скорости и рефлексам. Следующие пятнадцать приходятся на хладнокровие — крайне важный и часто недооценённый фактор. Целых двадцать пять процентов пойдут на обман, хитрости и уловки. Но всё это совершенно бесполезно и не имеет абсолютно никакого смысла без оставшихся тридцати. Именно это и есть краеугольный камень ножевого боя, его «альфа» и «омега», то, что всегда больше всего ценилось в бойцах всех стран, эпох и культур — кураж, отчаянная смелость, фатализм, безжалостность, презрение к боли и смерти и равнодушное отношение к своей и чужой жизни. То есть совокупность качеств, которую в испанской традиции мачизма — культа мужественности называли «tener cojones»[98], или «tener huevos»[99]иметь яйца, быть храбрецом и настоящим мужиком. Ведь из всех видов фехтования именно схватка на холодном оружии с коротким клинком требует наибольшей отваги.

Рис. 4. Бандит на каторге, 1843 г.

В поединке на ножах арсенал защитных действий крайне беден, и парировать нож противника зачастую приходится не оружием, а собственной плотью. И поэтому каждый из соперников всегда должен быть готов к тому, что даже при самом благоприятном исходе боя ему долгие годы придётся восстанавливать перебитые сухожилия и связки, разрабатывать пришитые пальцы, а также, как мензурным фехтовальщикам немецких университетов, прикрывать волосами отрубленное ухо и прятать за тёмными очками изуродованное лицо. И это ещё не учитывая жесточайших наказаний, предусмотренных за такие экзерсисы законом. Даже сегодня просто достать в драке нож — это значит почти гарантированно попасть за решётку. А сто лет назад более удачливый или искусный дуэлянт, которому посчастливилось зарезать противника и выжить, знал, что в лучшем случае он лет на пятнадцать-двадцать отправится на галеры в Северную Африку, а в худшем — на эшафот. Конечно, ещё можно было спешно покинуть место поединка и город, а ещё лучше — страну или уйти в горы, в «абреки» и присоединиться к бандитам. Но при любом варианте развития событий сомнений не вызывало одно: жизнь безнадёжно загублена и никогда уже не будет прежней.

Нельзя не вспомнить и такие необходимые и важные для ножевого бойца качества, как отсутствие излишне богатой фантазии, впечатлительности, этических и морально-нравственных блоков, а также хорошее знание анатомии, решительность, навыки забоя скота и твёрдая рука. Как писал о скотобойцах, использовавших свой опыт в поединках на ножах, известный специалист по истории Латинской Америки профессор Джон Частин: «Разве клерк или грузчик из Монтевидео, каменщик или лавочник из Порто Аллегре могли проливать кровь с такой же невозмутимостью и самообладанием, как человек, привычно делавший это сотни раз!»[100] Поэтому хрестоматийными представителями типичных для испанской культуры ножевых бойцов скорее были не романтичные опереточные красавцы с гитарами из «плутовских» романов Золотого века Испании, а профессиональные мясники, братья Викарио из «Хроники объявленной смерти» Габриэля Гарсиа Маркеса[101].

Рис. 5. Кадры из фильма «Хроника объявленной смерти». Режиссёр Франческо Роси, 1987 г.

Хотя они нежно привязывались к поросятам и даже давали некоторым любимчикам имена, однако, когда приходило время, это совершенно не мешало им хладнокровно закалывать своих воспитанников без всяких нравственных страданий, сожалений и угрызений совести. И свою жертву — несчастного Сантьяго Насара они забили ножами точно так же, как резали свиней — профессионально, отрешённо и безучастно. Как гласит подпись под изображением вооружённого ножом солдата из американского наставления по ближнему бою периода Второй мировой войны: «Будь яростным, страшным и жестоким — или умри»[102].

Легендарный полковник Рекс Эпплгейт в своей статье «Knife fighting», вышедшей в 1943 году, писал о ножах, что далеко не каждый боец психологически готов применить это оружие в критической ситуации и что, например, для многих американских солдат — обычных городских ребят, которым редко приходилось пускать в ход нож в гражданской жизни, в бою это могло стать серьёзным испытанием[103].

Рис. 6. Д. У. Морра. «Будь яростным, страшным и жестоким — или умри!», 1945 г.

Поединок на ножах даже сложно назвать боевым искусством — скорее это чистый концентрированный мачизм квинтэссенция маскулинности. Поэтому архиважно понимать что в основе своей схватка на ножах — это совсем не о технике. И не о кардиоваскулярной подготовке. А также не об акробатике, не о растяжке, не о кроссфите и прочих подвижных играх для креативного класса, как это иногда сегодня пытаются трактовать. А о чём же тогда? — спросите вы. Я бы назвал две основные составляющие.

В первую очередь, конечно же, это личная честь, ценившаяся выше жизни. Определение испанской чести было дано ещё в XIII веке, в правление короля Альфонса Десятого. В изданном им своде законов, известном как «Las Siete Partidas» — «Семь частей», говорится: «Честь — это репутация, которую человек приобретает согласно занимаемому им месту в обществе благодаря своим подвигам или тем достоинствам, которые он проявляет… Убить человека или запятнать его репутацию — это одно и то же, ибо человек, утративший свою честь, хотя он со своей стороны и не совершал никаких ошибок, мертв с точки зрения достоинств и уважения в этом мире; и для него лучше умереть, чем продолжать жить». Как говорили испанцы, «честь — это кристально чистое стекло, которое может помутнеть даже от легкого дыхания»[104]. Вот для того, чтобы это метафорическое стекло не помутнело, «соблюдающим», верным заветам «Партид», и приходилось хвататься за шпаги, навахи, кухонные ножи и более четырёхсот лет поливать кровью дуэльные площадки Испании и всех её континентальных и заморских колоний.

Однако именно народная культура чести породила традицию «duelo irregular» — народных дуэлей и вывела техники владения ножом на уровень высокоразвитого боевого искусства. Школы и системы ножа, сложные элементы ножевых схваток, хитроумные тактика и стратегия поединка были востребованы, а следовательно, появлялись и бытовали исключительно в культурах чести.

Там, где отсутствовали ножевая культура и массовая традиция, а нож преимущественно служил для одного-единственного внезапного удара в спину в тёмной подворотне или в пьяной кабацкой драке, нужды в разработке сложных фехтовальных техник за ненадобностью просто не было.

Вместо того, чтобы в ответ на угрозу ножом или вызов на поединок тоже вытащить нож и сражаться с обидчиком один на один, в этих странах, не мудрствуя лукаво, доставали пистолеты и простреливали лихому поножовщику колени или голову или же с залихватским гиканьем всей компанией забивали его скамьями. По той простой причине, что с мачистскими традициями культур ножа большинство жителей Европы знакомы не были и играть по чужим, да ещё и совершенно иррациональным и непонятным правилам не собирались.

Рис. 7. В.И. Немирович-Данченко. Убийство изменницы и соперника, 1902 г.

Поэтому за пределами ножевых культур в лучшем случае эти навыки бытовали на уровне индивидуального мастерства и умирали вместе со своим владельцем. А индивидуальное мастерство, как правило, базируется на уникальных личных антропометрических и скоростных данных. На том, что у спортсменов обычно считается талантом. Но у уникальных природных данных, как и у любого таланта, есть один большой недостаток: они неповторяемы и невоспроизводимы. Так, например, техники и манера боя Николино Лочче, Шугар Рэя Робинсона, Мохаммеда Али, Майка Тайсона, Шугар Рэя Леонарда, Назима Хамеда, Роя Джонса Младшего совершенно бесполезны для основной массы боксёров, так как они базировались исключительно на уникальных способностях и природных данных своих владельцев.

Хотя уже нашлись какие-то предприимчивые маркетологи, которые предлагают обучить всех желающих «смертоносному стилю» Майка Тайсона под названием «пикабу». То есть в переводе это название детской игры, известной как «ку-ку», когда то закрывают лицо ладошками, то открывают. Эта манера боя была разработана в 1960-х тренером Касом Д'Амато специально для другого легендарного тяжеловеса — Флойда Паттерсона[105]. Для продвижения и легендирования бренда была даже создана рекламная статья в русской Википедии. Плохим симптомом является то, что американские источники гораздо более сдержанны в оценках, а также то, что за прошедшие шестьдесят лет единственными бойцами этого мифического стиля были и остаются исключительно Паттерсон и Тайсон. Новые мастера «пикабу» за все эти десятилетия почему-то так и не появились. Возможно, всё-таки потому что бездумное копирование чужого индивидуального стиля при отсутствии необходимых данных и способностей — это не панацея.

Всё то же самое можно сказать и о другом популярном мифе — так называемых «семейных» стилях ножевого боя. Если, скажем, в Японии, Юго-Восточной Азии, на Северном Кавказе или в Южной Италии за термином «семейный» вполне может стоять клан, насчитывающий сотни, а то и тысячи членов, а следовательно, и массовая традиция, то на большей части Европы, и в наших широтах в том числе, обычно имеется в виду самая обычная семья из нескольких человек. Даже если предположить, что основатель семейного стиля — как правило, некий мифический прапрапрадед — действительно принёс домой с одной из войн пару немудрёных ударов ножом или кинжалом, подсмотренных в бою у турок или черкесов и известных сегодня любому школьнику то сохранить даже эти навыки в рамках одной семьи на протяжении нескольких поколений задача архисложная и практически невыполнимая. За это время страна пережила несколько страшных войн, революции, голод, эпидемии, репрессии, эмиграцию, концлагеря, расстрелы. Отцы, дети и внуки не возвращались из лагерей, плена и с полей сражений и уносили с собой в могилу все умения и навыки.

Как показывает практика, войны, социальные потрясения и другие драматические события прерывали передачу знаний и уничтожали традицию владения ножом даже в тех странах, где эти навыки были массовыми и регулярно, столетиями переходили из поколения в поколение в сотнях тысяч семей. А уж в одной-единственной семье… И даже в том уникальном случае, если бы это семейство каким-то чудом не затронули и миновали все потрясения, происходившие с их страной на протяжении столетия, это ещё не даёт никаких гарантий выживания прапрадедушкиных навыков.

Рис. 8. Вызов на бой. Испанская карикатура. Мадрид, 1884 г.

Рис. 9. Отчаянный тореро Эль Гайо играет со смертью и на нервах зрителей, 1912 г.

И тут мы снова возвращаемся к индивидуальному мастерству и неповторимости уникальных природных данных. А кроме того — как при отсутствии массовой традиции определить, что в те далёкие времена царя Гороха предок показывал своим сыновьям именно то, что сегодня нам пытается продемонстрировать его прапраправнук? Ведь подобные навыки не кодифицировались и сохранялись исключительно в форме устной традиции. Как показывает практика, не исключено, что кто-то в этом длинном ряду преемников недослышал, кто-то недосмотрел, кто-то недопонял. Кто-то вообще так никогда и не увидел отца и деда, не пришедших с одной из войн, и узнал о существовании семейной традиции только из сбивчивых и противоречивых рассказов бабушки, на основании которых и пытался воссоздать что-то по мотивам.

Ну и вторая составляющая — это фундаментальные основы архаичного воинского культа мужества: отчаянная, иррациональная, абсурдная храбрость, спартанский стоицизм, готовность сжечь над огнём свою руку, как легендарный Гай Муций Сцевола[106]. Зачем? А для того, чтобы показать врагам, что вы — кремень, не замечаете боли, смеётесь над смертью и совершенно не цепляетесь за жизнь. Как абреки Северного Кавказа, которые пролетали перед сотнями стволов, чтобы врубиться шашкой в толпу противников и красиво умереть. Как самураи, которые, согласно канонам бусидо, должны были постоянно думать о неизбежной смерти, настроить на смерть своё сердце и спокойно расставаться с жизнью[107]. Как вождь индейцев оглала Неистовый Конь, заявивший в битве при Литтл-Бигхорн, что это отличный день, чтобы умереть[108]. Просто потому, что постоянная готовность к смерти, а также демонстрация презрения к ней являлись важной частью философии и идеологии каждой воинской культуры.

И в данном случае эту идеологию прекрасно иллюстрирует название старинной строевой песни Испанского легиона — «Еl novio de la muerte» — «Жених смерти»[109].Через всю испанскую культуру — литературу, поэзию, музыку — лейт-мотивом проходит тема прочной связи, симбиоза ножей и смерти…

Рис. 10. Ф. Самано, приговоренным к расстрелу за разбой, улыбается и докуривает сигару в ожидании залпа. Фото Г. Касасола, Мексика, 1917 г.

У Эрнандеса наваха — это «зарница смерти», птица, которая «под левой грудью угрюмые гнёзда вьёт»[110]. В поэзии Лорки она появляется то в образе цветка из ножей, источающего смертный аромат[111], то как стальные ножи-перья в крыльях чёрного ангела смерти[112].

Сблизиться со смертью, полюбить её. И это не опереточный пафос, а повседневная необходимость, условие выживания — чтобы не дрогнуть в ответственный и критический момент. А иначе какой смысл в том, чтобы в совершенстве владеть самыми хитроумными фехтовальными техниками ножа или уметь выхватывать пистолет и поражать пять мишеней за три секунды, если вы не сможете сохранить присутствие духа и запаникуете, увидев в руке противника настоящий нож или услышав свист пролетающих рядом пуль и истошные крики раненых.

