Учебник вымогателя, или Искусство владения навахой, ножом и цыганскими ножницами

НАВАХА — МЕЧ БЕДНЫХ

Возможно, некоторые из моих читателей зададутся сакраментальным вопросом: каким образом наваха из бритвы цирюльника, а затем из безобидного крестьянского хозяйственно-бытового инструмента превратилась в архетипический боевой и дуэльный нож всех времён и народов и что обусловило эту драматическую трансформацию. Существует огромное количество версий, предположений и спекуляций. Так, например, Эгертон Кастл, известный британский фехтовальщик и писатель викторианской эпохи, основным фактором появления в Испании искусства владения навахой считал королевские ордонансы XVIII века, ограничившие ношение шпаг дворянством¹. Но так ли это? Чтобы раз и навсегда расставить все точки над «i», я провёл небольшое расследование, и вот что из этого вышло.

Вплоть до конца XVII столетия испанские монархи пытались законодательно уменьшить размеры клинков. Так, можно вспомнить пункт IX указа короля Испании Филиппа IV от 1564 года, который ограничил длину клинков шпаг до «пяти четвертей вара», то есть примерно до 105 см². Аналогичные ограничения мы также находим в ордонансах от 1558 и 1566 гг.³

Смысл этих запретов станет понятен каждому, кто хоть немного знаком с историей европейского фехтования. В XVI–XVII столетиях, в эпоху золотого века дестресы, Испанцы славились неполной длиной клинков, и некоторые бретёры порой таскали шпаги в полтора метра длиной, с грохотом волочившиеся за гордым владельцем по мостовой. Эти клинки гипертрофированных размеров высмеивали сотни европейских — разумеется, преимущественно английских — карикатур и памфлетов той эпохи. Но вскоре произошли события, драматически повлиявшие на всю испанскую оружейную традицию.

Рис. 1. М. П. де Мендоса и Кисада. Испанские шпаги различной длины, 1675 г.

Рис. 2. Г. Дане. Испанский фехтовальщик (справа) против французского. Испанец держит шпагу гипертрофированного размера, 1766 г.

В 1700 году на престол Испании взошёл основатель испанской линии Бурбонов, внук Людовика XIV, герцог Анжуйский Филипп, коронованный под именем Филиппа V. Считая себя просвещённым французом, он презирал испанцев, не любил и не понимал своих подданных, их страну, культуру и традиции. Именно в его правление стали уходить в небытие длинные толедские шпаги. Эгертон Кастл считал, что они исчезли вследствие объективных причин, уступив пальму первенства французским клинкам и, по его мнению, более прогрессивной и простой французской системе фехтования⁴.

Хотя его точка зрения и сегодня является доминирующей и наиболее популярной среди многих специалистов по истории фехтования, однако позволю себе не согласиться с этим утверждением мэтра. В действительности факторов было значительно больше, да и гипотетическое преимущество французской школы фехтования как минимум спорно, так как в описываемый период испанские фехтовальщики со своей дестресой были крайне уважаемыми бойцами, с которыми считались во всех европейских странах. Так, техника работы против испанской шпаги описана во втором томе фехтовального трактата под редакцией немецкого хрониста XVI столетия Пауля Гектора Майра⁵. Вплоть до конца XVIII века в работах самых именитых мастеров шпаги — таких, например, как Гийом Дане во Франции или Доменико Анджело в Италии, — можно встретить специальные техники для использования в поединке именно против испанцев, вооружённых старинной длинной шпагой⁶. Что же тогда могло так фатально повлиять на начало заката популярности смертоносной дестресы?

Рис. 3. Д. Анджело. Испанская (справа) и французская стойки, 1763 г.

Начнём с того, что, взойдя на трон, Филипп ввёл французскую моду практически на всё — от одежды и пышных париков до французских костюмных шпаг, или, как их называли в Испании, эспадинов. Массовый импорт этих коротких шпаг из Франции вкупе с насаждаемой двором модой и законодательными ограничениями больно ударил по оружейным мануфактурам Толедо, и в первую очередь по производству прославленных толедских шпаг⁷. Как заметил известный русский писатель, путешественник и журналист Василий Иванович Немирович-Данченко: «Окончательный удар нанесли толеданским оружейникам французские моды. Короткая шпага парижского образца в XVIII веке заменила толедские кинжалы и длинные шпаги с широкой чашкой. Мастерские стали закрываться одна за другою, рабочие разбежались, много их переселилось в Америку»⁸.

В результате этих драматических событий, пожалуй, единственным истинно испанским образцом оружия тех лет, сохранившим дух и черты прославленных клинков XVII столетия, можно назвать только кавалерийский палаш образца 1728 года, практически полностью копировавший меч эпохи Конкисты, с широким колюще-рубящим клинком, развитой крестовиной и эфесом в стиле «espada rореrа de cоnchas». Кроме этого, некоторые старинные образцы испанского оружия получили вторую жизнь в виде «bilbo» и «espada ancha» — колониальных мечей и тесаков в Новой Испании и в других заморских территориях империи, куда не дотягивались длинные руки мадридских и офранцуженных законодателей моды. В правление Филипа V выходит целый ряд законов, запрещающих различные виды холодного оружия.

Рис. 5. Т. де Морла. 1803 г. Испанский кавалерийский палаш образца 1728 г.

Надо заметить, что административное и уголовное законодательно той или иной страны и эпохи — это всегда бесценный помощник исследователя, и особенно оружиеведа. Ведь за все метаморфозы, происходившие с гражданским оружием, — его размеры, форму, разрешение или запрет на ношение определённым классам, сословиям или социальным группам — всегда ответственно именно действующее законодательство. В отличие от истории политической, её социальная ипостась достаточно объективна и беспристрастна, а главное, прекрасно задокументирована. И в данном случае ответы на большинство вопросов мне удалось отыскать именно в королевских ордонансах (указах) исследуемого периода.

