Упс, малыш для рок-звезды

7

Джетт

Сегодняшний концерт — худший в моей гребаной карьере.

Я четыре раза перепутал слова, возвращался к неправильным куплетам в песнях, которые мы играли уже сотни раз. Не мог сосредоточиться, хотя, похоже, толпа восторженных фанатов этого даже не заметила. Зато заметили парни. Они переглядывались весь вечер, и на их лицах ясно читалось беспокойство.

А я глушил бутылку за бутылкой холодной воды и ничего не помогало. В горле все еще стоял жгучий разрывной огонь после того утреннего крика… когда Тэмсин повесила трубку. Когда мое сердце превратилось в пепел, а весь мир обесцветился за одну-единственную секунду.

Да, это звучит мелодраматично. Но именно так, черт побери, это и чувствуется. Мы, рок-звезды, не славимся спокойствием и уравновешенностью.

Рокко отбивает палочками счет, четыре четких удара, и мы врываемся в очередной хит. На несколько минут музыка захватывает меня, уносит на волне ритма. Я закрываю глаза и позволяю себе потеряться в этом ощущении.

Но потом я начинаю петь и горло будто разрывается в ответ на каждую ноту. И все обрушивается на меня снова: тот катастрофический звонок, боль и отчаяние в голосе Тэмсин, то, как она прервала разговор и оставила меня одного в парке — еще более одинокого, чем раньше. И с распухшим пальцем на ноге после того, как я со всей злости пнул тот чертов пень.

Весь день этот ужас снова и снова бил меня по лицу, стоило только попытаться отвлечься. Я не мог есть, меня тошнило при одной мысли. Не мог принять душ, не застонав и не уронив голову на холодную плитку стены. Не мог найти даже крупицы облегчения. Только ближе к полудню я плюнул на все и пошел на изнуряющую пробежку по лесным тропинкам в парке, руки работали, как поршни, лицо было мокрым от пота, а мой травмированный палец ныл в кроссовке.

А теперь я на сцене, передо мной тысячи телефонов, направленных прямо на меня. Весь мир смотрит. А я внутри — пустая оболочка. Развалины человека. Полный, стопроцентный крах.

— Тэмсин, — вырывается у меня, когда мы доходим до песни, которую я каждую ночь посвящаю ей. — Я…

Но что я могу сказать? Сегодня утром у меня был второй шанс, и я все просрал. В какой-то момент нужно понять: если женщина не хочет вернуться, я должен уважать это. Даже если она — единственная для меня.

— Я…

Толпа свистит и ревет, размахивая телефонами с подсветкой. Они уже знают, чего ждать — видели записи моих признаний в сети. Теперь эта часть концерта стала для них чем-то вроде шоу, кульминацией спектакля. С тех пор как я начал взывать к Тэмсин со сцены, наши билеты на перепродаже взлетели до небес.

Жаль только, что им не понять — это конец. Больше мне нечего сказать.

— Я всегда буду любить тебя, — выдавливаю я сквозь боль, и толпа взрывается визгами.

Они не знают, что это — последняя сцена. Последний раз, когда я зову ее. Я не собираюсь надоедать женщине, которую люблю.

— Прощай.

Мое последнее слово тонет в реве и визге, но ребята слышат его. Они снова переглядываются, теперь по-настоящему встревоженные. Зик лишь беспомощно пожимает плечами.

Я откашливаюсь, пытаясь прочистить разорванное горло, сжимаю стойку микрофона и жду первых аккордов следующей песни.

— Отличный концерт, — раздается знакомый голос, когда я спрыгиваю со сцены после последней песни и собираюсь последовать за ребятами, которые уже идут через груды кейсов к нашей временной гримерке на траве.

В груди глухо бухает, и я оборачиваюсь — передо мной Фотограф Пэтти. Ребята не замечают, что я остановился, и идут дальше.

Пэтти улыбается, и в ее взгляде столько сочувствия, что мне хочется выть и со всей силы врезать по ближайшей башне из кейсов. Вместо этого я просто стираю пот со лба и глухо бурчу:

— Постоянно забывал слова.

Хотя она и сама наверняка это слышала. Фотографы тура видели нас десятки раз и, наверное, могут спеть наши песни наизусть.

— Не мог сосредоточиться.

Пэтти кивает и вытаскивает из заднего кармана джинсов сложенный лист бумаги.

— Понимаю тебя. Но держись, Джетт Сантана, — говорит она тихо. — Потому что сейчас сосредоточиться станет еще сложнее.

Она протягивает мне листок. Я тупо пялюсь на него, не понимая.

— Это письмо, — поясняет Пэтти, сделав паузу, потому что я выгляжу как идиот, который впервые видит бумагу. — От Тэмсин.

Я выхватываю его так резко, что страница сминается в руке.

— Спасибо, — выдыхаю я, голос срывается.

— Читай там, где тебе никто не помешает, — кричит Пэтти мне вслед.

Но я уже иду прочь, в темноту за сценой, петляя между черными стенами кейсов и башнями серебристых ящиков с оборудованием. Они блестят в лунном свете, а я инстинктивно тянусь туда, где тени глубже, мягче, бархатнее. Письмо крепко зажато в ладони.

Чуть дальше от сцены выстраиваются в линию фуры, сдавая назад на парковочные места. Они пронзительно пищат при движении задним ходом, а ребята в жилетках со светоотражающими полосами машут руками, направляя их, потом поднимают ладонь, чтобы показать, когда стоп. Я ухожу влево, подальше от этого хаоса, уже начинают крепить трапы и распахивать дверцы фур. Я видел, как эта команда работает: они разберут сцену и погрузят все обратно в считанные минуты. Как стая пираний, обгладывающих кости за двадцать секунд.