Хотя технически бой на ножах был порождён старинной испанской школой фехтования на шпагах, основополагающие их принципы всё же различны. Если и сравнивать схватку на ножах с каким-либо из множества существующих видов фехтования, то, наверное, ближе всего по духу ему будет не обычный поединок на шпагах или саблях, а мензур, точно так же служивший для закалки характера и формирования истинно воинского духа. В мензурном фехтовании, как и в поединке на ножах, техника вторична и скорее представляет собой фон для главного действа, а доминантой являются всё тот же культ мужества и сопутствующие ему ритуалы. Приоритетом в этих дуэлях служила демонстрация фехтовальщиками отваги и презрения к боли — невозмутимое отношение к неизбежным увечьям лица, игнорирование отрубленных шлегером — специфической прямой шпагой без острия — уха, щеки или носа.

Рис. 11. Бравирование ранениями после мензура. Марбургское студенческое братство (Германия), 1920-е гг.

А наиболее важной частью мензурного поединка, своеобразной вишенкой на торте, являлся процесс зашивания ран после боя, напоминавший мучительное нанесение на лицо татуировок у маори или не менее болезненное ритуальное шрамирование у племён Африки. Именно этот момент и был настоящей кульминацией мензура, его апогеем. Все зрители, доселе не проявлявшие особого интереса к бою, переступая кровавые лужи, собирались вокруг раненого, чьи жуткие Рубленые раны на лице специально штопали без анестезии, неаккуратно, грубыми стежками и внимательно наблюдали за его реакцией — достаточно ли он невозмутим, не вскрикнет ли от боли, не сведёт ли его лицо гримаса[113].

Рис. 12. Бравирование ранениями после мензурного поединка. Германия, 1920-е гг.

С одной стороны, многие считают мензур абсурдным, бессмысленным и жестоким развлечением. Однако надо заметить, что с основной своей функцией он справлялся отлично — именно из студентов-буршей, прошедших не один десяток таких боёв в университетских залах, выходили наиболее хладнокровные и бесстрашные солдаты. Так, например, среди них можно назвать Отто Скорцени — самого известного диверсанта фашистской Германии, прославившегося дерзкими спецоперациями и отчаянной храбростью. На счету Скорцени было пятнадцать мензурных поединков, оставивших на его лице неизгладимые следы в виде уродливых шрамов[114].

Рис. 13. Отто Скорцени. На левой щеке хорошо виден шрам — результат мензурной дуэли, 1940-е гг.

В некоторых армейских подразделениях не только разрешали дуэли на ножах между солдатами, но даже открыто их поощряли, так как отцы-командиры справедливо считали, что это служит укреплению воинского духа и способствует воспитанию отваги. В Аргентине такие поединки процветали среди солдат генерала Хуана Мануэля Росаса[115], а в США — в армии генерала Джозефа Орвилла Шелби[116]. Более того, ещё до начала политической карьеры Росас даже сделал из своего поместья — асьенды убежище для беглецов от правосудия, зарезавших противника в поединке.

Однако в мензуре, в отличие от дуэлей на ножах, никогда не ставилось целью убийство. Это противоречило бы принципам и самой идее мензурного поединка. Но если бы, скажем, фехтовальщик или просто человек, знакомый с историей фехтования, попросил меня коротко описать суть философии ножевого боя, скорее всего, я бы ответил, что в основе его лежит всё тот же мензур, но в наиболее ортодоксальной форме: без ограничений, без защиты и до смерти. Даже у самых техничных боксёров-игровиков настаёт момент, когда нужно продемонстрировать не красивый и изящный бой, а крепость духа и «cojones» — просто держать удар, «перебивать» соперника, как это делают хоккейные тафгаи, рубиться «в мясо», показать кураж и бойцовский характер. Как дрались в старом английском боксе, как демонстрировали силу духа в игре «раз за раз» кулачные бойцы на Руси — принимая удары соперника, не отступая и не уклоняясь.

Рис. 14. Солдаты армии Конфедерации развлекаются метанием ножей. Гражданская война в США, 1861 г.

Можно сказать, что в большой фехтовальной семье поединки на ножах как раз играют роль вот такой вот бескомпромиссной мясорубки, и наряду с не менее смертоносной корридой они являются одними из последних представителей рыцарского культа мужества, жестоких обычаев и кровавых традиций античности, анахронизмом, дожившим До наших дней.

В основе философии ножевых бойцов всегда лежал крайне простой принцип, который можно сформулировать следующим образом: «Я готов убить или умереть. Здесь и сейчас. А готов ли к этому ты?» Поэтому Дать определение настоящему ортодоксальному «поножовщику» очень просто: это тот, кто в ответ на брошенный вызов молча возьмёт нож и отправится за вами в лес, на пустырь или в уединённый дворик. Чтобы убить или умереть. Без колебаний, вопросов, протестов, причитаний, комментариев, сомнений, условий и торговли. Как поединщики армий древности. Как бретёры эпохи Ренессанса. Как Хуан Дальманн из новеллы Борхеса «Юг», который поднял с пола брошенный ему в качестве вызова на поединок нож, совершенно не умея владеть им и не имея опыта в подобных схватках. И тем не менее он последовал за своим противником на улицу, хотя прекрасно понимал, что шансов у него нет. Без надежды, но и без страха[117].

Именно поэтому некоторые поединки были выиграны бескровно и закончились, даже не начавшись, ещё на стадии теста на твёрдость всё тех же «cojones». Нередко боец, отказавшийся от участия в поединке, был лучше подготовлен и технически, и физически, но страх смерти, неуверенность, сомнения и зловещий блеск ножа лишали его сил и воли. И в результате он выбирал жизнь, а также позор и презрение товарищей. Зато люди, переборовшие страх и всё-таки нашедшие в себе мужество схватиться за нож, пользовались в этих культурах чести особым уважением и почётом. Поэтому для настоящих бойцов на ножах, как и для самураев «Хагакурэ», доминантой была постоянная готовность к защите чести и к смерти, а главное — решимость идти до конца. Без сомнений и колебаний. В первую очередь это была схватка двух мужских начал, испытание духа, проверка на слабо. Как говаривали суровые аргентинские поножовщики: «Ты считаешь, что можешь убить мужика? Тогда убей меня и докажи, что имеешь право называть себя убийцей!»[118].

Рис. 15. Смерть гаучо в поединке. Литография, 1920 г.

Поэтому не только сам поединок на ножах, но и некоторые образцы оружия несли значительную маскулинную, а иногда даже и фаллическую окраску. Так, например, можно вспомнить «баллок», или «боллок», — на староанглийском «яйца» — прославленный европейский кинжал позднего Средневековья и раннего Нового времени[119]. Крестовину этого оружия формировали стилизованные мужские тестикулы, благодаря чему кинжал и получил своё название, а рукоятка была выполнена в форме эрегированного полового члена. Если взглянуть на некоторые картины XVI–XVII веков — например, на работы, принадлежащие кисти голландских мастеров, — мы заметим, что у героев многочисленных бытовых сценок на поясе иногда видны два кинжала. Сбоку висят массивный боевой басселард или квилон, а изящный баллок нередко сдвинут на середину пояса, ближе к гениталиям, и недвусмысленно символизирует мужское начало.

Более того, чтобы не осталось никаких сомнений в смысловой нагрузке этого типа кинжала, на картине голландского мастера Питера Артсена «Крестьяне у камина», датированной 1560 годом, мы можем увидеть, как ветреная служанка в таверне игриво поглаживает баллок на животе у выпивохи. При этом на боку у него висит хиршфангер — длинный охотничий тесак.

Нож — оружие короткое, маневренное и лёгкое, а потому коварное, быстрое и непредсказуемое, и ввязываться в поножовщину, рассчитывая выйти из драки без ранений и увечий, — это крайне опасная иллюзия и глупая самонадеянность. С таким же успехом можно уповать на чудо, попав в середину роя разъярённых ос или в стаю обезумевших пираний. Единственный шанс остаться в поножовщине невредимым — это облачиться в стальной доспех. Хотя даже он не всегда спасал, и рыцарей закалывали ножами и кинжалами через щели и сочленения.

Бегущие в атаку необстрелянные солдаты, слева и справа от которых падают убитые товарищи, всегда руководствуются мантрой; «Со мной этого произойти не может!» Однако, увы, как показывает практика, может, а в драке на ножах ещё и с крайне высокой долей вероятности. Бывает, что даже опытные боксёры получают тяжёлые нокауты, наткнувшись на случайный удар загнанного в угол ринга противника, в ужасе закрывшего глаза и хаотично машущего руками. Как нам демонстрирует многовековая статистика поножовщин, такой же сумбурный и непредсказуемый, как полёт моли, взмах ножа в руках совершенно неопытного, растерянного и дезориентированного новичка не раз становился фатальным для искусных бойцов, отправивших к праотцам немало матёрых соперников.

Кстати, непредсказуемость ножа — это один из основных факторов, благодаря которому в поединках, проходящих на улицах латиноамериканских городов в наши дни, чтобы лишний раз не вступать в конфликт с законом, дуэлянты часто предпочитают использовать так называемый «обратный» хват. При таком способе удержания — с неизбежными замахами и заметными амплитудными движениями — практически невозможно случайно напороться на клинок противника, поэтому исключены непреднамеренные ранения и невысок риск летального исхода.

Рис. 16. Дуэль гаучо до последней крови. Литография, 1913 г.

В 1859 году Высший суд Техаса — штата, в котором кровавые дуэли на ножах являлись привычной повседневной реальностью, вынес следующее определение для ножа: «Это чрезвычайно смертоносное оружие. Сложно защититься от него, несмотря на храбрость и умение. Это почти всегда орудие гарантированной смерти»[120]. Также и немалая часть прославленных европейских практиков фехтования XVI–XVII веков считала холодное оружие с коротким клинком — нож и кинжал — одним из самых опасных[121]. Как свидетельствует беспристрастная судебная статистика за последние четыре столетия, даже самым опытным, удачливым и искусным бойцам, поднаторевшим во всех хитростях ножевого боя, редко удавалось выйти из поединка без пары-тройки ранений. Не всегда смертельных, но часто калечащих и обезображивающих. Практически во всех ножевых культурах — среди поножовщиков Испании, Мексики, Аргентины и Южной Италии, в тавернах Голландии, на Ионических островах, в деревнях Швеции и Норвегии, а также на фермах финской Остроботнии — почти невозможно было встретить мужчин без уродливых шрамов от ножа на лице.

Рис. 17. Баллок. Позднее Средневековье.

Рис. 18. Т. С. Гоче (1891–1955). Нож против сабли.

Хотя сегодня эстетическая хирургия шагнула далеко вперёд, однако челюстно-лицевые ранения нередко имеют такие драматические последствия, как повреждение лицевого и глазного нервов или мышц и глаз. Да и живём мы не в Палермо, Кадисе или рассаднике мензурных дуэлей Гейдельберге середины XIX века, и в наши дни багровые шрамы на лбу и щеках, провисшая половина лица или опустившееся после удара ножа веко, как, например, у прославленного мафиози Чарли «Счастливчика» Лучано[122], вряд ли добавят привлекательности или веса в обществе.

Уже не говоря о том, что, скажем, для женщин такие косметические метаморфозы могут стать настоящей трагедией. Хотя и беспалая рука, как, например, у сержанта Андреса Чирино, изувеченного в 1874 году ударом ножа известного аргентинского поножовщика Хуана Морейры, вряд ли станет хорошей альтернативой изуродованному лицу. Но это, видимо, не самый удачный пример, так как Чирино в той схватке потерял не только пальцы, но и глаз[123]. Забавно, что некоторые любители ножевого боя из числа последователей современных компилятивных и авторских школ по какой-то загадочной, иррациональной и совершенно необъяснимой причине стараются максимально дистанцироваться от слова «дуэль», или, как они её ещё стыдливо называют на новоязе, «симметричный бой», и искренне убеждены, что вот они-то уж точно с дуэльными поединками совершенно никак не связаны и занимаются чем-то совершенно иным, ни на что не похожим, новаторским и уникальным. Однако боюсь, что это не более чем заблуждение и самообман. Возможно, в их представлении, видимо, основывающемся на паре авантюрных романов, прочитанных в далёком детстве, дуэль ассоциируется исключительно с обязательным антуражем сочинителей XIX века — напудренными париками, мушками на лице, камзолами, расшаркиваниями, политесами, мушкетёрами короля, гвардейцами кардинала, каретой на рассвете и прочими немудрёными клише. Или воображение сразу рисует хрестоматийный и растиражированный многочисленными иллюстрациями трагический образ Пушкина на Чёрной речке с пистолетом в руке.

Рис. 19. Сержант Андрес Чирино, потерявший глаз после удара ножа Хуана Морейры, 1903 г.

Рис. 20. Рука сержанта Андреса Чирино, изувеченная ударом ножа Хуана Морейры, 1903 г.

В действительности же дуэль — это всего лишь общий и очень ёмкий термин, критерии его довольно условны и размыты, и частенько даже специалистам сложно провести границу между дуэлью и обычной поножовщиной. Дуэли были многолики, и канонические, ортодоксальные формы встречались не так часто. Так, например, хотя одно из главных фундаментальных правил дуэли подразумевало наличие только двух противников — ведь само слово «дуэль» произошло от французского «ду» — два, однако при этом спокойно проводились массовые дуэли с тремя, четырьмя, пятью или даже десятью участниками, которые, как в старой песенке Булата Окуджавы, могли сражаться «..то вместе, то поврозь, а то попеременно». Тем не менее оставаясь при этом в гармонии с собой и с кодексом чести.