Рис. 6. Проверка клинков на оружейной фабрике в Толедо, 1853 г.

Поэтому когда в испанском источнике второй половины XVIII века я нашёл упоминание о том, что «ещё пару десятков лет назад самый последний ремесленник носил для защиты длинную шпагу», то решил проштудировать испанское оружейное законодательство. Учитывая, что тот же источник сетовал на «забвение, постигшее благородное фехтование», я предположил, что, возможно, речь идёт об эпохе правления Филиппа V, и решил начать поиски с последнего десятилетия XVII века⁹.

Изучение королевских ордонансов более чем за пятьдесят лет принесло свои плоды. В результате удалось выяснить, что, согласно главе XXIV королевского указа Филиппа V от 16 января 1716 года, право ношения шпаги было даровано только представителям нобилитета, лицам, которым были предоставлены особые привилегии, а также тем, кто получил специальную лицензию¹⁰. Таким образом, надо признать, что, во всяком случае, в этом сэр Эгертон Кастл оказался прав: в на чале XVIII столетия низшие классы Испании окончательно лишились шпаг и, видимо, были вынуждены искать относительно легитимную альтернативу. В пользу этой версии свидетельствует и тот факт, что через несколько лет, в 1732 году, в новом указе Филиппа V, в перечне запрещённого к обороту холодного оружия, впервые фигурирует большая наваха с фиксатором, выделенная в отдельный класс¹¹. Это свидетельствует о том, что именно в этот период, между 1716 и 1732 годами, произошёл рост дуэльной активности и наваха окончательно заняла в Испании нишу «народного меча».

Во многих испанских работах по юриспруденции мы можем найти следующие формулировки, подтверждающие «аристократическую» версию: «подобная практика (ношения шпаги) является монополией рыцарства, и те, кто не относится к этому классу, не могут быть дворянами и носить шпагу. Шпага — истинно благородное оружие, которое запрещено использовать низшим классам»¹².

Но кроме запрета на ношение шпаг простолюдинами существовали и другие, не менее важные факторы, способствовавшие увеличению оборота навах и всплеску их популярности. И среди них в первую очередь я бы назвал рост влияния французской фехтовальной традиции, как раз пришедшийся на первую половину XVIII столетия. Хотя многие утверждают, что это триумфальное шествие было обусловлено её эффективностью, однако я полагаю, что это не так.

Во-первых, уже во второй половине XVII века французская фехтовальная школа стала постепенно трансформироваться в спорт, и вскоре Франция стала центром развития спортивного фехтования. Ну а во-вторых, французы избавились от таких хоть и эффективных в бою, но абсолютно неуместных в условном спортивном фехтовании техник, как защита левым предплечьем, захват вооружённой руки и обезоруживание¹³. Думаю, что львиную долю ответственности за рост популярности французской школы несут новые тенденции в моде на холодное оружие, снижение значения его роли на полях сражений, а также лоббисты и маркетологи. Так, в Испании первой половины XVIII столетия эту роль взяли на себя Филипп V и могучее лобби «афрансесадос» — офранцуженных: профранцузски настроенных испанских либералов, франкофилов, сторонников идей Просвещения.

Рис. 7. Наваха

Но для нас скорее важно следующее: низы — наиболее консервативная, традиционалистская и националистически настроенная часть общества — приняли новомодные веяния в штыки. Именно благодаря ортодоксальному испанскому упрямству и традиционализму и в самой метрополии, и в колониях испанская школа фехтования не исчезла, не трансформировалась в спорт и сохранила старинные боевые техники, доставшиеся в наследство и искусству владения навахой. Газеты Испании XIX века пестрят заметками, свидетельствующими о живом интересе горожан к архаичной фехтовальной традиции и обучению старым стилям. Так, в декабре 1856 года в Мадриде, в фехтовальном зале имени де Рада на улице Лопе де Вега № 13, состоялось большое мероприятие с демонстрацией различных старинных техник владения шпагой и шпагой в паре с кинжалом, на котором присутствовали лучшие мастера клинка тех лет¹⁴.

Таким образом, если бы не бескомпромиссные и несгибаемые иберийские франкофобы и консерваторы, которые отметали всё французское и заботливо берегли свои древние традиции, то, возможно, школа ножа и не сохранила бы весь свой смертоносный арсенал в полном объёме и дошла бы до нас в значительно урезанном виде.

Рис. 8. Задержание франкофила-афрансесадо во время Войны на независимость (1808–1814).

В качестве ещё одного из важных факторов, несомненно, следует упомянуть распространение в Испании табачных листьев, что, по мнению авторов XVIII века, «сделало навахи такими же необходимыми для народа, как хлеб»¹⁵. Вскоре своё отражение эта мода нашла и в законодательстве. Если закон от 1732 года запрещал производство и использование больших навах с фиксатором клинка, то всего через семь лет закон от 1739 года предоставляет право на использование запрещённых видов оружия чиновникам и служащим, собирающим специальные табачные подати¹⁶.

Рис. 9. А. Родригес. Махо из Кадиса с сигаретой, 1801 г.

Рис. 10. Баратеро с сигарой, 1843 г.

Надо отметить, что к началу XVIII столетия табак и в самом деле был невероятно популярен в Испании. Можно сказать, что он стал ещё одной роковой страстью испанцев наряду с азартными играми и боями быков. Так как испанцы предпочитали покупать не резаный табак, а связки табачных листьев, то в связи с этим Давилье в путевых заметках вспоминал, что в городах Андалусии почти на каждом углу можно было увидеть закутанного в плащ махо, нарезающего навахой табак для самокрутки¹⁷.

