Упс, малыш для рок-звезды

6

Тэмсин

— Ну как прошло? — Пэтти встречает меня с лицом белее мела, прижимая к груди баночку с кормом для рыбок так крепко, что мнутся лямки ее голубого летнего платья. Она стояла у пруда и подкармливала золотых рыбок, пока я разговаривала по телефону. — Что он сказал?

Я молча возвращаю ей телефон. Все внутри онемело. Последние минуты крушатся в голове, как волны о скалы: обрывки фраз, мои скомканные слова, недосказанности. Все то, что я собиралась сказать, но так и не смогла. И этот мучительный, глубокий голос Джетта — такой, будто он действительно скучает по мне так же сильно, как я по нему. Будто он — моя фантомная конечность.

— Я ему не сказала, — выдыхаю я.

Пэтти таращит глаза на меня, как одна из тех голодных рыбок, что жадно хватают корм у поверхности.

— Ты… не сказала? — она почти задыхается. — Джетт Сантана до сих пор не знает, что ты беременна от него?

Я слабо пожимаю плечами.

— Ага.

Глаза Пэтти становятся еще больше.

— Почему, Тэмс?!

— Потому что это чертовски сложно! — я вскидываю руки, потом тут же хватаюсь за баночку с кормом.

Крышка легко откручивается, и я начинаю щедрыми пригоршнями бросать хлопья в воду, наблюдая, как под поверхностью мечутся оранжевые и белые силуэты.

— Ну вот что я должна ему сказать? — щеки вспыхивают жаром, я не перестаю швырять корм, будто каждое движение выбивает из меня злость и страх. Рыбы бросаются одна на другую, глотая кусочки. — «Эй, Джетт, мы виделись всего один раз, и я наврала тебе тогда обо всем, а потом сбежала до того, как ты проснулся. Но теперь я беременна, и мы связаны на всю жизнь. Сюрприз!» — я с горькой усмешкой поднимаю руки вверх, изображая фейерверк.

— Да, Тэмс, — Пэтти легонько стукает меня кулаком по плечу. — Сказать хоть так было бы лучше, чем вообще ничего не говорить. Если он собирается стать отцом, он заслуживает знать. К тому же… ты же понимаешь, что рок-звезда — это отличная страховка в виде алиментов. — Она выхватывает у меня баночку. — Хватит сыпать! Ты же этих рыб до диабета докормишь.

— Ничего им не будет.

Пэтти высовывает язык, а я издаю жалкий смешок и провожу руками по волосам, дергая пряди. Мы стоим рядом у пруда, ветер играет нашими волосами, пахнет свежей водой и зеленью. И пока мы молчим, разочарование от того звонка окончательно разливается по мне липкой, удушающей волной.

Я провалилась. Я собиралась рассказать Джетту о нашем ребенке и провалилась. Струсила, едва услышала его низкий, хриплый голос.

И кого я обманываю? Если я не смогла выдержать один трудный разговор, как я собираюсь справиться со всем этим? Материнство — самая тяжелая работа на свете, а я только что доказала, что я — трусиха.

Мои руки сами тянутся к животу — туда, где, если присмотреться, уже можно различить крошечный округлившийся бугорок под одеждой. С того момента, как я посмотрела на тот злосчастный тест, я не могу перестать трогать свой живот, обнимать малыша, которого уже подвожу.

Фу.

— Ты можешь перезвонить Джетту, — предлагает Пэтти, аккуратно закручивая крышку банки. — Уверена, он ответит.

Может быть. Но что помешает мне снова запаниковать и бросить трубку?

— Или… — продолжает она, — ты можешь написать ему письмо. Я передам его лично. Так ты сможешь спокойно все обдумать и сказать именно то, что хочешь.

Это как в мультике — в голове загорается лампочка.

Дзынь!

Вот оно! Вот ответ.

Я склоняюсь и чмокаю Пэтти в щеку.

— Ты гений!

— Пф-ф. — Она отмахивается, но я вижу, как она довольно улыбается. — Не перехваливай. Я просто почтальон. А писать тебе все равно.

— Обещаю, — говорю я с жаром. — К вечеру Джетт Сантана будет знать, что я беременна, а он — отец. Честное слово!

Мы синхронно рисуем пальцем крестики на груди, а потом сцепляем руки и идем по траве в сторону автобуса, что поблескивает на солнце — огромная глыба металла посреди зеленого парка.

— Он поет для тебя, — вдруг говорит Пэтти. — Каждую ночь посвящает тебе песни.

Все мое тело заливает жар, до самых кончиков волос.

— Врешь.

— Ничего я не вру. Проверь в интернете.

— Замолчи.

— Я серьезно. Это как в кино. Этот парень с ума по тебе сходит, Тэмс, и у вас все получится. Я зуб даю.

Мы замолкаем, и я перевариваю ее слова. Внутри все жужжит, пока ощущения не становятся настолько сильными, что мне срочно нужно сменить тему, иначе я просто взорвусь.

— А откуда у тебя вообще корм для рыб?

— В зоомагазине купила.

— И ты таскаешь его с собой в чемодане? На случай, если вдруг рядом окажется пруд?