Рис. 21. Вызов на дуэль. Испанская карикатура, 1893 г.

Точно так же часто не соблюдалось и другое каноническое условие — одинаковое оружие. Один из бойцов мог выйти на дуэльную площадку с десятисантиметровым перочинным ножом, а его противник — с мачете. Наваха могла противостоять сабле или шпаге, пистолет — ружью, нож — пистолету. В одних дуэлях упавших не трогали, в других — добивали. Иногда вмешательство третьих лиц категорически запрещалось правилами, а бывало, что секунданты одной или обеих сторон сами участвовали в поединке. В каких-то дуэлях обеззараживали клинки перед боем, чтобы, не дай Бог, не внести инфекцию[124], а в каких-то швыряли противнику в глаза табак или песок и резали его ржавой навахой. Где-то присутствовали секунданты, а где-то дрались без свидетелей. В одном случае замены были категорически запрещены, а в другом — спокойно выставляли биться за себя профессионального головореза-рубаку. В дуэли до первой крови ограничений было довольно много, а поединок до смерти был больше похож на вольный бой. Таким образом, толкований дуэльных правил, как, собственно, и интерпретаций кодексов чести, было великое множество.

Но как же в этом случае отличить дуэль от обычной спонтанной драки или заурядного нападения? Первый и главный критерий — это наличие формального вызова в той или иной, пусть даже самой условной форме. Это может быть приглашение выйти на улицу, отойти в сторону или ненавязчивое предупреждение о намерениях в стиле: «Сейчас кто-то получит!» При этом, в отличие от формального поединка высших классов, совершенно необязательно, что обидчику даётся время на подготовку — народная дуэль, как и вендетта, считается начавшейся сразу после такого предупреждения, и если один из противников не был в этот момент начеку, то это его недочёт, а вовсе не нарушение кодекса чести. Предупреждён, значит, вооружён. Таким образом, не исключено, что дуэлянт, прибывший к месту поединка первым, мог внезапно обернуться и воткнуть сопернику наваху в живот.

Рис. 22. Испанец с навахой и дубинкой. Испанская карикатура, 1885 г.

Так как именно вызов, или провокация, приведшие к поединку играли едва ли не ключевую роль при назначении наказания, следователи в первую очередь всегда пытались выяснить, от кого и в какой форме исходила инициатива, кто являлся вызванной стороной, а кто — зачинщиком. Поэтому в испанском языке термин «desafio» использовался и в значении слова «вызов», и как синоним для дуэли или поединка.

И второй критерий, также встречающийся практически во всех дуэльных кодексах, — это обязательное использование смертоносного оружия[125]. Скажем, поединок на палках являлся дуэльным лишь условно, так как палка никогда и нигде не считалась и не считается смертоносным оружием. И в самом деле, это нужно очень постараться и иметь отличную физическую подготовку и массу свободного времени, чтобы насмерть забить взрослого, здорового и сопротивляющегося мужчину палкой. Разумеется, если не считать палкой массивный пастуший посох, которым с одного удара можно размозжить череп волку, вырванный из забора дрын, полено или, скажем, черенок от лопаты. Но их палками в общепринятом смысле назвать сложно.

Практически повсюду в Европе и Юго-Восточной Азии, включая Филиппины, фехтование на палках наряду с кулачными боями относили к спортивным играм — безобидным народным развлечениям[126], и именно благодаря невысокой травматичности и нелетальности палок эти игрища, как и сами палки, были легитимны. Внезапная смена статуса палок и не менее неожиданное превращение этой игры в боевое искусство, вызванные её коммерциализацией, произошли лишь в 60-х годах XX века.

Рис. 23. Ф. Гойя. «Дуэль на дубинках» (фрагмент), 1820–1823 гг.

В силу указанных выше причин во многих странах Европы Нового времени — особенно в Средиземноморье — правители неустанно пытались заменить смертоносные поединки на ножах палочными боями[127]. Поэтому схватки на палках, а также боксёрские состязания и прочие безоружные единоборства дуэлями не являются. Как, собственно, не являются и боевыми искусствами. Хотя, скажем, поединок на булавах, моргенштернах, дубинках, как на известной картине Гойи «Duelo а garrotazos», или на любом другом ударно-дробящем оружии, специально созданном исключительно для убийства и способном отправить к праотцам с одного удара, то есть орудии априори смертоносном, уже переходит в разряд дуэлей.

К дуэльному оружию также можно отнести кирки, топоры, молоты и прочие многофункциональные инструменты, мгновенно трансформирующиеся в страшное оружие ближнего боя. И даже обмен бросками увесистых булыжников в силу их несомненной смертоносности вполне попадает в эту категорию. Разумеется, прыжок с кинжалом в руке во вражескую траншею с перепуганными новобранцами, как и внезапный удар ножом или топором, нанесённый ничего не подозревающему прохожему в спину в тёмной подворотне, в силу перечисленных причин дуэлью не являются. Таким образом, как бы вас ни убеждали в обратном убелённые сединами и упорствующие в своих заблуждениях виртуозы резинового ножа, но если большую часть времени вы сражаетесь с противником один на один, оба вооружены примерно одинаковым или однотипным смертоносным оружием — например, только холодным, и ваш бой регулируется какими-либо, пусть даже самыми незначительными и минимальными правилами и ограничениями — скажем, в бою на ножах вы не можете пристрелить противника или можете, но хотя бы не сразу, поздравляю: вы на классической дуэли.

Ну и, разумеется, нигде и никогда не существовало ни самостоятельных дуэльных систем, ни каких-то уникальных, специализированных дуэльных техник. Это ещё один нелепый миф. Либо человек умел быстро и точно стрелять или искусно владеть шпагой, саблей, палашом или ножом, либо не умел. А где он этим занимался — на рассвете в дуэльном поединке, в окружении разбойников на горной дороге или под свист шрапнели на поле боя — роли уже не играло. Антураж, фон и декорации никак не влияют на технику. Ни в одной фехтовальной академии или стрелковой школе не существовало неких специальных «дуэльных» классов. И старые «профессора» навахи не готовили своих учеников к каким-то гипотетическим поединкам, а просто учили их убивать, защищаться и выживать. Охотник-промысловик в случае нужды мгновенно трансформировался в армейского снайпера, а между охотой и боями мог снова поменять ипостась и, скажем, мирно выступать на спортивных соревнованиях по стрельбе.

Рис. 24. Испанец ножом убивает в бою пять французских солдат. Арагон, 1808 г.

Рис. 25. Ф. Руссо. Поединок неаполитанской каморры, 1911 г.

Точно так же и ножевые бойцы, прошедшие закалку на дуэлях, спокойно дрались в уличных свалках без всяких правил, а надев военную форму, привычно резали врагов в рукопашных схватках и хладнокровно снимали ножом посты и часовых. При этом совершенно не нуждаясь в каких-либо особых дополнительных техниках и навыках и даже не догадываясь о существовании мифического «армейского ножевого боя».

Термин «дуэльная система», как и другой его синтетический собрат — «симметричный ножевой бой», появился на постсоветском пространстве буквально пару лет назад в качестве искусственной антитезы традиционным школам и создан был исключительно для того, чтобы отцы-основатели новодельных «систем» могли противопоставлять им концепты своих детищ и этим хоть как-то обосновать их появление и существование.

«Дуэльный» — это не техника, это всего лишь набор правил, применимый к абсолютно любому боевому искусству. Правда, некоторые традиционные школы ножа Южной Италии сегодня используют термин «дуэльная система», но это исключительно для благозвучности и улучшения имиджа. Всё-таки большая часть старинных итальянских школ ножа вышла из ритуальных поединков организованной преступности, а учитывая крайне негативное отношение общественною мнения Италии к мафии и каморре, представители этих школ стараются использовать более благозвучные, нейтральные и не слишком вызывающие и провокационные названия.

Несмотря на усиленно декларируемую прикладную ориентацию и суровый антураж, многие современные школы США, Европы и Юго-Восточной Азии, даже если они не включают в себя соревновательные практики и с головы до ног затянуты в камуфляж, полны условностей и являются не чем иным, как всё той же, причём наиболее ритуализованной ипостасью хрестоматийного дуэльного поединка. С одной стороны, ничего трагичного в этом нет — любые подвижные игры дают неплохую аэробную и кардиоваскулярную нагрузку, а также развивают координацию и учат владеть телом. Но есть одно большое «но» — и прикладная ценность этих экзерсисов относительна. Из-за множества ограничений, а также в силу безопасности используемых реплик оружия у поклонников многих современных систем со временем полностью теряется чувство реальности и атрофируется страх перед клинком. Тренировочные имитации ножей выглядят миролюбиво, не вызывают ни уважения, ни опасений и, как в компьютерной игре, создают крайне опасную и вредную иллюзию неуязвимости и защищённости.

Поэтому, зная наверняка, что удар даже самого жёсткого металлического макета ножа никакими серьёзными последствиями, кроме гематомы или, в крайнем случае, пустякового рассечения, не грозит, соперники, не думая о дистанции и игнорируя защиту, бросаются в «кавалерийские» атаки, получая при обмене ударами десятки условных ранений, многие из которых в уличной драке стали бы для них фатальными или привели к инвалидности. Более того, сегодня уже даже простое использование мало-мальски реалистичных металлических макетов, по своим характеристикам и визуально максимально приближенных к настоящему оружию, стало считаться дурным тоном ^и ненужным позёрством. В ответ на упрёки в излишней условности и гипертрофированной безопасности тренировочного инвентаря обычно слышатся саркастичные выпады в адрес неких «излишне крутых идиотов». Как при этом одновременно уживаются суровые и кровожадные мачистские лозунги и декларации со стремлением оставаться в зоне комфорта и максимально дистанцироваться от основополагающих принципов боя ножом — сие есть тайна, покрытая мраком.

В результате этих печальных метаморфоз современная интерпретация боя на ножах неизбежно и предсказуемо всё больше отдаляется от оригинала, превращается в весёлую и совершенно безопасную возню в стиле модной нынче чанбары и начинает напоминать детскую драку на подушках. За ненадобностью из этих схваток также исчезают формировавшиеся веками тактика и стратегия, а чудом оставшиеся технические действия, адаптированные под безопасное оружие, становятся прямолинейными и предсказуемыми. Кроме того, так как техника унифицируется под нужды и требования условного искусственного поединка, то многие новодельные «стили» выглядят на одно лицо.

Рис. 26. Уличный поединок на ножах в Колумбии. © Станислас Гиги, 2008 г.

Несмотря на изобилие школ ножа, отличить их друг от друга, за редким исключением, совершенно не представляется возможным — все двигаются абсолютно одинаково и используют одни и те же, как правило, заимствованные друг у друга кустарные технические решения и заготовки. Хотя у этой унификации есть и определённые плюсы: это помогает практически мгновенно и безошибочно отличить современную поделку от аутентичной боевой традиции. Авторы многих новоделов прекрасно осознают несовершенство своих детищ, и поэтому некоторые современные системы мимикрируют под аутентичные старинные школы, используя отдельные техники и элементы, подсмотренные на семинарах или в выложенных в интернет видео.

В результате получается жуткая, сразу бросающаяся в глаза эклектика — солянка из совершенно несочетаемых и несогласованных друг с другом, вырванных из контекста целостных систем техник, смысла которых сами компиляторы часто не понимают. Как следствие, сегодня мы часто можем встретить этакие лоскутные одеяла — жутких Франкенштейнов, персонажей острова доктора Моро, собранных и сшитых на скорую руку из всего, что удалось найти с единственном целью: повысить рейтинг и продажи собственного детища.

Рис. 27. Дуэль на мачете в городе Флоренсия (Колумбия). Кадр из любительского видео. Невооружённые предплечья дуэлянтов обмотаны майками, 2000-е гг.

Есть ли оптимальный выход из этой патовой ситуации? Не думаю. Все оставшиеся не у дел боевые искусства со временем постигает одинаковая судьба: или они адаптируются, трансформируются в спорт со всеми его условностями и продолжают сохраняться в форме массового искусства или же остаются в контрах с законом и социумом, уходят в подполье, в подвалы — как советское карате 1980-х — и становятся уделом наиболее ортодоксальных и асоциальных одиночек.

В качестве промежуточной версии могут ещё существовать демонстрационные формы, подобные театрализованному ушу пекинской оперы. К сожалению, другой альтернативы нет — невозможно усидеть одним задом на двух стульях. Поэтому у любителей ножевого боя есть только две возможности: отказаться от суровой риторики и деклараций, сменить камуфляж и прочий кровожадный реквизит на более приличествующие философии спорта миролюбивую фехтовальную и спортивную атрибутику и спокойно заниматься развитием спортивного направления или же вернуться к истокам. То есть собрать чемоданчик, купить билет и отправиться, скажем, в колумбийские Пальмиру или Кали, в Сан-Педро-Сула в Гондурасе или в венесуэльский Каракас. Латинская Америка со своей живой и непрерывной культурой ножа и традицией поединков — просто рай для каждого ортодоксального ножевого бойца, заповедник архаичных обычаев, где время остановилось сто лет назад. Кроме этого, там тепло, да и жизнь относительно недорогая. Правда, и недолгая.

Рис. 28. Поединок на ножах в Маракайбо (Венесуэла). Кадр из любительского видео, 2000-е гг.