А Джордж Деннис, посетивший Испанию в 1839 году, отмечал, что точно такие же задиры с навахами готовили себе папироски на бульваре Прадо в Мадриде¹⁸. Разумеется, эти ножи «для резки табака» в силу своей легитимности тут же стали драматически вырастать до огромных размеров. Несоответствие между размерами навах и целями, для которых они использовались, ещё в 1796 году отметил французский офицер Николя Массиас, позже сделавший дипломатическую карьеру и ставший известным литератором.

Рис. 11. Испанские навахи XVIII в.

Массиас попал в плен к испанцам в разгар так называемой Войны Первой коалиции, длившейся с 1792 по 1797 год, и имел достаточно времени для наблюдений за различными местными традициями. Вот что он писал: «Можно увидеть испанцев, нарезающих связку табачных листьев не толще большого пальца ножом длиной в полтора фута и с остриём в форме иглы. Само собой разумеется, что для того, чтобы нарезать две щепотки табака, не нужен нож такого размера и с остриём такой формы»¹⁹.

Через двадцать шесть лет после выхода в свет работы Массиаса мы находим ещё одно любопытное свидетельство, и снова от француза — известного политического деятеля и историка Адольфа Тьерса. В 1822 году ему довелось путешествовать по Пиренеям. При пересечении испано-французской границы один из сопровождавших его испанцев самого бандитского вида достал огромную наваху, открыл и остриём стал прочищать трубку. К нему подошёл бригадир жандармов и заметил, что подобные ножи запрещены во Франции. «Значит, — сказал испанец, — запрещено нарезать табак и хлеб?» «Конечно, нет, — ответил бригадир. «Но как-то он длинноват для табака и хлеба». — «А как насчёт волков и собак? Что же нам теперь, не защищаться от них?» Хотя все зрители, наблюдавшие за этой сценкой, сошлись на том, что, скорее всего, французов этой навахой резали чаще, чем хлеб, но бригадир решил не связываться с её угрюмым владельцем²⁰.

Рис. 12. Испанец с навахой, 1872 г.

Рис. 13. Налетчики с огромными навахами. Мадрид, 1885 г.

Похоже, что на переломе XVIII и XIX веков необходимость нарезки табака стала привычной и общеупотребительной аргументацией в пользу ношения навах. Так, например, когда герой изданной в 1791 году пьески Рамона де ла Круза «Еl Munuelo» достаёт наваху, первое, о чём его спрашивают приятели: не собирается ли он шинковать табачок. Правда, владелец навахи быстро развеивает иллюзии товарищей и доверительно сообщает, что собирается нанести «сто ударов ножом»²¹. А через несколько лет герой другой пьесы под названием «Еl Domingo» выхватывает «наваху для нарезки табака» уже как инструмент мести²². Видимо, это бродячий сюжет, так как и в вышедшей в 1833 году пьесе Эухенио Моралеса «Ламанчец при дворе», когда один из героев тоже вытаскивает наваху и его спрашивают, для чего он её достал, он отвечает: «Порезать табачок». Однако потом поправляется и добавляет, что «подумывал устроить резню»²³. В Манифесте об окончании дружбы и сотрудничества между испанцами и французами из-за событий, произошедших с 17 марта по 15 мая 1808 года, говорилось, что во время Мадридского восстания хорошо вооружённой французской армии, поддерживаемой артиллерией, противостояли простые горожане, чьим единственным оружием служили «навахи для резки табака»²⁴. Испанские авторы отмечали, что даже аристократы, одетые согласно модным веяниям как андалусские махо, убивали время, нарезая табак для сигар огромными навахами²⁵.

Рис. 14. Карикатурное изображение бойца на ножах с огромной навахой в руке, 1850 г.

Надо заметить, что некоторые нобили умели не только стильно кроить навахами табак. Можно вспомнить нашумевшую историю с участием представителя «отдыхающего класса», случившуюся в 1902 году. За женой известного испанского игрока и бонвивана маркиза де ла Торре начал таскаться некий француз, виконт Лавернье. Однажды терпение испанца иссякло, и как-то раз, сидя в большой компании, он достал наваху и прилюдно поклялся на её клинке, что пусть он не обретёт покой, пока этот нож не пронзит сердце подлого виконта. Вскоре слухи об этом донеслись до Лавернье. Чтобы избежать встречи с мстительным де ла Торре, виконт стал предельно осторожен, выходил из дома крайне редко и только ночью. Однако испанец умел ждать. Как-то раз виконт выскочил в лавку на угол за табаком. Живым его больше никто не видел. Этой же ночью состоялась дуэль на ножах, и утром прохожие нашли тело Лавернье. В груди у него торчала рукоятка большой каталонской навахи де ла Торре. Сам маркиз не стал терять времени и бежал из страны²⁶.

Рис. 15. М. Клингер. Поединок на ножах из-за девушки, 1880–1884 гг.

Навахи, классифицированные как «ножи для табака», нередко можно встретить и в судебных делах тех лет. Так, 13 октября 1860 года в результате поединка, проходившего на мадридской площади Puerta de Moros, один из участников дуэли получил несколько ранений оружием, классифицированным судом как «наваха для нарезки табака»²⁷. И раз уж речь зашла о махо, то мы можем обратиться к истории махизма — ещё одного фактора, сыгравшего немаловажную роль в популяризации навахи и формировании архетипа «народного» испанского ножа.

Рис. 16. Махо с навахой и сеточкой для волос.

Рис. 17. М. де ла Крус. Махо-бретёр, 1777 г.