А я не хочу мешаться у них под ногами. Мне нужно тихое место с хорошим светом.

И ответ приходит сам собой, когда я пробираюсь сквозь толпу рабочих, натягивающих перчатки и разминяющих руки перед тяжелой работой. Фары грузовиков. Яркий свет, заливающий траву в том конце, где пока ничего не происходит. Идеально.

— Осторожно, — бурчу я, пробираясь вперед, взгляд прикован к этому светлому пятну. — Пропустите.

Позади меня раздается тихий писк, но когда я оборачиваюсь, никто на меня не смотрит. Команда двигается единым порывом вперед, заполняя пространство возле сцены, где громоздятся пустые кейсы. Ночь оглашается металлическим лязгом и стуком молотков.

В свете фар я разворачиваю письмо Тэмсин и разглаживаю его на дрожащей ладони. Ее почерк мелкий, чуть небрежный. Мне приходится щуриться и поворачивать страницу под разными углами, чтобы разобрать слова.

Когда я дочитываю, то складываю письмо аккуратно и прячу его в карман. Мое сердце бьется так яростно, что я удивляюсь, как оно еще не пробило грудную клетку.

Тэмсин.

Я запрокидываю голову и с ревом обращаюсь к звездам.

Мне нужна фотограф Пэтти. Я несусь по вытоптанной траве, шаря взглядом по сторонам в поисках платиновых волос, поблескивающих в лунном свете. Вокруг меня члены команды толкают тяжелые кейсы к фурам, и колеса гремят, подпрыгивая на неровной земле.

— Пэтти! — кричу я, но мой голос тонет в лязге молотков и криках команды.

Она знает Тэмсин. Знает, где она. И раз уж принесла мне это письмо, значит, точно в курсе, что Тэмсин беременна… беременна моим ребенком.

Я не позволю держать нас врозь. Не в этот раз. Не теперь.

Мне нужно увидеть мою девочку. Нужно сильнее, чем воздух.

Фотограф Пэтти поймет это. Главное — найти ее.

— Пэтти! — снова ору я, морщась от боли в разорванном горле. — Пэтти!

Мимо меня проталкивает кейс здоровяк с усталым, скучающим выражением лица. Я хватаю его за плечо и останавливаю. Он нахмуривается, явно собираясь наорать за то, что я мешаю ему работать, но потом в его глазах появляется узнавание.

— Черт, — выдыхает он. — Ты же Джетт Сантана.

— Ага, — мне сейчас плевать на скромность. Каждая потерянная секунда тянется вечностью. — Да, я. Ты не видел Пэтти? Фотографа?

Парень кивает и дергает подбородком себе за спину.

— Она помогает разбирать ферму. Только… осторожнее, парень. На тебе нет защитных ботинок, как у всех остальных.

— Разберусь.

Плевать. Я перехожу на бег, и мои тяжелые ботинки гулко ударяют по земле, а кожаный жилет скрипит. Да я, черт возьми, сам в более надежной одежде, чем половина этих ребят.

Ферма оказывается блестящей металлической конструкцией, на которой крепились все эти ослепительные сценические огни. Ее уже опустили на траву, и теперь команда с яростью разбирает ее на части. Фонари мечутся взад-вперед по земле.

Я не обращаю на это внимания, только обхожу конструкцию и мчусь прямо к тому самому пятну платиновых волос, что я заметил среди металлических деталей.

К тому времени, как я добираюсь до Пэтти, которая склонилась над толстой серебристой деталью и лупит по ней молотком, я уже вываливаю слова одним потоком:

— Ты должна сказать, где Тэмсин. В письме этого нет, но я знаю, что ты знаешь. Мне нужно увидеть ее. Мне нужно сказать ей… кое-что личное.

Пэтти фыркает, выпрямляется и ставит кулаки на бедра, в одной руке все еще сжимая молоток. Луч ее налобного фонаря бьет прямо мне в глаза, и я поднимаю ладонь, заслоняясь.

— Настолько личное, что ты орал об этом на весь интернет на каждом концерте?

— Это… я просто отчаянно хочу ее найти! — грохочет кровь в висках от несправедливости. — Я не видел Тэмсин больше трех гребаных месяцев. Что ты предпочла бы, чтобы я ходил на цыпочках и переживал, что подумают окружающие?!

Пэтти ухмыляется и чуть опускает фонарь, переставая меня слепить.

— Нет. По-моему, это очень романтично.

Черт возьми, еще бы.

— Значит, скажешь, где она?

Улыбка Пэтти становится еще шире.

— Сделаю тебе лучшее предложение, Сантана. Я тебе покажу.

Она шагнула ко мне, схватила за руку, развернула и указала.

Мой желудок уходит вниз. Глаза щиплет, когда я вижу… Тэмсин.

В рваных джинсах и мешковатой черной футболке она спокойно толкает по траве серебристый кейс для звука, как будто это тележка в «Костко». Темные волосы собраны в высокий хвост, и он качается из стороны в сторону с каждым ее шагом. Она хмурится, погруженная в свои мысли.

— Я все время говорю ей бросить эту тяжелую работу, — комментирует Пэтти, — ну, знаешь… учитывая беременность. Но она не слушает. Может, тебя послушает.

Я почти не слышу ее слов. В ушах у меня гремит только одно — удары моего сердца.

И я срываюсь на бег.