Количество убитых в этих городах в среднем колеблется в пределах 140–170 человек на каждые сто тысяч населения в год, и, если верить статистике, немалая их часть умирает именно от ударов ножа в поединке. Скажем, учитывая населения Каракаса, это составляет около 4000 убитых в год. Или одиннадцать человек в день. Это в два раза больше, чем в тувинском Кызыле, занимающем первую строчку российского рейтинга по количеству убийств. Ну и главное: в отличие от Тувы, в Латинской Америке экспатов ждут те самые настоящие хрестоматийные схватки нож на нож, к которым они готовились столько долгих лет. Таким образом, каждому желающему представляется прекрасная и уникальная возможность регулярно, а главное, практически легитимно и безнаказанно хоть по пять раз на дню проверять свои смертоносные навыки, а также эффективность техник боя ножом спецназа, НКВД, телохранителей Сталина, древних ариев и тайных обществ. И демонстрировать восхищённым местным бойцам на ножах и мачете, с ног до головы покрытым шрамами, принципиальное отличие и преимущество своих настоящих смертоносных авторских техник от их неумелых «дуэльных» потуг и забавного «симметричного» ножевого боя.

Тем более что общественное мнение в этих странах традиционно всё ещё относится к дракам на ножах снисходительно: полицейские растроганно улыбнутся и сделают селфи, а соседские девушки, наблюдающие за поножовщиной, будут хлопать в ладоши, кричать «Оле!» на каждый ловкий удар и на счастье ловить отлетающие уши и пальцы, из которых потом местные кустари изготовят стильные и оригинальные амулеты. А так как в этих странах процветает культ мужества, то демонстрировать и доказывать, кто тут настоящий мужик и у кого твёрже «cojones», придётся часто и в основном, как принято в этих краях, с ножом в руках. Ну а тем, кому не импонирует спорт, но кто в то же время не хочет влачить мрачную жизнь асоциального деклассированного маргинала на обочине общества, я могу только посоветовать последовать моему примеру и заняться академическими исследованиями предмета своей страсти. Или же выбрать более безобидное увлечение.

В отличие от поклонников новоделов, бойцы регионов с развитой ножевой культурой — особенно в странах Латинской Америки, где и сегодня уличные дуэли явление массовое и обыденное, а полученные навыки регулярно проходят проверку боем, — слишком хорошо знакомы с деструктивными возможностями этого оружия и не питают никаких нелепых иллюзий.

Рис. 29. Г. Доре. Испанский малыш учится убивать быков, 1874 г.

Один из старых «профессоров» ножа рассказывал, что когда даже в самом условном дружеском поединке встречаются два одинаково искусных бойца, то они всегда держатся на безопасном расстоянии от противника, так как оба прекрасно знают, что в настоящем бою необдуманное и стратегически необоснованное сокращение дистанции может привести к смертельному ранению. Также он отметил, что в поединке на настоящих ножах — и особенно на дуэлях до смерти бойцы даже не пытались повторять те финты и уловки, с которыми они могли спокойно и беззаботно экспериментировать, когда в руках были зажаты деревянные макеты.

Так, например, в схватке на остром оружии мастера практически не использовали удары ногами как крайне рискованную технику, которая могла привести к серьёзным ранениям[128]. Поэтому даже на тренировочной площадке с безопасными имитациями в руках представители традиционных школ Южной Европы и Латинской Америки сражаются так осторожно, внимательно и расчётливо, будто в руках у них не безобидные палочки, а острые как бритва стальные ножи. Многие из них когда-то, ещё детьми, начинал и своё обучение с деревянных макетов. Однако, освоив азы, они переходили на затупленные стальные ножи, а затем и на острые, и годам к тринадцати лица многих из этих парней были покрыты шрамами, а за плечами насчитывалась пара-тройка уличных поединков. Нередко, ещё до наступления совершеннолетия, на счету юных бретёров уже был убитый в поединке противник, а то и двое.

Рис. 30. Перуанские коммандос тренируются убивать ножом на собаках. Оторонго (Перу), 2002 г.

И сегодня во многих регионах Латинской Америки, где доминирует архаичная испанская культура мужества и чести с её мрачными и кровавыми обычаями, между детьми и подростками до сих пор принято решать обиды и спорные вопросы в дуэлях на ножах. Youtube, Vimeo, Liveleak, Dailymotion и прочие популярные видеохостинги забиты тысячами снятых на телефон любительских клипов из Колумбии, Венесуэлы, Панамы и многих других стран, на которых не только взрослые, но и дети шести-пятнадцати лет отчаянно режутся на ножах. Глядя на все эти бесчисленные поножовщины, заснятые очевидцами на улицах городов и весей Латинской Америки XXI века, читатель может представить, как выглядели точно такие же кровавые схватки, происходившие во двориках и на площадях Испании всего каких-то восемьдесят лет назад.

Не разбив яиц, не приготовить яичницу — поэтому жестокие и кровавые способы снятия у будущих бойцов психологических ограничений и блоков были типичны для многих воинских культур. Так, например, Ямамото Цунэтомо, составитель кодекса поведения самурая «Хагакурэ» («Сокрытое в листве»), вспоминал, что, когда его брату исполнилось пять лет, отец приказал ему зарубить собаку, а в пятнадцать лет — казнить преступника[129].

Рис. 31. Поножовщина. Испанская карикатура, 1883 г.

Спартанские юноши проходили обряд инициации, убивая кинжалами илотов[130]. А дети, выраставшие в испанской культуре, закаляли психику перед поединками, тренируясь на домашних животных и перерезая глотки собакам[131]. Более того, эти архаичные способы подготовки безжалостных бойцов живы в некоторых регионах и сегодня. Так, например, в тренировочном лагере сто двадцать пятой группы коммандос в Оторонго, неподалёку от столицы Перу — Лимы, ещё совсем недавно, в 2002 году, существовали следующие кровавые практики. В лагере жила дворняга — общая любимица, которую солдаты баловали и подкармливали. По окончании курса подготовки бойцов ожидало последнее испытание. Их подруга была живьём подвешена на растяжках за все четыре лапы, и каждый из курсантов, вооружённых ножами с двадцатисантиметровым клинком, должен был нанести ей несколько ударов. После этого солдаты вырывали у убитого животного сердце и съедали[132].

В своё время это вызвало скандал и большой общественный резонанс. Однако я не думаю, что сегодня эти практики исчезли — уж слишком они актуальны и востребованы в этом регионе. Скорее отцы-командиры просто перекрыли каналы утечки информации, и подобные инциденты перестали становиться достоянием общественности.

Рис. 32. Джон Черчилль руководит высадкой десанта. В правой руке виден палаш, 1940-45 гг.

Аспект психологической подготовки в рукопашном бою всегда был крайне важен — особенно в схватке с использованием ножей, так как иногда простой блеск зажатого в руке противника клинка мог вызвать у неподготовленного бойца панику. Поэтому некоторые специалисты — такие, например, как легендарный полковник Рекс Эпплгейт — даже рекомендовали специально не воронить клинки ножей, так как, по их мнению, блестящее лезвие производит больший деморализующий эффект[133].

Страх перед сверкающим клинком заложен в людях на генетическом уровне, ведь хоплофобия — боязнь холодного оружия, одна из наиболее распространённых фобий, далеко не так иррациональна и появилась не на пустом месте. Блеск ножа или опасной бритвы пробуждает в подсознании современного человека какие-то глубинные архаичные инстинкты и страхи. Этому способствует и демонический образ человека с ножом, сформированный масс-культурой и особенно кинематографом. В современном массовом сознании холодное оружие в руке устойчиво ассоциируется с психическими девиациями, тёмной стороной рассудка, преступным миром, маньяками, сатанинскими ритуалами, Средними веками, яростью и безжалостностью диких кельтов и берсеркерской пеной изо рта.

Рис. 33. Фехтовальное оружие и экипировка, 1765 г.

Члены печально известной в 90-х годах XX века так называемой Новокузнецкой ОПГ успешно эксплуатировали эти фобии: в качестве деморализующего фактора они носили с собой небольшие топорики, а конкурентам для устрашения демонстрировали в переносном холодильнике отрубленные кисти рук[134]. Также можно вспомнить легендарного подполковника Третьего британского батальона коммандос Джона Малькольма Торпа Флеминга Черчилля по прозвищу Безумный Джек. Когда 27 декабря 1941 года десантное судно с коммандос уткнулось в прибрежный песок норвежского острова Вогсёй, кровь солдат немецкого гарнизона застыла в жилах от ужаса: на носу стоял Безумный Джек, игравший на волынке старинную боевую песню шотландского клана Камерон, с огромным шотландским палашом в руке[135]. С этим мечом и большим английским луком, с которыми Черчилль прошёл всю войну, он выглядел зловеще и пугающе, как оживший персонаж с картин Дюрера или попавший в другое время участник битв при Кресси или Пуатье.

Во время войны за Фолкленды аргентинские солдаты, не боявшиеся ни вражеских пуль, ни снарядов, складывали оружие, лишь услышав о приближении гуркхов — непальских подразделений британской армии, вооружённых кхукри — традиционными кривыми тесаками[136]. В большей степени это было связано с тиражируемым британской пропагандой мрачным мифом о кровожадности и беспощадности гуркхов, который гласил, что вытащенный ими клинок не прячется в ножны до тех пор, пока он не напьётся крови.

Деморализующими свойствами ножа пользовались и туземные Разведчики во время Восточноафриканской кампании 1940–1941 гг., представлявшей собой серию сражений между объединёнными силами Британской империи и Италией. Ночью они проникали в расположенный в пустыне итальянский военный лагерь и перерезали глотку одному из солдат. Утром сослуживцы находили мёртвого товарища в луже крови со страшной раной на горле, что способствовало падению морального духа итальянцев[137].

Рис. 34. Финны с ножами в руках напали на красноармейцев. Обложка журнала «La Domenica del Corriere», 1940 г.

Начиная ещё с античности, подготовка воина всегда была максимально приближена к боевой, и за реалистичность таких тренировок приходилось платить высоким травматизмом. По количеству тяжёлых увечий и даже смертей рыцарские поединки и бугурты Средневековья часто напоминали скорее поле боя, чем состязание, а в фехтовальных залах конца XVI столетия в порядке вещей было потерять в тренировочном поединке глаз или зубы. Фехтовальщики XV–XVII веков, закалённые на полях сражений бесконечных войн, считали, что маски и прочую защиту для учебных схваток придумали трусы. Около 1607 года, в правление короля Якова I Английского, во время тренировочного поединка на шпагах между фехтмейстером Джоном Тёрнером и шотландским бароном Робертом Крейтоном маэстро случайно выколол своему партнёру глаз. Правда, надо отметить, что в данном случае это не сошло тренеру с рук: мстительный барон выждал пару лет и в 1612 году организовал убийство своего обидчика. За что был казнён[138]^. Защиту для лица начали использовать достаточно поздно — в конце XVIII столетия, а массовое распространение маски получили лишь в начале XIX века, с распространением французской школы фехтования и трансформацией этого боевого искусства в спорт.

Обсуждая методики подготовки солдат, хотелось бы коснуться одного из наиболее популярных и живучих мифов, создавшего немало химер и даже целую разветвлённую индустрию, — бренда «армейский ножевой бой». Это порождение коммерческой мысли явилось миру ещё в начале восьмидесятых годов прошлого века, после выхода на экраны успешной франшизы о доблестном вьетнамском ветеране Рембо. В те годы каждый подросток мечтал обзавестись огромным ножом самого жуткого вида, которым вершил справедливость герой эпопеи. Уже через несколько месяцев после триумфального успеха картины сначала в США, а затем и в других странах как грибы после дождя стали появляться кассеты VHS, на которых суровые люди, разумеется, в камуфлированных штанах за приличное вознаграждение обещали открыть все потаённые секреты ножевого боя всех самых секретных спецподразделений.

В конце восьмидесятых, на волне перестройки, эта мода докатилась и до стран бывшего СССР, и вскоре прилавки уличных киосков заполонили книги и видеокассеты, приоткрывавшие завесу над тайнами ножевого боя «соколов Сталина» (Берии, Молотова) и «волкодавов НКВД» (МГБ, ГРУ). К вящей радости конъюнктурщиков всех мастей миф этот благополучно дожил до наших дней. Современные апологеты бесчисленных фантазийных «армейских» школ ножевого боя постсоветского пространства крайне любят апеллировать к своему «священному писанию», призванному свидетельствовать о существовании эндемичной отечественной традиции владения коротким клинком, — работе преподавателя ГЦОЛИФК, мастера спорта по самбо Николая Николаевича Симкина «Ближний бой», изданной ближе к концу войны, в 1944 году[139]. В действительности ничего экстраординарного там нет, и книга Николая Николаевича представляет собой обычное армейское наставление, а раздел, посвящённый ножу, включает в себя несколько немудреных техник, неоднократно описанных задолго до того во множестве других подобных учебников.

Так, например, только в 1930-1940-х описание различных видов ударов ножом и защиты от них встречаются в пособиях по рукопашному бою Ознобишина (1930)[140], Волкова (1940)[141], Булочко и Лукичёва (1940)[142], Калачёва (1941)[143], Климова и Шатрова (1942)[144]. Практически все армейские наставления стран, принимавших участие во Второй мировой войне, содержат хотя бы пару-тройку страниц, посвящённых ножу. Как правило, все эти инструкции представляют собой компиляцию из нескольких древних как мир вариантов защит от ударов ножом, впервые описанных ещё в европейских пособиях по фехтованию и самообороне XV столетия, и пару-тройку столь же немудрёных способов снятия часового, актуальных для той эпохи, когда приборы бесшумной и беспламенной стрельбы ещё не получили широкого распространения. Похоже, что в европейских и американских мануалах разделы, посвящённые ножу, являлись рудиментом — фантомными болями траншейных свалок Первой мировой, а в советских работах эти нововведения в первую очередь стали результатом переосмысления опыта советско-финских войн, в которых финны, особенно их отряды самообороны — «шюцкор», в составе которых было немало «пууккоюнкари» — деревенских хулиганов, частенько применяли ножи.