Движение, известное как махизм, зародилось в 1700-х как стихийный протест испанских рабочих и ремесленников в ответ на непопулярные профранцузские реформы правительства, а сторонники этого движения стали именоваться махо и махами. И именно махо образовали костяк оппозиции традиционалистов, выступавших против приверженцев и поклонников французской культуры, так называемых «afrancesados» («офранцуженных»).

Как ортодоксальные традиционалисты махо ревниво соблюдали архаичный испанский дресс-код, упорно не желая отказываться от старинных вышитых камзолов, длинных плащей и, конечно же, ножей, которыми они резали табак и лица наглецов. Вместо французских треуголок махо демонстративно носили старинные шляпы, презирали французские напудренные парики и предпочитали отращивать длинные волосы, которые прятали под специальной сеточкой — «redecilla»²⁸.

Согласно общепринятой хронологии, движение это зародилось в 1770-х, но думаю, что оно имеет значительно более долгую историю. Я всегда задавался вопросом: почему махизм должен был появиться лишь в правление Карла III, если права испанцев, а также их культуру и традиции начал беззастенчиво попирать ещё Филипп V? Что, если знать испанские менталитет и характер, не могло пройти незамеченным и остаться безнаказанным. Поэтому я совершенно не был удивлён, когда первые упоминания о появлении махо мне удалось найти почти на сорок лет раньше этой даты, ещё в правление Филиппа V. Что, впрочем, вполне логично и закономерно. Так, словарь кастильского испанского 1734 года сообщает, что махо — это мужчина, демонстрирующий мужество и отвагу словами или поступками, и что, как правило, так называют тех, кто живёт в пригородах²⁹. Словарь 1740 года добавляет к этому, что, кроме прочего, махо — хвастун и фанфарон³⁰, а источники 1744³¹ и 1745³² годов утверждают, что он ещё и головорез, драчун, задира и плут.

Характерно, что все эти работы появились ещё при жизни Филиппа V и в его правление. В 1750-х в Мадриде была поставлена пьеска «Чужаки», где в списке действующих лиц фигурируют уже целые компании махо и мах³³. В одной из главных ролей выступила театральная примадонна середины XVIII века Франциска Муньос³⁴.

Со временем махо превратились в особый класс, который, как считалось, единственный в Испании являлся хранителем духа старой Кастилии и ревнителем испанских традиций. Как сказал о них Василий Петрович Боткин: «Настоящий majo здесь особенный народный тип. Это удальцы и сорвиголовы, охотники до разного рода приключений, волокиты и большею частью контрабандисты; они отлично играют на гитаре, мастерски танцуют, поют, дерутся на ножах, одеваются в бархат и атлас. Эти-то majos задают тон севильским щеголям даже высшего общества, которые стараются подражать в модах и манерах их андалузскому шику»³⁵.

Но махо умели не только стильно одеваться и носить сеточки для волос — именно они заложили основы архетипа испанского бойца на ножах. В те годы считалось, что «настоящий махо должен быть готов бросить вызов своей судьбе, рисковать, встречаясь лицом к лицу со смертью»³⁶. А к началу 1770-х — то есть к тому моменту, когда махо якобы должны были только-только появиться на исторической сцене, в действительности они уже являлись привычной и неотъемлемой частью испанского общества.

Рис. 18. М. К. А. Бехарано. Севильский махо с сигарой, 1850 г.

Рис. 19. А. Родригес. Махо. 1801 г.

Как раз в 1770 году Испанию посетил живший в Лондоне известный итальянский писатель, поэт и переводчик Джузеппе Марко Антонио Баретти. В путевых заметках он писал: «В Мадриде существует класс, называемый Махо.

Произносится это как «мако», с сильным придыханием на «к». Насколько я могу судить, это некий местный вид парижского простонародья и лондонского выходца из низов»^37. Любопытно, что 20 октября 1769 года автор этих строк предстал перед лондонским судом в Олд Бейли по обвинению в убийстве некоего Эвана Моргана, которого он зарезал во время уличной драки в Центральном Лондоне. Этот процесс вызвал огромный резонанс и негодование общественности, а также поднял в Англии мощную волну антиитальянских настроений³⁸.

Однако слово «махо» скорее являлось неким общим термином, чаще употреблявшимся иностранцами, не искушёнными в местных сленговых тонкостях. В самой Испании классификация этих франтов могла варьироваться в зависимости от регионов, городов и даже кварталов. Так, например, в Мадриде они больше были известны как маноло, чисперо или чулапо.

Маноло — это разговорная форма от появившегося в XVI столетии Имени Мануэль, которое обязаны были принимать при крещении евреи, жившие в мадридском квартале Лавапьес. У маноло были и соперники — чисперо и чулапо. Чисперо жили на улице Баркильо, у королевского монастыря салезианцев. Своё прозвище — «чисперо» они получили от испанского слова «чиспо» — «искра», так как в их районе было множество кузнечных мастерских, откуда летели искры. Чулапо — так называли выходцев из мадридского района Маласанья, где также располагались кузнечные цеха. Чулапо образовано от «чуло», что можно перевести как «привлекательный», «гордый», «независимый». Все они попадали в категорию настоящих коренных мадридцев, прозванную «кастисос» — «чистокровки»³⁹.

Рис. 20. Л. Аленса и Ньето. Чисперо с сигаретой, 1877 г.

Рис. 21. Драка махо. Начало XIX в.

В 1769 году испанский драматург Рамон де ла Круз написал пьеску «Маноло», посвящённую жизни мадридских низов. В этой драматической истории, действие которой происходит в печально известном квартале Лавапьес, постоянно сверкают навахи и льётся кровь. С лёгкой руки де ла Круза это прозвище стало обозначать «красивый», «напыщенный», и вскоре его начали использовать в качестве основного синонима «махо»⁴⁰.