Пэтти смеется.

— Типа того. У меня еще и корм для птиц есть. А что?

— Да просто так, — я нежно сжимаю ее руку и перепрыгиваю через маленький муравейник на траве. — Но я тебя люблю, чудачка.

С Пэтти это так легко сказать. Так естественно сказать лучшей подруге, что я чувствую.

Так почему же я не могу сказать это Джетту Сантане?

Забавная мысль: я не писала писем с тех пор, как мне было шесть. Тогда я писала Санте на Рождество.

Это был тот самый год, когда я вывела супервежливое письмо, подписала его корявыми крестиками и запечатала в конверт, добавив щепотку красных и серебряных блесток — для праздничного настроения. А потом бойфренд моей мамы открыл это письмо прямо посреди трейлера, рассыпал блестки повсюду, втоптал их в ковер и наорал на меня за то, что я устроила грязь.

Да, довольно рано я поняла, что Санта — это развод. А блестки потом невозможно было вычистить, они так и остались в ковре, напоминая мне годами, что никакого волшебства не существует. И если даже Санта — миф, то кому еще я могла бы писать письма? Никому.

Теперь я целый день мучаюсь над письмом Джетту, согнувшись над кухонным столиком в автобусе команды, потея от усилий написать всего несколько абзацев. Пэтти заглядывает каждый час, принося мне холодные напитки и перекусы, как будто я марафонец на финишной прямой. Иногда другие ребята из команды тоже подсаживаются, чтобы поболтать или перехватить сэндвич на бегу.

Я каждый раз прячу письмо, когда кто-то рядом. Если я пока не готова рассказать Джетту о новой жизни, которая растет у меня под сердцем, то уж точно не готова, чтобы об этом узнали эти суровые, бурчащие мужики из нашей команды.

Но в конце концов, когда солнце начинает клониться к закату и я включаю верхний свет, чтобы закончить, я ставлю последнюю точку и подписываюсь своим именем. На секунду мне даже хочется нарисовать несколько корявых крестиков и запечатать письмо, посыпав блестками… но, к счастью, у меня под рукой нет этих рукодельных штук.

— Я прослежу, чтобы он получил его, — обещает Пэтти, забирая сложенное письмо и пряча его в задний карман джинсов. Она вся при параде перед концертом: камера висит на шее, стрелки на глазах острые, как нож. — Увидимся после шоу, на погрузке, ладно?

Ага. Сегодня ночью Wishbone уезжают в другой город, а это значит, что как только нам дадут разрешение, мы начнем разбирать сцену и грузить горы оборудования обратно в фуры. Потом все заберутся в автобус и до рассвета будем мчать по дороге. Нас ждет долгая, потная, изматывающая ночь. И впервые за долгое время я жду этого с нетерпением.

Знать, что Джетт получит мое письмо… Знать, что между нами больше нет секретов…

Да, мне пригодится эта отвлекающая рутина. Даже если я все еще собачьи уставшая и еле волоку ноги.

Но как только концерт начинается и музыка Wishbone наполняет городской парк, я не выдерживаю. Я крадусь к задней части сцены, кивая охранникам, которые нас уже знают в лицо.

Пустые кейсы сложены здесь огромными кучами, образуя темный рукотворный лабиринт. Толпа ревет так громко, что у меня дрожат зубы, пока я пробираюсь через темноту.

В самом конце, за сценой, валяются запасы: ящики с бутылками воды, коробка батончиков мюсли, огромная миска с шоколадками.

Это их личная зона? Временная гримерка прямо здесь, под открытым небом? Интересно, где они ночевали вчера?

Может, какая-то из этих футболок или полотенец принадлежит Джетту? Если я возьму одну вещь и вдохну запах, узнаю ли я его аромат, пряности и кожи, после всех этих месяцев?

Да, это было бы сумасшествием. Оглядываясь по сторонам, я быстро хватаю ближайшую серую футболку, подношу ее к носу, а потом с вздохом отбрасываю.

Не Джетт.

Но голос, звучащий под звездами, этот хрипловатый, низкий голос… Вот это — точно Джетт Сантана.

И, сидя здесь, прямо за сценой, я понимаю, что сейчас мы с ним ближе, чем были с той самой ночи, когда встретились. Все нервные окончания трепещут, сердце бьется сильнее, захлебываясь от тоски.

Он здесь. Он рядом. Так близко.

Я опускаюсь на пол возле тяжелого кейса, закрываю глаза и полностью сосредотачиваюсь на этом голосе. На воспоминаниях о его руках на моем теле, о его губах на моей шее.

Пока я слушаю, мои ладони сами собой ложатся на живот, обнимая крошечный бугорок.

Может, Джетт захочет этого ребенка. Может, захочет меня. А может — нет.

Но не важно. После того, как я написала это письмо, я точно знаю одно: я оставлю нашего ребенка.

Мирное спокойствие разливается по груди, по животу, унимает тревоги в голове и боль в пояснице. И пока я слушаю, как Wishbone играет для ревущей толпы, я впервые за многие месяцы… чувствую надежду.

Все будет хорошо. Я найду в себе смелость. И что бы ни случилось после этой ночи — я справлюсь.