Так, например, раздел, посвящённый ножу, в наставлении самбиста, ученика Спиридонова и Ощепкова — Виктора Павловича Волкова так и называется: «Основные приёмы работы коротким финским или норвежским ножом». Работа Волкова вышла в 1940-м — как раз в год окончания советско-финской войны, поэтому вряд ли это можно считать случайным совпадением. Следует отметить весьма показательный факт: на приоритетности обучения солдат ножу настаивал борец Николай Николаевич Симкин, в то время как ветеран нескольких войн, эксперт по холодному оружию и специалист по штыковому бою, заслуженный мастер спорта и многократный чемпион СССР по фехтованию, автор десяти армейских пособий, удостоенный в 1944 году звания «Лучший в СССР специалист по рукопашному бою» Константин Трофимович Булочко относился к этой дисциплине без особого пиетета. Он не видел необходимости в создании сложных техник и уже тем более систем владения клинком и рассматривал нож лишь как одно из многих подручных средств, наряду с лопатой или камнем. Так, например, в армейском пособии под редакцией Булочко, изданном в 1940 году, нож фигурирует в одном ряду с другими видами короткого оружия: «винтовка без штыка, большая сапёрная лопата, малая сапёрная лопата, ключ танкиста, топор, штык, нож, лом»[145].

С ним был полностью солидарен его американский коллега — главный специалист по рукопашному бою в Управлении стратегических служб США, полковник Рекс Эпплгейт. В 1943 году полковник сетовал на засилье в американской армии инструкторов, обучающих солдат совершенно ненужному в бою ножевому фехтованию, вместо того чтобы давать им действительно полезные и необходимые навыки рукопашной схватки[146].

Рис. 35. Полковник Э. Д. Биддл обучает морских пехотинцев фехтовать на штыках, 1940-е гг.

Правда в том, что уже тогда в армиях середины XX столетия сложные техники ножа давно стали анахронизмом и были никому не нужны. Искусство владения холодным оружием начало приходить упадок ещё на переломе XVII и XVIII веков, с появлением более совершенных образцов огнестрельного оружия и формированием массовых национальных армий. Вскоре окончательно канули в Лету лихие капитаны Алатристе и легендарные наёмники-ландскнехты на двойном жалованье вместе со своими двуручными мечами. Хотя английские и американские военные моряки даже в начале XX столетия продолжали отрабатывать на палубах своих судов приёмы владения штатным тесаком, но в эпоху авиации, подводных лодок, торпед и дальнобойной артиллерии, когда абордажные бои давно ушли в небытие, это была уже скорее дань традиции, часть общей физической подготовки и способ занять личный состав полезным делом.

Армия всё меньше нуждалась в долгой и дорогостоящей фехтовальной подготовке индивидуальных бойцов, а ближе к концу XIX столетия роль холодного оружия на полях сражений практически окончательно сошла на нет и была низведена до церемониальной функции. Уже в наполеоновских войнах начала XIX столетия ранения от от ружейных пуль и холодного оружия соотносились в пропорции двадцать к одному. Так, например, за все годы Гражданской войны в США (1861–1865) ранения от сабель и штыков получили только девятьсот двадцать два человека. Это около 0,3 % от суммарного количества санитарных и безвозвратных потерь. Причём из этих девятисот триста являли собой скальпированные раны головы и прямой угрозы для жизни не представляли[147].

В большинстве войн, которые велись в Европе и США начиная со второй половины XIX столетия количество убитых и раненных с помощью холодного оружия составляло от 0,35 % до максимум 3,9 % от общего количества потерь. Но и эта более чем скромная статистика учитывает только ранения длинноклинковым оружием и штыками. Количество же увечий и смертей, причинённых на полях сражений холодным оружием с коротким клинком — ножами и кинжалами, было настолько ничтожным, что и вовсе не заслуживало упоминаний. Даже овеянные мрачной славой и воспетые Ремарком и многими другими авторами штыковые атаки и траншейные схватки Первой мировой были далеко не так драматичны и фатальны, как принято считать — ранения и смерти, причинённые холодным оружием на полях сражений империалистической войны, составляли всего доли процента от общего количества потерь[148]. Поэтому за последние три столетия ни в одной армии мира ножи как оружие никто всерьёз не рассматривал и, соответственно, обучению солдат сложным техникам владения коротким клинком внимания не уделял. За исключением частных инициатив отдельных романтиков-энтузиастов, таких, например, как Биддл[149] и Стайере[150], (56) пытавшихся в 1940-1950-х построить обучение подразделений морской пехоты США на основе техник европейского фехтования XVI–XVIII вв.

Рис. 36. Испанский солдат с навахой за поясом. Карикатура периода испано-марокканской войны, 1860 г.

Навыки искусного владения ножом, как и сами клинки, новобранцы обычно привозили на службу из родных мест. Армия всегда славилась рационализмом, и, чтобы не тратить драгоценное время и казённые средства на обучение и подготовку специалистов, среди рекрутов отбирали обладателей полезных навыков — например, в отряды отборных стрелков старались брать бывших охотников-промысловиков, а в гренадёры — атлетов. Поэтому закономерно, что армейские мастера ножа чаще всего являлись выходцами из ножевых культур и призывались из регионов, славившихся традицией поединков. Так, например, русские офицеры — участники наполеоновских войн в воспоминаниях отмечали, как искусно владели ножом в бою их однополчане-испанцы.

Рис. 37. Оружие уличных банд Парижа, 1907 г.

В 1860 году в боях при Мадженто и Сольферино калабрийские пастухи в рукопашном бою бросали непривычные для них ружья и хватались за ножи. Во время Гражданской войны в США ножи на поле боя применяли почти исключительно южане — выходцы из Техаса, Арканзаса, Кентукки и других штатов, в которых дуэли на ножах служили основным способом решения спорных вопросов. Подразделения ардити — специальных штурмовых отрядов итальянской армии на фронтах Первой мировой, наводившие ужас на австро-венгерские войска и пользовавшиеся у них репутацией искусных мастеров ножа, набирались в основном среди выходцев из регионов с развитой традицией поединков — Сицилии, Сардинии и Калабрии. Немецких клерков и учителей в траншеях Вердена резали бывшие члены уличных банд апашей, получившие навыки владения ножом в многочисленных уличных поединках на улицах Парижа. Советские солдаты, участники первой и второй финских войн, рассказывали жуткие истории о безжалостных финских головорезах, добивавших ножами раненых и вырезавших полевые госпитали. Немалую часть ответственности за эти кровавые деяния несут выходцы из одного и того же региона — Этеля-Похьянмаа, или Южной Остроботнии, где более двухсот лет процветала ножевая культура и лютовали пууккоюнкари — лихие бойцы на ножах. Даже советский журнал «Знамя» в 1940 году, в разгар финской кампании, упомянул остроботнийцев, назвав их «мастерами поножовщины»[151].

Клинки уже давным-давно исчезли с полей сражений. Даже смертоносные когда-то штыки хоть изредка и мелькают в локальных конфликтах, но больше для психологического эффекта, в качестве средства устрашения — как, например, во время войны между Великобританией и Аргентиной за Фолкленды. Но и они окончательно потеряли своё прикладное значение и перешли в разряд хозяйственно-бытового инвентаря. В списке необходимых современному солдату навыков умение владеть ножом не входит даже в первую сотню. Если откинуть все многочисленные мифы, то выяснится, что сегодня в большинстве стран бренд «армейский ножевой бой» являет собой не только стабильную кормушку для продавцов воздуха, но и неплохой маркетинговый инструмент, используемый производителями ножей для легендирования и продвижения своей продукции.

Среди других наиболее удачных находок предприимчивых производителей также можно назвать загадочный бренд «тактический», по…

_{…отсутствует стр. 105…}

…тривали нож исключительно как типичное орудие бандитов, воров и подлых убийц из низших слоёв общества. И за минувшие века ни точка зрения закона, ни крайне негативная репутация этого инструмента, ни позиция общественного мнения не претерпели особых изменений. Более того, с каждым годом законодательство ужесточается, ножи всё более демонизируются, и в категорию запрещённого холодного оружия попадает всё больше совсем ещё недавно легальных и, казалось бы, совершенно безобидных предметов.

Ножи в качестве оружия самообороны использовались лишь в определённый период времени и только в отдельных странах с развитой ножевой культурой. Но даже и там закон относился к подобной практике крайне негативно: суды не принимали во внимание требования кодекса чести, и многих жертв нападений, уложивших агрессора ударом ножа, приговаривали к длительным срокам тюремного заключения, каторжным работам, а иногда и к смертной казни. Поэтому не следует забывать, что сегодня нож может интерпретироваться как угодно: в качестве символа чести, модного аксессуара, зубочистки, бытового инструмента или даже сакрального вместилища души. Но только не как оружие самообороны. Суды большей части государств мира рациональны, не искушены в вопросах чести и слабо знакомы с архаичными традициями мачизма. Поэтому все случаи применения ножа они рассматривают вне культурного контекста, исключительно в рамках уголовного законодательства своей страны.

Как показывает судебная практика, в ситуациях с использованием ножей при самообороне выносятся наиболее жёсткие приговоры и назначаются самые длительные сроки заключения. Хоть я и не разделяю опасения законодателей и правоохранителей, но их логику вполне можно понять: и в самом деле, для чего человеку XXI века носить с собой нож? Легитимным средством самообороны он нигде не является, верёвочный такелаж с судов давно исчез, профессиональные инструменты повара, мясника или обвальщика должны храниться на рабочем месте, а для выполнения различных мелких повседневных работ — вскрыть посылку, почистить яблоко, обрезать сигару — сегодня существует масса доступных каждому безопасных специализированных гаджетов. Как читатель убедится на множестве примеров, даже в XVII–XIX веках, когда ножи и в самом деле нередко были практически единственным доступным многофункциональным инструментом, их владельцам приходилось прибегать к невероятным уловкам и хитростям, чтобы избежать ответственности и наказания. Так что это не происки современных ножененавистников и не внезапный всемирный пароксизм хоплофобии, как считают некоторые, а устойчивая и последовательная тенденция, прослеживаемая в Европе как минимум с XII столетия.

Поэтому следует с осторожностью относиться к столь любимым хипстерами, школьниками и «ботанами» всех мастей отчаянным и мужественным девизам в стиле «Пусть лучше трое судят, чем четверо несут», которые так часто можно услышать на школьных переменках, в смузи-барах и в курилках айтишных компаний.

Некоторые любознательные читатели могут задаться вопросом: а как человеку, интересующемуся ножевым боем, но не искушённому во всех этих тонкостях и премудростях, самостоятельно разобраться, где современные компилятивные и авторские системы, а где аутентичные боевые традиции? Как отличить фантазийные стили от мало-мальски реалистичных техник владения ножом? Где действительно хороший и профессиональный тренер/учитель/методист, а где фантазёр, дилетант или шарлатан? Или, что нередко, все три ипостаси в одном флаконе.

Основная проблема заключается в следующем. Многие с детства смотрели по телевизору трансляции боксёрских матчей, посещали секции борьбы или бокса. Благодаря этому даже те, кто не продолжил спортивную карьеру в зрелом возрасте, в состоянии без труда отличить, скажем, английский бокс, самбо или греко-римскую борьбу от фейка или компиляции, слепленных на коленке аферистом и выдаваемых за оригинал. Равно как и профессионального боксёрского или борцовского тренера от самозванца, имеющего о предмете крайне опосредованное представление. Поэтому всевозможных «изобретателей» доморощенных версий бокса или борьбы под новым брендом, как правило, быстро вычисляют и разоблачают. В случае же встречи с новым и доселе неизвестным широкой публике экзотическим продуктом — в данном случае с ножевым боем — верификация усложняется. Многим его поклонникам даже сегодня просто не от чего отталкиваться: отсутствует оценочный инструментарий, всё увиденное ни с чем не ассоциируется, и накопленный к этому моменту эмпирический опыт оказывается бесполезным. Именно нехватка личного опыта вкупе с отсутствием критериев для идентификации постоянно мутирующих фейков, к тому же окружённых громкими маркетинговыми легендами, создают питательную почву для появления и процветания просто невероятного количества абсолютно фантазийных видов единоборств и боевых искусств.

В качестве показательного примера можно привести воспоминания известного советского боксёра и тренера Константина Василье вича Градополова. В ранней юности, в 1920-х, когда он только начал занятия боксом, ему довелось тренироваться у популяризатора единоборств, циркового артиста и литератора Нила Ознобишина. Ознобишин обучал ребят основам английского бокса и в том числе своим собственным, изобретённым лично им «тайным» боксёрским приёмам. Так, например, Градополов рассказывал, что одним из них было нанесение боковых ударов одновременно двумя руками в голову и в туловище. А бой с тенью, который Ознобишин, видимо, трактовал дословно, выглядел следующим образом: боксёр становился между включённой электрической лампой и стеной так, чтобы его тень падала на стену, и сражался с ней. С течением времени и появлением опыта Константин Васильевич понял бессмысленность и абсурдность этих упражнений и позже вспоминал о них с улыбкой, однако тогда, в юности, авторитет тренера не оставлял места для сомнений, и Градополов упорно отрабатывал его задания часами. Как он сам писал: «Вот с такого «уровня» начинались наши искания в методике бокса… учиться было не у кого»[152].