На театральных подмостках испанских театров второй половины 1700-х одна за другой ставятся пьески, герои которых, гордые и бесстрашные маноло и чисперо, хватаются за навахи и разглагольствуют о чести. Так, в эти годы была крайне популярна комедия «Дядюшка Найде», герой которой — разумеется, очередной чисперо — защищал свою честь полуметровой навахой⁴¹. Испанские авторы второй половины XVIII века, поражённые количеством поединков маноло, с горечью писали о «лезвиях навах, являющихся позором низших классов и кромсающих репутацию и добродетель»⁴². А француз — барон Николя Массиас, побывавший в 1790-х в испанском плену, отмечал, что все маноло мастера обращаться с ножом и каждый испанский головорез достаточно искусен, чтобы защититься навахой от опытного фехтовальщика со шпагой⁴³. Что вскоре эти живописные любимцы Франсиско Гойи продемонстрировали всему миру. 2 мая 1808 года, во время Мадридского восстания, именно махо, они же маноло и чисперо, составили костяк сопротивления, его основную ударную силу, и почти полторы сотни французских солдат и офицеров, оставшихся лежать на залитой кровью мостовой, пали именно от их навах.

Рис. 22. Г. Доре. Наваха, 1874 г.

Рис. 23. Испанец убивает французского солдата во время Мадридского восстания 1808 г.

За дальнейшую демонизацию навахи, а также за распространение её кровавой репутации далеко за границы Испании в первую очередь ответственны именно солдаты наполеоновской армии. Испанцы, верные призыву герцога Палафокса: «Guerra a cuchillo!», взяли в руки ножи, и вскоре наваха стала одним из основных символов сопротивления. Бонапартистов резали все подряд — дети, женщины, старики, мопассановские старухи Соваж с ножами в руках сотнями поджидали наполеоновских гвардейцев за каждым углом⁴¹.

Как заметил ветеран наполеоновских войн Николай Неведомский, сражавшийся плечом к плечу с испанцами: «Два оружия в руках герильясов были наиболее гибельны для французов: карабин и нож-наваха. Француз, отнявши такой нож у герильяса, с трудом находил средство заставить эту полосу уйти в рукоятку. Полоса казалась языком тигра, который, высунувшись из пасти, хочет не прежде спрятаться в пасть, как отведавши крови»⁴⁵. А известный испанский историк Пераль Фортон отмечал, что наваха, как гражданское и крестьянское оружие, сыграла немаловажную роль на Пиренеях во время наполеоновских войн⁴⁶. В некоторых заявлениях военного правительства Испании, опубликованных в 1810–1811 годах, навахи даже особо рекомендовались в качестве оружия для уничтожения французов наряду с другими видами холодного оружия, такими как шпаги или штыки. Нередко успех испанцев во время восстания жителей Мадрида против французских войск в 1808 году ставится в заслугу именно их умению ловко обращаться с навахой⁴⁷.

Рис. 24. Ф. Гойя. Испанская старуха бросается с ножом на французского солдата, 1810–1814 гг.

В 1808 году в Валенсии каноник мадридской церкви Святого Исидора Бальтасар Кальво не только призывал с амвона вырезать французов, но и благословлял ножи своей паствы, предназначенные для этой богоугодной миссии. На литографии известного французского иллюстратора XIX века Дени Огюста Мари Раффе мы видим коленопреклонённых испанских герильясов, протягивающих падре Кальво для благословения свои навахи⁴⁸.

Рис. 25. Испанцы с навахами вырезают артиллеристов противника, 1881 г.

Рис. 26. Д. О. Мари Раффе. Каноник Бальтасар Кальво благославит навахи испанских повстанцев в 1808 г.

Как правило, жуткие истории о смертоносных навахах, пересказываемые друг другу французскими солдатами в палатках, на марше и у костров, не были лишь обычными страшилками — эти испанские ножи полностью оправдывали свою мрачную репутацию. Вот что об этом писал Николай Неведомский: «Испанцы почитали нож почти таким же необходимым в сражениях, как пику или ружьё с примкнутым штыком. В двух испанских ротах только у пяти-шести человек были ножи, принесённые ими из Испании, длинные, острые как бритвы; прочие довольствовались ножами, по большей части отнятыми или украденными у немецких кухарок; многие имели по два: один за пазухой, другой в сапоге.

Рис. 27. Герой войны с Наполеоном — Франсиско Санчес Фернандес, по прозвищу дядя Камуньяс.

Рис. 28. Зловещий силуэт испанца с навахой, 1885 г.

Почти на каждом ночлеге можно было видеть нескольких испанцев, до крупного пота оттачивающих свои ножи; не доставший поварского не жалел ни рук, ни времени, ухитряясь с помощью оселка сделать из столового ножа что-то похожее на кинжал. Испанцы в сражении редко просили пощады и никогда её не давали. После сражения прикалывали раненых, чаще прирезывали ножами, крича при каждом ударе: «Muerto gavacho! Muerto perros! («Смерть французам! Смерть псам!»).

Испанскому «muerto» наши солдаты дали русское окончание и говорили: «Мусьи шпанцы муэртуют». Редко удавалось отогнать испанцев от раненого, отнять у них пленного — штыком, ножом готовы были защищать свою добычу, обречённую ими смерти. Часто случалось, что казак, гусар переставал обирать пленного, когда прибегали испанцы со своим вечным «muerto». Совершив убийство, оставляли деньги и вещи убитого тому, кому они принадлежали по правам войны».

Вот как описывал бой с участием испанцев один из офицеров, очевидец этих событий: «В деревне раздавались ружейные выстрелы и крики сражающихся и вдруг сменились радостными восклицаниями испанцев, воплями о пощаде и криками зарезанных; это, по выражению наших рядовых, муэртовали мусьи Шпаны». Сослуживцы, зная суровый нрав испанцев и умение владеть ножом, старались с ними не связываться. Как писал Неведомский: «В частых ссорах за съестные припасы, за дрова, за кошельки французов казак, гусар тотчас уступал испанцу, опускавшему руку за пазуху или за сапог»⁴⁹.