Бой с тенью, или, как его ещё называли, «скиамахия», известен с античности, а английские боксёры XVIII столетия, как и их современные коллеги, даже использовали в этих тренировках гантели[153]. Но откуда почерпнул столь удивительную интерпретацию этого классического боксёрского упражнения Ознобишин, видимо, так и останется тайной. Могу только предположить, что инспирацией для него послужили рекомендации из вышедшей в 1915 году книги Ивана Владимировича Лебедева «Самооборона и арест»[154].

Как и Градополов сто лет назад, многие сегодняшние поклонники ножевого боя годами оттачивают и совершенствуют абсолютно нелепые и бессмысленные «наработки» своих «ознобишиных». А в контексте вооружённых единоборств некоторые из таких импровизированных поделок не только бесполезны, но и смертельно опасны. Так, например, если человек, подготовленный лжетренером по псевдобоксу, в худшем случае будет избит и скорее всего отделается разочарованием, испугом и парой гематом, то для поклонника суррогата ножевого боя, наскоро изобретённого предприимчивым рыцарем наживы, при столкновении с жестокой реальностью всё может закончиться значительно драматичней.

И надо сказать, что в этом случае наличие у преподавателя личного опыта — фактор немаловажный, так как часто, особенно когда система позиционируется как прикладная, именно он является решающим при выборе школы. Поэтому некоторые основатели авторских систем как в Европе, так и в США, сделавшие ставку на имидж матёрого головореза, любят апеллировать к собственному боевому опыту. К сожалению, как правило, гипотетическому и вымышленному. Но доверчивые неофиты, не отягощённые критическим мышлением и загипнотизированные рисунком на камуфляже, завороженно внимают байкам суровых мужчин об их героических эпохальных деяниях.

Рис. 38. И. В. Лебедев. «Самооборона и арест». Городовой наносит преступнику одновременно два удара, 1915 г.

Многие отцы-основатели пытаются внушить своим последователям, что совершенно неважно то, что их «системы» и «школы» опираются исключительно на их собственные взятые с потолка фантазии и теоретические выкладки. Однако, разумеется, это далеко не так. Представьте, что в армейском учебном подразделении снайперов готовит, скажем, чудом попавший на эту должность пейнтболист. Курсанты удивлённо рассматривают составленные им баллистические таблицы и задают закономерный вопрос: уверен ли он, что они будут работать для патронов 7,62 мм СВД и 9 мм ВСК-94? На что маститый инструктор покровительственно объясняет, что, конечно же, будут, так как он лично всё проверял и на пейнтбольном оружии, и на страйкбольном, и на «воздушках» из тира в парке аттракционов, а также стрелял из детского ружья пробкой и даже плевал из трубочки пластилином. «А какая разница, — возмутится пейнтболист, увидев поражённые лица солдат, — настоящая это винтовка или игрушечная и чем она стреляет?!» А на логичный вопрос, участвовал ли он в боевых действиях, держал ли когда-нибудь в руках боевое оружие и знает ли, что такое огнестрельные ранения, инструктор обиженно ответит, что нет, зато он несколько раз получал пейнтбольным шариком, что тоже неприятно и иногда даже остаются кровоподтёки.

В отличие от законопослушной Европы, во многих странах Латинской Америки проблема выбора не стоит так остро. Скажем, в колумбийских Кали или Букараманге совсем не сложно найти бойца с тремя десятками уличных драк и дуэлей, а то и с парой-тройкой трупов на совести. Что как минимум свидетельствует о наличии у него настоящего, а не декларируемого или вымышленного боевого опыта и подразумевает определённую искусность во владении ножом, а также понимание того, что и как нужно делать в настоящей мясорубке. Как показывает практика, общественное мнение там всё ещё смотрит на поножовщины довольно снисходительно — соседи по кварталу и случайные прохожие с гордостью объяснят и покажут, как найти кого-нибудь из местных головорезов, и даже проводят к его дому. Но что же делать соискателям в наших широтах, где специалисты подобного профиля не просто редки, а скорее уникальны и даже при наличии такого опыта и навыков, будучи в здравом уме, никогда их не афишируют? И как в стогу сена — среди терабайтов мусора «обучающего» видео и тысяч сомнительных гуру — найти ту самую иголку?

Рис. 39. Дуэль испанцев на ножах. Литография, начало XX в.

Рис. 40. Левое предплечье дуэлянта обмотано накидкой. Аргентина, 1919 г.

Но, к счастью для наиболее осторожных, недоверчивых и подозрительных неофитов, условий для выявления аутентичных школ владения ножом хватает — это и общая культура движения, и присутствие рудиментарных фехтовальных техник, и хорошая защита, и наличие стратегии, а также, разумеется, обязательные упоминания о существовании этих школ и систем в достоверных исторических источниках. Тайные занятия единоборствами, столетиями сокрытые от всего мира, — это миф, созданный конспирологами и коммерческим гонконгским кинематографом 1970-х. Как гласит известная немецкая пословица, «Was wissen zwei, wisst Schwein» («Что знают двое, знает и свинья»).

Рис. 41. Дуэль каморристов, 1972 г.

Даже наиболее секретные обряды и ритуалы самых тайных и законспирированных обществ и организаций раньше или позже становятся достоянием широкой публики. А уж массовые боевые искусства и единоборства — и особенно народные, такие как школы и системы ножа, всегда оставляли заметные следы в истории. Вне зависимости от эпохи и региона. Конечно же, при условии, что они действительно существовали.

Полиция Рио-де-Жанейро XIX века знала всех членов «секретных» банд капоэйристов поимённо, знала всю структуру организации, а также где и когда проходят их совершенно «тайные» тренировки с ножами, мачете и опасными бритвами. Поэтому меня всегда до глубины души трогают пасторальные истории о жителях Себу и других регионов испанских Филиппин, которые, согласно канонической легенде, втайне от испанцев в глубине джунглей, столетиями оставаясь незамеченными, практиковали боевые искусства. И это при том, что на протяжении более четырёхсот лет Филиппины — даже самые отдалённые островки и деревеньки — были просто нашпигованы внимательными и наблюдательными францисканцами, доминиканцами и иезуитами, от глаз которых не ускользало ни одно даже самое незначительное событие и происшествие в жизни их паствы. Какая-нибудь новость или сплетня ещё даже не успевали распространиться по деревне, а в Манилу и Мадрид уже летели тайные депеши от соглядатаев в рясах.

Очень важным критерием, свидетельствующим в пользу того, что Перед вами настоящая и проверенная временем боевая школа или хотя бы адекватный и здравомыслящий компилятор, является наличие таких старинных, истинно прикладных элементов, как использование для защиты от ударов левого предплечья, умение удерживать оружие в любой руке, захваты вооружённой руки противника, а также попытки его обезоруживания. Это как раз те самые техники, которые исчезли из фехтования в процессе его трансформации в спорт, и их наличие или отсутствие служит одним из водоразделов между спортивной и боевой ипостасями этого искусства.

Среди других хороших симптомов, дающих надежду на встречу с аутентичной или хотя бы просто с реалистичной компилятивной школой, также можно назвать использование верхней одежды, намотанной на предплечье невооружённой руки. Мне неизвестны ножевые культуры, в которых бойцы отказались бы от возможности применения импровизированных щитов и предпочитали встречать клинок соперника венами, артериями, связками и сухожилиями. Ни триста, ни сто лет назад, ни сегодня.

Разумеется, нельзя не упомянуть и круговую манеру передвижения. Линейные «челночные» перемещения вперёд-назад — это уже следствие влияния фехтовальной дорожки и прочих современных спортивных условностей и ограничений. Скажем, в старом боевом фехтовании бойцы старались зайти друг другу за спину, а в спортивном это запрещено правилами. Как, собственно, и захваты. А для чего в настоящем бою, когда речь идёт о жизни и смерти, искусственно ограничивать какие-либо техники, лишая себя дополнительного шанса на победу?!

Ну и, разумеется, ещё один из основных факторов, почти безошибочно позволяющих отличить настоящую, проверенную временем школу от неумелых поделок и эрзацев, — это дистанция. Практически все традиционные системы ножа, поднявшиеся до уровня искусства, в той или иной степени выросли из техник старого европейского фехтования. А как известно, его «альфа» и «омега» — это тайминг, или выбор правильного момента для атаки и, разумеется, дистанция. Когда вы уже сблизились и находитесь на расстоянии удара, счёт идёт на доли секунды, практически всё уже предопределено, и ваши стратегические и тактические возможности сведены к минимуму. Поэтому мастера всех эпох, стран и культур настоятельно рекомендовали своим Ученикам держаться от ножа противника как можно дальше и сокращать дистанцию лишь в том случае, когда появлялась хорошая возможность для гарантированного нанесения удара без риска получить ответное ранение.

Однако большая часть представителей современных авторских и компилятивных систем владения ножом, распространённых в Европе, США и Юго-Восточной Азии, начинают бой на средней или даже на ближней дистанции, допускающей нанесение ранения простым вытягиванием руки. Объяснений этому может существовать несколько. В качестве наиболее вероятной причины я могу предположить полное непонимание разницы между деструктивным воздействием заточенного стального клинка и травмобезопасной реплики ножа и, как результат, отсутствием пиетета перед настоящим оружием.

Вторая версия — это выбор наиболее ортодоксальной и бескомпромиссной формы дуэли до смерти, подразумевающей мгновенную мясорубку и тяжёлые ранения у обоих противников в первые же секунды схватки.

Ну и последнее возможное объяснение — это ослабление инстинкта самосохранения, выраженное в форме аутодеструктивных и аутоагрессивных расстройств, подразумевающих стремление к суициду или к нанесению себе физических увечий. И кроме того, если взглянуть на эту ситуацию с технической точки зрения: сокращение дистанции в фехтовальном поединке — это целое искусство. Соответственно, возникает закономерный вопрос: а как они подобрались так близко к вооружённому и осторожному противнику, избежав ранений? Как при этом оказались в наиболее выгодном для себя положении? Это всегда остаётся загадкой. Трудно представить себе, скажем, бокс, состоящий исключительно из статичного клинчевания — без работы на дальней дистанции, тактики, стратегии, передвижений, сайд-степов и всего того, что вывело это единоборство на уровень искусства. Как я уже говорил, такая беспечность обусловлена отсутствием у многих основателей этих школ элементарных знаний о старом «боевом» фехтовании и специфике владения холодным оружием в целом, а также безопасностью тренировочного инвентаря и самоуверенностью, свойственной неопытным бойцам, которым не приходилось проливать свою и чужую кровь.

Рис. 42. Поединок. Бойцы контролируют дистанцию, XX в.

Возможно, кто-то спросит: почему я постоянно акцентирую внимание на терминах «аутентичная», «оригинальная», «проверенная временем»? Неужели из чистой любви к патетике или из пиетета к героическому прошлому традиционных школ и систем, их истории, генеалогии и почтенному возрасту? Вовсе нет. Исключительно из самых рациональных соображений и в первую очередь руководствуясь могучим инстинктом самосохранения. А где хотя бы минимальная гарантия того, что отец-основатель очередной скороспелой «школы» не фантазёр и не диванный теоретик, что ему действительно приходилось держать нож в руках не только на кухне или на пикнике? Что его авторские «уникальные разработки» не высосаны из пальца или не подсмотрены в учебном видеокурсе другого такого же фантазёра-теоретика? И, главное, что на них действительно можно положиться, что они обкатаны во множестве уличных боёв многими поколениями бойцов и будут эффективно работать и за пределами уютного фитнес-центра, но уже не с резиновыми, а с острыми как бритва длинными кухонными ножами, с туннельным зрением, под адреналином, с залитым кровью лицом и со значительно менее предсказуемыми и дружелюбными соперниками, не играющими по правилам и отчаянно пытающимися выпустить вам потроха. Ведь 99 % всех маркетинговых легенд, лежащих в основе новодельных систем, абсолютно ничем, кроме заверений самого основателя, не подкреплены.

Рис. 43. Защитная стойка, типичная для всех стран с испанской ножевой культурой. Аргентина, 1897 г.

Конечно, можно просто гнать сомнения прочь и слепо и иррационально верить россказням гуру и очередной немудрёной маркетинговой легенде, не требуя никаких доказательств. Кому-то вполне достаточно харизмы отца-основателя, его честных глаз, красноречия и неизменных камуфлированных или псевдоэтнических штанов, производящих на неокрепшие умы неотразимое впечатление. Однако ещё Рене Декарт завещал нам «De omnibus dubitandum» — во всём сомневаться. Поэтому мне кажется, что значительно разумней доверять свою жизнь хирургу, о чьём мастерстве расскажут многочисленные отзывы удачно прооперированных пациентов, чем человеку, об искусном владении скальпелем которого известно лишь с его собственных слов.