Рис. 29. Испанцы с навахами на привале, 1856 г.

На переднем плане картины баскского художника XIX века Эдуардо Самакоис и Сабала «Испания 1812. Французская оккупация» двое испанских повстанцев-герильеро сбрасывают тело зарезанного французского солдата в колодец. При этом один из них в зубах держит окровавленную наваху, которой, очевидно, недавно воспользовался. Их третий товарищ стоит на страже с навахой в руке. За всем происходящим безучастно наблюдает пожилая испанка — судя по количеству французского оружия и шлемов в её руках, в колодце уже покоится как минимум ещё одна жертва партизан. Расцветка мундира, а также узнаваемые образцы оружия и шлемы подсказывают зрителю, что в руки партизан попали кавалеристы из Первого драгунского полка.

Французские солдаты, возвращавшиеся домой с полей сражении, пересказывали все эти истории домочадцам и односельчанам, дополняя их красочными вымыслами, благодаря чему в народной мифологии наваха из простого ножа постепенно превращалось в некоторое сакрализованное орудие смерти, подобно волнистому «пламенеющему» мечу архангела Михаила. Разумеется и тут не обошлось без англичан, который также внесли свой посильный вклад в формирование инферального образа навахи, чему способствовали их заявления, что «война ножей», объявленная испанцами, из того же разряда, что тамагавки и ножи для скальпирования у дикарей⁵⁰.

Рис. 30. Ф. Гойя. «По причине или без», 1810 г. Испанцы с ножами и пиками бросаются на ружья французских солдат.

Однако с завершением герильи и освобождением Пиренейского полуострова от французских захватчиков история популяризации навахи и превращения её в один из национальных символов Испании не заканчивается. Немалую долю ответственности за создание и тиражирование хрестоматийного фольклорного образа испанца в вышитом андалусском камзоле и с неразлучной навахой за поясом несут и костумбристы.

Направление, известное как костумбризм, возникло в литературе и искусстве Испании в первой четверти XIX века на волне романтизма и подъёма национального самосознания, сопровождавшегося повышенным интересом к народной культуре, обычаям, традициям и даже моде. Костумбристы занимались живописанием народного быта, зачастую приукрашивая и идеализируя действительность. В 1843 году группа писателей-костумбристов опубликовала книгу «Los espanoies: Pintados рог si mismos» («Испанцы, изобразившие сами себя»), которая стала своеобразной квинтэссенцией и декларацией костумбризма и вызвала целый шквал подобных изданий⁵¹.

Рис. 31. Дуэль Хосе и Эскамильо в постановке «Кармен», 1913 г.

Рис. 32. Оперный певец Энрико Карузо в «Кармен», 1914–1915 гг.

Картины, романы, пьесы и музыкальные произведения в жанре костумбризма формировали в сознании европейского обывателя открыточный образ Испании как вечный праздник, с гитарами, кастаньетами и танцами. И, разумеется, в центре этой картины мира располагались махо и маноло с неразлучными навахами за поясом.

Свою роль в этом сыграли не только испанские, но и иностранные авторы, такие, например, как Проспер Мериме, а затем и Бизе, которые внесли свою лепту в создание медиального симбиоза испанца и навахи. Некоторые испанские деятели культуры — в том числе композитор Хулиан Батиста — именно на Мериме возлагают львиную долю ответственности за эти метаморфозы и считают, что «с его легкой руки пошла по свету легенда об Испании, легенда упорная, дожившая До наших дней, будто Испания — это страна тореадоров и контрабандистов с навахой за поясом»⁵². Разумеется, это не так — в одиночку Мериме с такой титанической задачей не справился бы, и «Кармен.» стала лишь одним из многочисленных звеньев в цепочке.

В 1830 году исконно испанский Гибралтар, захваченный англичанами ещё в самом начале XVIII столетия, был окончательно провозглашен территорией британской короны. Если до легимитизации аннексии части своей территории Испания не была обделена вниманием туристов с туманного Альбиона, то после этого события началось настоящее паломничество. Города и веси Андалусии просто кишели розовощёкими здоровяками, которые оптом скупали фальшивые толедские клинки и подделки под Веласкеса в антикварных лавках Севильи и Кадиса, а бледные рыжеволосые леди приезжали сюда отдохнуть от лондонского смога в объятиях горя чих маноло и смазливых тореро.

Рис. 33. Поединок Марса с Меркурием. Испанская карикатура, 1866 г. Меркурий вооружён навахой, а Марс — трабуко.

К середине XIX столетия мода на посещение Испании с последующим изданием своих путевых заметок превратилась в повальную тенденцию, напоминающую эпидемию, и породила уникальный литературный жанр, который можно охарактеризовать как «Поездка в Испанию» или «Сцены из испанской жизни». Разнообразием сюжетов эти любительские экзерсисы особо не отличались и, как правило, содержали стандартный джентльменский набор туриста: открыточные виды, цыганки-хитаны, танцующие фламенко, бои быков, кокетливые махи с веерами на балкончиках андалусских городов и, разумеется, отчаянные контрабандисты, бандолеро и махо с неразлучными навахами в руках. Все эти коллективные усилия не пропали даром, и уже в 1842 году испанцы горько сетовали, что остальная Европа их видит исключительно в виде набора фольклорно-карнавальных клише и что за пределами Пиренейского полуострова никто не поверит, что мужчина — испанец, если он не контрабандист, не бандит и не носит наваху⁵⁴. Не обошло это модное поветрие стороной и Россию. В 1919 году Сергей Эйзенштейн даже поставил пьесу под названием «Гитара и наваха»⁵⁵.

Так как в Первую мировую Испания сохраняла нейтралитет, то снова наваха вышла на мировую арену лишь в 1936 году, с началом Гражданской войны. Как писал в воспоминаниях активный участник

Гражданской войны в Испании, собкор «Правды» Михаил Кольцов, более известный испанцам как Мигель Мартинес: «Отель «Флорида» считается ужасно красным и ужасно революционным гнездом. Здесь живут летчики и инженеры интернациональной эскадрильи в шелковых незастегнутых спортивных рубашках, с навахами и парабеллумами в деревянных кобурах у пояса. Здесь есть бывшие американские гангстеры, спиртовозы из воздушного отряда Аль Капоне, искатели приключений из Индокитая и разочарованный итальянский террорист, пишущий поэму»⁵⁶.

Рис. 34. Испания в образе убийцы с ножом. Американский пропагандистский постер, 1898 г.

Рис. 35. Солдатские ножи Первой мировой. На переднем плане — тьерская наваха.

Рис. 36. Американский десантник рассматривает трофейное немецкое оружие. Вторая слева — наваха. Бельгия, 1945 г.

Рис. 37. Большие навахи, конфискованные испанской полицией у бандитов в Алмерии, 2013 г.

Кстати, в этом же отеле жил и Эрнест Хемингуэй, который вывел Кольцова в романе «По ком звонит колокол» под именем Каркова. И вся эта пёстрая и разношёрстная полумахновская братия в первую очередь старалась обзавестись главным местным имиджевым аксессуаром — большой навахой.

После окончания Второй мировой войны усилиями правителя Испании — генерала Франко массовая культура дуэлей почти окончательно ушла в прошлое, но отголоски её былой славы встречались ещё в середине 1950-х. Так, например, ветеран третьей полубригады Иностранного легиона сержант Клод-Ив Соланж, принимавший в 1954 году участие в боях при Дьенбьенфу (Долина кувшинов), вспоминал, что в его отделении служил баск, «который жуть что вытворял складной навахой с лезвием длиной сантиметров в тридцать»⁵⁷.

Но и в сегодняшней, казалось бы, спокойной, миролюбивой и законопослушной Испании наваха не растеряла былой славы, до сих пор окружена зловещим ореолом и, согласно недавним опросам общественного мнения, неизменно остаётся символом, олицетворяющим ножевую культуру.

_{1. Castle Egerton. Schools and masters of fence, from the Middle Ages to the eighteenth century. London: George Bell and Sons, 1885. P. 173–174.}

_{2. Tomo quarto de las leyes de Recolpilacion. Madrid: en la imprenta Real de la Gazeta: a expenses de la Real Compania de Impresores, i Libreros del Reino, 1776. — P. 105.}

_{3. J. Bernadet у Valcazar. Las espadas de Toledo. Cadiz: impr. de la Revista Medica, de D. Federico Joly, 1891. - P. 23.}

_{4. Egerton Castle. Schools and masters of fence, from the Middle Ages to the eighteenth century. London: George Bell and Sons, 1885. - P. 67–68.}

_{5. Paul Hector Mayer. Opus Amplissimum de Arte Athletica. Vol. II. Augsburg. - P. 1540.}

_{6. Donald J. La Rocca. The Academy of the sword: illustrated fencing books 1500–1800. New York: The Metropolitan Museum of Art, 1998. - P. 16.}

_{7. Juan J. Rodriguez Lorente. Gladius. VI. 1967. - P. 37.}

_{8. Немирович-Данченко В. И. Край Марии Пречистой. Очерки Андалусии. — Спб: Изд-во А. С. Суворина, 1902. — С. 210.}

_{9. Memorial literario, instructivo у curioso de la Corte de Madrid. Tomo VIII, № WIX. Mayo de 1786. - P. 114–115.}

_{10. Edictos о Bandos. Barcelona: Imprenta de Joseph Texido, 1716. P. - 16–18.}

_{11. Extracto de leyes у autos de la recopilacion. Parte segunda, tomo IV. Madrid:,niprenta de la Viuda e hijo de Marin, 1799. - P. 118–119.}

_{12. Enciclopedia espanola de derecho у administracion. Tomo III. Madrid. Imprenta de los senores Andres у Diaz, 1850. - P. 574.}

_{13. Аркадьев В. А. Фехтование. — М.: Физкультура и спорт, 1959. — С. 14.}

_{14. El Clamor — Periodico del Partido Liberal, del Sabado 6 de Diciembre de 1856.}

_{15. Memorial literario, instructivo у curioso de la Corte de Madrid. Tomo VIII, № XXIX. Madrid: Imprenta Real, Mayo de 1786. - P. 114–115.}

_{16. Enciclopedia espanola de derecho у administracion. Tomo III. Madrid: Imprenta de los senores Andres у Diaz, 1850. P. 578–579.}

_{17. Davillier Charles. Le tour du monde: nouveau journal des voyages. De M. Edouard Charton, Premier Semestre. Paris: L. Hachette, 1865. - P. 375.}

_{18. George Dennis. A summer in Andalucia. In Two Volumes. Vol. II. London: Richard Bentley, 1839. - P. 387.}

_{19. Nicolas Massias. Le Prisonnier en Espagne. Paris: Imp. De Laran, 1797. - P. 178–179.}

_{20. Adolphe Thiers. The Pyrenees and the south of France. London: Treuttel & Wurtz, 1823. - P. 133.}

_{21. Ramon de la Cruz у Cano. Teatro о coleccion de los saynetes. Tomo X. Madrid: Imprenta Real, 1791. - P. 257.}