Никакой критики не выдерживают и апокрифические истории о некоем одиночке-носителе тайных знаний и хранителе традиции, перед смертью (уходом в нирвану, отлётом домой на планету Нибиру и т. д.) передавшем свои навыки новоявленному гуру. Как я уже неоднократно отмечал, существует целый ряд обязательных условий, необходимых для передачи, сохранения и выживания традиций и навыков. Только за последние сто лет в связи с исчезновением таких условий мы потеряли множество ещё совсем недавно обыденных и массово распространённых ремёсел и умений. Поэтому, чтобы не играть в сомнительную безвыигрышную лотерею и не ставить на тёмную лошадку, в этой ситуации мои симпатии на стороне традиционной школы — с непрерывной, прозрачной и легко прослеживаемой историей, а главное, с навыками, проверенными временем и обкатанными многими поколениями бойцов. Навыками, которые помогали им выживать в самых кровавых мясорубках. Знать наверняка всегда лучше, чем просто верить, надеяться и предполагать. Особенно когда ставки высоки и на кону не заработанные очки, нашивки или медали, а здоровье и жизнь.

Не нужно излишне демонизировать этот немудрёный инструмент — нож, но нельзя его и недооценивать. Мастера, или, как их ещё называли в Испании, профессора искусства владения навахой, прекрасно осознавали всю опасность и смертоносность этого оружия и поэтому не уставали повторять, что в поединке на ножах следует постоянно быть начеку, как в схватке с диким зверем. И эта осторожность не была излишней. Нередко победитель, несмотря на всё своё мастерство, переживал соперника лишь на несколько часов, а часто бывало и так — особенно в поединках «а ultima sangre» (до смерти), — что на дуэльной площадке оставались лежать два трупа.

Я не зря выделил технике и скорости всего по пятнадцать процентов. Делать ставку в поединке только на два этих фактора — недальновидный и рискованный путь: всегда найдётся кто-то ещё более ловкий, быстрый и техничный. Кроме того, как показывает практика, высок шанс оказаться в ограниченном или загромождённом пространстве без возможности передвижений и маневрирования, что в итоге сведёт все ваши технические и скоростные преимущества к нулю. Поэтому в настоящем бою на ножах значительно важнее умение не атаковать, а защищаться. И чем короче дистанция, тем ценнее этот навык — большая часть фатальных ударов ножом на улице пропускается именно в ближнем бою.

Ну и, кроме этого, необходимо уметь не терять голову и сохранять хладнокровие в любой, даже самой отчаянной и, казалось бы, безвыходной ситуации, справляться с выбросом адреналина, когда сердце пытается вырваться из груди, и не паниковать при виде распоротого живота или отсечённых носа, ушей и пальцев. Навыки, которых часто недостаёт многим, самым именитым бойцам спортивных единоборств. Поэтому даже пожилые мастера-традиционалисты, не дружащие со спортом и практикующие тренировки с ножом раз в месяц, а то и реже, отягощённые лишним весом, страдающие артритом и одышкой, всё ещё смертельно опасны — как старый волк или матёрый кабан-секач, окружённые молодыми и самонадеянными псами, вышедшими на свою первую охоту. Может быть, они уже не так быстры и выносливы, как двадцатилетние атлеты, но на их стороне есть огромное преимущество: в отличие от спортсменов они не воспринимают поединок как игру — как некую аэробную нагрузку, весёлую и безопасную разновидность пятнашек или салочек. Они сосредоточенны, смертельно серьёзны и каждый бой — даже самые условные дружеские поединки ведут как последний, так как в их мире после таких пятнашек «засаленный» обычно уже хрипел на земле в луже крови.

Газетные криминальные хроники XIX — первой половины XX века пестрят описаниями инцидентов, в которых немолодые, но опытные, хладнокровные и бесстрашные бойцы в поединках на ножах убивали и калечили значительно более юных и быстрых соперников.

К сожалению, приходится констатировать, что пропасть, разделяющая два этих направления ножевого боя, с каждым годом всё глубже. Многие современные системы, видимо, чтобы не привлекать излишнего внимания правоохранителей и не отпугивать поклонников неизбежным и высоким травматизмом, становятся всё более условными и постепенно трансформируются в некий отдельный самостоятельный подвид, растеряв в дороге все фундаментальные основы и принципы своего именитого предка. Как это когда-то произошло с капоэйрой и многими другими в прошлом смертоносными боевыми искусствами со временем, под давлением законов и общественного мнения, отказавшимися от традиционного использования оружия и превратившимися в очередные спортивные единоборства. К сожалению, как я уже говорил, тенденция эта неизбежна, закономерна и присуща многим грозным когда-то боевым искусствам, потерявшим в силу объективных причин прикладное значение и лишившимся возможности проверять и применять полученные знания на практике — на поле боя и в поединках.

Но, увы, условность, не единственная болезнь, постигшая авторские и компилятивные школы последних лет. Ещё один их бич — это бесконечные попытки изобретения велосипеда. Вместо того, чтобы познакомиться с доступной и открытой живой традицией с её аутентичными школами, системами и методиками, многие отцы-основатели, гонимые тщеславием, гордыней, а иногда и жаждой быстрой наживы, выбирают сомнительную честь выступить в роли изобретателя велосипеда и предпочитают «разрабатывать» давно всем известные техники самостоятельно. У некоторых из них этот мартышкин труд занимает годы, у других — десятилетия. Но чудес не бывает, и итог предсказуем: в оружейных единоборствах всё давным-давно придумано, а в Европе ещё и кодифицировано. И сегодня, как и пятнадцать лет назад, основным источником инспирации для основателей многих новодельных школ по-прежнему остаются воображение и чужие видеоуроки. Каждый раз, когда какой-либо гуру громогласно заявляет о собственных «открытиях» и «наработках», при первом же поверхностном рассмотрении очередная «уникальная техника» оказывается заурядным и древним как мир элементом, впервые описанным и зарисованным ещё в трактатах по самообороне и фехтованию XVII столетия и неустанно кочевавшим по различным учебникам все последующие четыреста лет.

Так, например, в последнее время я с удивлением всё чаще встречаю в арсенале различных «школ» наиболее характерные и узнаваемые, канонические испанские техники — флоретасо, мулинете, хиро, рекортес, камбиос, которые я ещё совсем недавно демонстрировал на семинарах, но уже подающиеся как их собственные «авторские» разработки. Более того, только по мотивам моей первой книги предприимчивыми интерпретаторами уже созданы три самостоятельные системы ножа и сочинено несколько красочных маркетинговых легенд. Земля полна удивительными талантами. С одной стороны, я не могу этому не радоваться, так как такие заимствования способствуют сохранению и популяризации традиции и свидетельствуют об её эффективности Однако, с другой стороны, это многое говорит о сомнительных методах, с помощью которых формируются пресловутые «авторские» техники. Хотя, справедливости ради, надо отметить, что эта печальная тенденция не ограничивается только лишь ножевым боем и типична для многих видов единоборств.

Так, например, существует целая каста «изобретателей» техник английского бокса, которые они, совершенно не смущаясь, интегрируют в свои собственные детища и даже дают заново изобретённым ими, правда, корявым боксёрским хукам и апперкотам трёхсотлетней давности новые имена. Кроме этого, например, в США сейчас активно продвигаются фантазийные, слепленные и легендированные на скорую руку «стили» бокса, такие как «пикабу Тайсона» и «смертоносный тюремный JHR», он же «54 блока». От такого кощунства отцы-основатели современного бокса — Джеймс Фигг, Даниэль Мендоза и Голландец Сэм должны переворачиваться в гробах. Хотя нелепость подобного подхода, казалось бы, совершенно очевидна, но вера, как известно, слепа и иррациональна, и даже самые отъявленные шарлатаны ухитряются собирать сонмы преданных последователей.

Рис. 44. М. Л. Осорнио. Стойка гаучо, 1943 г.

Философия мачизма порождала экстремальные, а с позиции здравого смысла абсурдные и даже суицидальные решения. Так, например, в условиях ограниченного пространства или при потере мобильности одной из наиболее популярных среди опытных дуэлянтов тактик было позволить противнику нанести себе относительно неопасное ранение — например, загнать нож в плечо, с тем чтобы за счёт этого выиграть долю секунды и нанести решающий ответный удар.

Но ранениями, увечьями и обезображиваниями проблемы ножевых бойцов не ограничивались. Каждый бретёр, участвовавший в дуэли на ножах, прекрасно понимал, что при любом, даже самом оптимистичном варианте развития событий ему вряд ли удастся выйти из этой передряги живым: победителя обычно ожидали эшафот с гарротой. А многим даже не удавалось дотянуть до гарроты — об этом неустанно заботились стрелки «Mozos de esquadra», специальных полицейских отрядов, объявивших войну на уничтожение контрабандистам, разбойникам, баратеро и прочему отчаянному люду.

Рис. 45. Mozos de escuadra проверяют документы. Конец XIX в.

Рис. 46. Солдат мосос де эскуадра стреляет в затылок задержанному при «попытке к бегству» (раскрашенное олово). Испания, 1940-е гг.

Эти прославленные подразделения, созданные ещё в 1721 году, ближе к середине XIX века в рамках борьбы с ростом бандитизма в Андалусии получили от Мадрида практически неограниченные полномочия. В результате этого карт-бланша, как это частенько бывает, всё свелось к банальному полицейскому произволу и злоупотреблениям властью. Именно опыт «mozos» через несколько десятилетий послужил примером для «охотничьих» расстрельных команд пьемонтских берсальеров, вырезавших во время геноцида 1860-х жителей юга Италии целыми семьями без суда и следствия. Арестованных людей чести «мосос» не доставляли в полицейские участки или к суду, а отстреливали по дороге под стандартным предлогом «попытки к бегству».

Одному богу известно, сколько излишне искусных бойцов на ножах из Ронды, Хаэна, Кадиса или Гранады нашли свою смерть в придорожной канаве с простреленной головой[155]. При наличии бандитского Фарта и особой благосклонности Пресвятой Девы Марии некоторым счастливчикам удавалось избежать пуль «мосос де эскуадра» и железного ошейника гарроты и отделаться отправкой на каторжные работы или на галеры в Северную Африку сроком на пятнадцать-двадцать лет. Кроме того, согласно драконовским законам Испании, к длительным тюремным срокам приговаривались не только сами бойцы, но и все остальные вольные и невольные участники дуэли, включая секундантов, а также случайных очевидцев поединка. Поэтому, по негласному правилу, не только убитых, но также раненых и умирающих дуэлянтов товарищи не забирали и не отвозили в больницы, а оставляли лежать на месте схватки. Кому-то везло — их находили прохожие или полиция и доставляли в больницы раньше, чем они успевали истечь кровью, а кто-то так и отдавал богу душу на заброшенных пустырях и в затерянных двориках Малаги, Валенсии или Мадрида. И поэтому каждый уличный боец полностью отдавал себе отчёт в том, что в случае неудачного для него исхода поединка он, скорее всего, останется лежать на пыльной, раскалённой от солнца мостовой долгие мучительные часы в ожидании смерти.

Рис. 47. Уличные банды с навахами. Испанская карикатура, 1872 г.

Рис. 48. В. И. Немирович-Данченко. Смерть на дуэли, 1902 г.

Неудивительно, что даже простое согласие на участие в таком абсолютно безнадёжном предприятии, уже изначально не оставляющем даже малейшего шанса на благоприятный исход, требовало определённого фатализма и незаурядной отваги — куража, «tener cojones». Поэтому в некоторых случаях, если оскорбление было несущественным и чести одной из сторон не был нанесён серьёзный ущерб, то самого факта принятия вызова уже было достаточно, чтобы считать дело улаженным.

Но даже и после смерти злоключения народных дуэлянтов не заканчивались.

Учитывая, что многие родственники, чтобы избежать лишних вопросов и проблем с законом, не забирали тела погибших в поединках, а у муниципальных властей часто не было средств на их погребение, то, например, в Аргентине убитых раскладывали рядками на площадях[156], а в Чили — перед тюремными дверьми с блюдечками для сбора пожертвований на похороны на груди[157].

Чтобы читатель хотя бы приблизительно представил масштабы этих дуэлей, можно обратиться к беспристрастной статистике. Так, например, только в 1827 году в больницу Сан-Хуан де Диос в столице Перу — Лиме поступили 1500 человек с ножевыми ранениями[158]. Так как в конце 1820-х население Лимы составляло всего шестьдесят тысяч человек, это значит, что в крохотном городишке каждый день на улицах подбирали четырёх раненых в поножовщинах. Таким образом, за год в Лиме ранения от ножей получали 2.5 % населения города. Что значительно превышает среднее количество ранений, нанесённых холодным оружием на полях сражений в войнах XIX–XX столетий. А раз кто-то выжил в поединке, не исключено, что его соперник был убит. Исходя из этого, можно предположить, что количество убитых в ножевых дуэлях не сильно разнилось от числа раненых. И эта статистика типична не только для Чили, но и для самой Испании, а также многих других государств Латинской Америки, впитавших испанскую культуру.

А самых искусных и удачливых бойцов, которым удавалось убивать противников в поединках, чудесным образом самим избежав при этом тяжёлых ранений, длительных тюремных сроков, каторги, галер, пуль «мосос де эскуадра» и жандармерии, поджидал ещё один неожиданный смертоносный и коварный враг — слава. Как только какой-либо профессор навахи выходил невредимым из десятка схваток, оставляя на залитых кровью дуэльных площадках поверженных противников, он превращался в местную знаменитость. Так, например, в окрестностях Буэнос-Айреса второй половины XIX века любимым занятием всех местных бретёров было бросать вызов на поединок известному в тех краях бойцу на ножах — испанцу Хуану Морейре. В результате к концу жизни на счету порядком утомлённого этим конвейером Морейры насчитывалось шестнадцать убитых на дуэли претендентов на его титул и лавры.

Рис. 49. Хуан Морейра (1829–1874). Известный аргентинский бандит и боец на ножах, победивший в шестнадцати поединках.

Как и ковбои эпохи Дикого Запада, искусный навахеро становился героем народного фольклора, песен и эпических сказаний. Вскоре слухи о нём расползались по округе, а затем достигали и самых отдалённых медвежьих углов. Узнав, что где-то появился непобедимый боец, отовсюду начинали съезжаться крутые парни, чтобы бросить ему вызов, помериться силой, скрестить ножи и выяснить, так ли он хорош, как говорят[159]. Поэтому спокойно почивать на лаврах, пользуясь заработанной репутацией и греясь в лучах славы, никому не удавалось. Приходилось или отвечать на вызовы и принимать бой, как рыцарям на средневековых турнирах и боксёрам в боях за чемпионский титул, или терять лицо. И частенько поток этих страждущих не иссякал в течение многих лет, пока с помощью самых безжалостных методов боец окончательно не создавал себе такую ужасающую и леденящую кровь репутацию, что его наконец оставляли в покое[160], или же пока не достигал почтенного возраста и уже мог позволить себе отклонять вызовы, не рискуя при этом потерей лица.

Мне часто приходится сталкиваться с тем, что современные поклон ники ножевого боя пытаются анализировать те или иные старинные техники с позиции современного рационально мыслящего человека, забывая, что поединки на ножах, как и любая другая форма дуэли, первую очередь представляют собой ритуализированную агрессию. А там, где присутствует ритуал, особенно когда речь идёт о традиционных культурах, не стоит апеллировать исключительно к рассудительности, логике и здравому смыслу С таким же успехом можно пытаться разбирать обряды и ритуалы различных религиозных конфессий с точки зрения их практичности и функциональности.

Рис. 50. Старый боец на ножах. Аргентина, 1939 г.

Как я уже говорил, во многих воинских и ножевых культурах существовали особые специфические проявления культа мужества — символы мачизма, не имевшие рационального объяснения и служившие исключительно для демонстрации куража, бесстрашия и презрения к смерти. В дуэльной традиции Испании одним из наиболее распространённых элементов подобной мужской бравады был печально известный удар десхарретасо — подрезатель. Так как наносился он в спину вооружённого и активно сопротивляющегося противника в ближнем бою, боец при выполнении этого приёма открывался и получал встречное ранение в живот, нередко смертельное. Но из-за сложности выполнения десхарретасо и высокого риска ответного ранения эта техника в первую очередь требовала даже не столько искусности, сколько отчаянной, безрассудной храбрости и поэтому считалась крайне уважаемой среди ножевых бойцов Испании.

Ещё одним элементом, служившим исключительно в качестве символа отваги, а также демонстрировавшим готовность идти до конца, было связывание вместе ног или рук дуэлянтов. В некоторых случаях бойцы просто держались за концы верёвки или же зажимали зубами края платка-банданы. Разумеется, такой поединок не мог продолжаться долго, и эти суицидальные формы дуэлей, как правило, заканчивались трагично для обоих бойцов[161].

Рис. 51. Дуэль до смерти с зажатым в зубах платком. Кадр из фильма «Скачущие издалека». Режиссёр У. Хилл, 1980 г.

Также для демонстрации храбрости и презрения к боли можно было попытаться обезоружить противника, схватив его нож голой рукой за клинок. Часто опытные полицейские выявляли членов организованной преступности именно по шрамам от ножа на ладони[162]. Эффективность этой техники вызывает большие сомнения, однако никто и не требовал от бойца успешного выполнения обезоруживания — простой демонстрации отваги было вполне достаточно. Думаю, этот трюк представлял собой рудимент фехтования XVI–XVII столетий, когда противника точно так же старались обезоружить, схватив левой рукой клинок его шпаги. Правда, рукой, одетой в толстую перчатку.

К проявлениям мачизма также можно отнести подчёркнуто демонстративное игнорирование полученных ранений или их нарочито небрежное перевязывание, как и невозмутимую манеру вытирать окровавленный нож об одежду поверженного противника[163]. Возможно, что прообразом для них послужили кажущиеся многим нашим современникам не менее абсурдными рыцарские обеты Средневековья: вызвать в одиночку на бой целое войско, сражаться только одной рукой, с одним завязанным глазом, без щита или части доспехов.

В сегодняшней Испании для демонстрации бравады, удали и презрения к опасности служит коррида. Как и двести лет назад, тореро щекочут нервы зрителей, разворачиваясь к разъярённому быку спиной, опустившись на колено или пропуская смертоносные рога буквально в сантиметрах от тела. Но настоящим символом бесшабашной удали и бессмысленной отваги является энсьерро — убегание от специально выпущенных быков, которых прогоняют через город. Именно энсьерро представляет собой хрестоматийное «cosas de Espana» — типично испанский феномен: чистый, концентрированный кураж, вызов смерти.

Рис. 52. X. Тальхоффер. Захват меча за клинок, 1467 г.

Рис. 53. Энсьерро в Памплоне, 1936 г.

Если на арены тавромахии выходят тренированные и прекрасно подготовленные тореро, то в Памплоне перед разъярёнными быками бегут случайные зрители. Десятки людей получают тяжёлые травмы, многие погибают[164]. Поэтому, наблюдая за старинными техниками владения ножом, следует помнить, что далеко не всё, что вы видите, следует трактовать исключительно с точки зрения целесообразности и здравого смысла. С этой позиции демонстративные проявления мачизма совершенно иррациональны и необъяснимы. Поэтому необходимо знать и учитывать культурный и исторический контекст, ведь главный ключ к пониманию поступков, морали и философии людей, выходивших на дуэльные площадки с навахами в руках, — это именно культура.

Резюмируя вышесказанное, повторюсь, что основа ножевого боя — это не техника. Схватка на ножах — это вызов мужеству, тест на презрение к смерти, фатализм и твердость «cojones». Готовность принять свою судьбу без раздумий и колебаний. А ножи, пистолеты или шпаги — не более чем фон, реквизит. И это относится не только к Испании или испанской культуре — это общее правило для всех стран, где когда-либо дрались или дерутся на ножах. Поэтому, как только из дуэли на ножах, поножовщины или ножевого боя — называйте это как угодно — уходят острые, стальные смертоносные ножи, а с ними адреналин, опасность, риск и постоянно витающая тень смерти, то вместе с клинками из поединка исчезает и сама суть — душа, и от боевого искусства остается только пустышка, пустая оболочка, эксплуатирующая его имя и образ.

Возможно, найдутся те, кто, увидев настоящий справочник, сочтет его предосудительным, а появление его — пагубным, так как наваха является типичным оружием баратеро, шулеров и других представителей преступного мира, которых лучше сторониться, чем изучать наставления, кои принесут вред читателю, а следовательно, и обществу. Рассуждающим подобным образом мы можем ответить, что когда в обществе существуют некие неисцелимые пороки, против которых бессильны и религиозные заповеди, и высокоморальные предписания, и законы, и более действенные способы, то необходимо принять меры для смягчения жестокости этих пороков. Меры эти состоят в том, чтобы обучить людей добропорядочных и миролюбивых, которые могут подвергнуться злодейскому нападению тех, кто искушён во владении оружием, тех, кто, будучи защищён этим преимуществом, извергает брань и нападает из-за пустячного слова или незначительного повода или же из любви причинять боль.

Хотя испанское законодательство и содержит репрессивные законы против дуэлей, призванные искоренить этот варварский обычай, доставшийся нам от рыцарских времён, но в действительности они не имеют никакого эффекта. Каждодневно мы наблюдаем, как к подобным схваткам, называемым «дела чести», обращаются мужчины, ответственные за исполнение этих многочисленных запрещающих указов, требований и кодексов и надзор за ними. Недостаточно того, что существуют здравомыслящие и добродетельные индивидуумы, выступающие против вызовов на дуэли и называющие их методом мошенников и негодяев. Тщетно в других странах, более просвещённых, чем наша, чтобы покончить с дуэлями, учреждают респектабельные общества и используют все средства, что продиктовано чистейшей любовью к гуманизму. Но дуэли продолжаются, и не так давно мы стали свидетелями недостойного зрелища, когда законы игнорируются теми же, кто их принимает.

«Остерегайтесь, — сказал Руссо, выступая против дуэлей, — смешивать священное имя чести с этим кровожадным предрассудком, который размещает все добродетели на острие шпаги и способен лишь превращать смельчаков в преступников».

В чём заключается этот предрассудок? В самом сумасбродном и диком воззрении, которое никогда не было свойственно человеческому духу, а именно: что общественные обязанности замещаются отвагой; что человек не плут, не мошенник и не клеветник, а, наоборот, обходителен, учтив, благовоспитан и великодушен в сражении. В том, что, когда в руке зажат клинок, ложь превращается в истину, честность — в подлость, а вероломство становится достойно похвалы. В том, что на оскорбление всегда отвечают ударом шпаги и никогда не творится произвол, который привел бы к смерти человека.

Здесь мы видим лишь небольшую часть того, что было сказано против дуэлей, но, тем не менее, и сегодня нет недостатка в авторах, которые публикуют хвалебные трактаты в их защиту, не заботясь о том, что их принципы противоречат законам. О чём это свидетельствует? О бессилии этих законов и о победе философии дуэлянтов.

Снисходительное отношение к дуэлям вызвало необходимость обучения искусству обращения с оружием, с тем чтобы последствия их были менее болезненны. Было необходимо обучить беззащитных, чтобы они сумели защитить себя от грубой силы.

Со стародавних времён есть люди, носящие высокопарный титул «Королевский гранд-мастер», другие, известные как Лейтенант, и, наконец, те, кого знают под простым именем «учителя фехтования», называющие собрание своих наставлений благородным искусством клинка.

Эти мастера фехтования, или «дестресы», как это называлось в былые времена, открывают свои школы даже в самых оживлённых местах. Они дают свои уроки при попустительстве властей, которые призваны защищать жизни наших граждан, но не закрывают эти школы, плодящие одних убийц. Здесь мы видим противоречие между одним законом, запрещающим вызовы на дуэль, и другим, который их санкционирует и поддерживает преподавание владения клинком общественности. Где ещё могут проходить фехтовальные экзерсисы, в которых участвуют даже лица женского пола, как не в школах, чьи преподаватели учат, как добиться победы, пролив людскую кровь? Какую цель преследует так называемая сеньорита Кастелланос, упражняясь со шпагой? Обучается убивать. Почему разрешено обучение стрельбе из пистолета? Потому что случаются ситуации, когда нам приходится использовать его для самообороны. Следовательно, даже осознавая, что дуэли являются отвратительным злом, мы должны смириться с их существованием, и поэтому полезно учиться сражаться.

Никто не возмущается и не восстаёт ни против учебника фехтования, ни против его наставлений. Напротив, они рассматриваются как приличествующая часть образования нашего высшего класса. И никто не может считаться джентльменом в полной мере, если не знает, как держат рапиру или наносят сабельные удары. Если всё это так, то мы не видим повода для того, чтобы кто-то посматривал на обучение владению навахой с презрением. Кроме того, мы предлагаем передавать эти наставления почтенным гражданам для того, чтобы они понимали, как использовать её в качестве оружия самозащиты. Не вызывает сомнений, что некоторые люди испытывали бы меньший страх перед навахой, если бы знали, как остановить её удары. И доказательством этого является тот факт, что когда два человека вызывают друг друга на поединок на рапирах, — если оба знают, как ей пользоваться, то, как правило, столкновение редко приводит к пагубным последствиям. Наваха представляет собой оружие, в основном используемое рабочим классом Испании, и поэтому мы чрезвычайно поражены отвращением, с которым на неё смотрят те, кто принадлежит к высшему обществу.

На всякий случай обучайтесь использовать наваху так же, как вы учитесь обращаться с другими видами оружия, и тогда вы сможете оценить полезность нашего учебника. Если нам говорят, что это оружие, с помощью которого баратеро устанавливают свои порядки в то же время это и оружие достойного и который подвергся нападению карманника или грабителя, и единственная его защита — это наваха и его отвага.

По сути, наваха, как мы уже говорили, является личным оружием погонщика мулов, носильщика, мастерового, матроса и представляет собой необходимый инструмент, без которого многие не могут обойтись. В связи с этим мы изложим здесь необходимые принципы для наилучшего владения этим оружием в случаях, которые называют «дело чести». Кроме того, в то время как некоторые пишут специализированные труды по фехтованию и владению другими видами оружия для джентльменов, аристократов и «белых воротничков», мы пишем для простого люда, для людей из народа с грубыми и мозолистыми руками, которых благородные господа называют сбродом, но без которых они бы ничего не стоили. Мы пишем для простого люда и потому, что у них тоже есть свои поединки, почти всегда более неожиданные и быстрые, без секундантов и свидетелей и без прочей чепухи и пустяков, используемых в дуэлях аристократов и так называемых благопристойных людей. И наконец, мы написали этот учебник также и на тот случай, если нашими знаниями захотят воспользоваться те профессиональные мастера клинка, кто хоть надушен и богато одет, но, тем не менее, очень далёк от норм поведения и морали мужчин в камзолах и с тростями, и кто намного более достоин наказания, чем герои игорных притонов, среди которых нередко можно обнаружить особые черты, которые не в ладах с их преступной и бойцовской жизнью.