_{22. El Domingo. Vicente Rodriguez de Arellano. Madrid: Imprenta Garcia у compania, 1810. - P. 14.}

_{23. Eugenio Morales. El Manchego en la corte, Sainete Nuevo. Madrid: Imprenta calle del Amor de Dios, 1833. - P. 5.}

_{24. Manifiesto imparcial у exacto de lo mas importante ocurrido en Aranjuez, Madrid у Bayona. Madrid: Imprenta de Melchor Guasp, 1808. - P. 22.}

_{25. Collecion de autores Espanole. Tomo II. Leipzig: Brockhaus, 1867. - P. 11.}

_{26. The New York Times. Sunday, November 9,1902. - P. 5.}

_{27. Jurisprudencia administrativa, parte segunda. Tomo III. Madrid: Imprenta de la Revista de Legislacion, 1865. - P. 750–751.}

_{28. Albert Boime. A Social History of Modern Art. Vol. 2: Art in an Age of Bonapartism, 1800–1815. Chicago & London: The University of Chicago Press, 1993. - P. 222–223.}

_{29. Diccionario de la lengua castellana. Tomo quarto. Madrid: Real Academia Espanola, 1734. - P. 460.}

_{30. Pedro Pineda. New dictionary. Spanish and English and English and Spanish, en Londres: Por F. Gylis, T. Woodward, T. Cox, J. Clarke, A. Millar, у P. Vaillant, 1740.}

_{31. Antonio-Maria Herrero. Diccionario universal, Frances, у Espanol. Tomo primero. Madrid: Imp. De Reino, 1744. - P. 358.}

_{32. Manuel de Larramendi. Diccionario trilingue del Castellano, bascuence у latin. Tomo II. San Sebastian: por Bartholome Riesgo у Montero, 1745.}

_{33. Francisco Antonio Bances Candamo. Qual es afecto mayor lealtad, о Sangre, о amor, Espana: Fecha de imp. tomada del ano de celebration de la boda entre Carlos IV у Maria Luisa de Parma. 1765. - P. 139.}

_{34. Enciclopedia universal ilustrada europeo-americana. Madrid: Espasa-Calpe. - P. 416.}

_{35. Боткин В. П. Письма об Испании. Серия «Литературные памятники». — Л.: Наука, 1976. — С. 83.}

_{36. Дмитриев А. В., Залысин И. Ю. Насилие: социополитический анализ. — М.: Росспэн, 2000. — С. 128.}

_{37. Giuseppe Marco Antonio Baretti. A Journey from London to Genoa: Through England, Portugal, Spain and France. In four volumes. Vol. III. London: T. Davies, 1770. - P. 151–152.}

_{38. Черевичник Д. Л. Всемирная история поножовщины: народные дуэли на ножах в XVII–XX вв. — Рига: TEMAF, 2013. — С. 464.}

_{39. Ana Ruiz. Medina Mayrit: The Origins of Madrid. New York: Algora Publishing, 2012. - P. 138.}

_{40. Ramon Francisco de la Cruz Cano у Olmedilla. Manolo: Tragedia Para Reir, OSainete Para Llorar. Valencia: Jose Ferrer de Orga,1811.}

_{41. Memorial literario, instructivo у curioso de la Corte de Madrid. Tomo VIII, № XXIX. Mayo de 1786, Madrid: en la imprenta Real. - P. 114–115.}

_{42. Parnaso espanol. Tomo IV. Madrid: por D. Joaquin de Ybarra, 1770. - P. 107.}

_{43. Nicolas Massias. Le Prisonnier en Espagne. Paris: de Laran, 1797. - P. 178–179.}

_{44. Черевичник Д. Л. Всемирная история поножовщины: народные дуэли на ножах в XVII–XX вв. — Рига: TEMAF, 2013. — С. 87.}

_{45. Неведомский Н. В. Отрывки из истории партизанов Пиренейского полуострова. // Современник. — СПб.,1839. — Т. 15. — Ч. 5. — С 11–15.}

_{46. Forton Rafael Martinez Del Peral. Las Navajas. Un Estudio у una CoIecci6n. // Gladius. Vol. 11 [1973). - P. 36, Fig. 18.}

_{47. Buckham E. W. Personal narrative of adventures in the Peninsula during the war in 1812–1813. By an officer Late in the staff corps regiment of cavalry. London: John Murray, 1827. - P. 61.}

_{48. Chartrand Rene. Spanish Guerrillas in the Peninsular War, 1808-14. Oxford, UK: Osprey Publishing, 2004. - P. 8.}

_{49. Черевичник Д. Л. Всемирная история поножовщины: народные дуэли на ножах в XVII–XX вв. — Рига: TEMAF, 2013. — С. 92.}

_{50. Buckham Е. W. Personal narrative of adventures in the Peninsula during the war in 1812–1813. By an oficer Late in the staff corps regiment of cavalry. London: John Murray, 1827. - P. 61.}

_{51. Черевичник Д. Л. Всемирная история поножовщины: народные дуэли на ножах в XVII–XX вв. — Рига: TEMAF, 2013. — С. 15.}

_{52. Альшванг А. А. Избранные сочинения в двух томах. — М.: Музыка, 1965. т-2-С. 118.}

_{53. Немирович-Данченко В. И. Край Марии Пречистой. Очерки Андалусии. — Спб: Изд-во А. С. Суворина, 1902. — С. 592.}

_{54. El Heraldo (Madrid. 1842). 23.4.1848. - P. 1.}

_{55. Joseph Cummings. The War Chronicles: From Flintlocks to Machine Guns. Beverly, MA: Fair Winds Press, 2009. - P. 189.}

_{56. Кольцов М. E. Испанский дневник. — М.: Грифон, 2005.}

_{57. Газета, № 216, 20.11.2003.}