Упс, малыш для рок-звезды

9

Джетт

Это сон.

Свет луны, просачивающийся сквозь листву. Далекий уханье совы. Шум и грохот где-то возле грузовиков. Теплый ветер, запах сухой земли. Всё ощущается таким настоящим, но я столько раз представлял Тэмсин, прижатую к разным поверхностям, в своих одиноких, изнурительных фантазиях за эти месяцы, что теперь не знаю — где реальность, а где мои отчаянные мечты. Как мне понять, что все это правда?

— Джетт, — выдыхает Тэмсин, отталкиваясь назад и прижимаясь ко мне голой задницей, пока я мну ее ягодицы и раздвигаю их. Ее джинсы и трусики спустились до бедер, мешая ей широко расставить ноги, а ее киска блестит в свете звезд, влажная и манящая, в обрамлении темных аккуратных волосков. Точно такая, как я запомнил.

Черт, да у меня слюнки текут.

— Я здесь, детка, — мои колени хрустят, когда я опускаюсь на сухую землю, хрустя засохшими листьями и веточками. Я не говорю вслух о своих сомнениях — о том, что до сих пор не уверен, не слишком ли все это сладко, чтобы быть правдой. А даже если и сон, то я не стану идиотом, который его разрушит. — Боже, да ты выглядишь потрясающе.

И это чистая правда.

Тэмсин всегда была совершенством, как живая пин-ап девушка, с широкими бедрами и упругой попкой, плавно переходящей в тонкую талию. Ее бледная кожа словно светится в лунном свете, а потому каждый след от моих зубов и губ, каждый засос, который я оставил на ней за последние минуты, выделяется особенно ярко.

Она выглядит так, будто ее только что разорвал дикий зверь. И более того, по тому, как Тэмсин стонет и подается ко мне, по тому, как вцепляется в кору дерева и задыхается от желания, она выглядит так, будто жаждет еще больше.

Что ж, нас таких двое.

— Ты моя, — произношу я в ночной тишине. Самым громким звуком в этой роще остаются ее прерывистые вдохи. Я резко вонзаю зубы в упругую ягодицу, только чтобы подчеркнуть свои слова.

Тэмсин вскрикивает и отчаянно скребет кору, пытаясь зацепиться пальцами за щели.

— Это мое, — я грубо сжимаю обе ягодицы, — и это моё, — большие пальцы скользят к ее центру, легко проходя по влажному скоплению ее возбуждения, заставляя ее протяжно застонать, — и это мое.

Я обхватываю ее живот, крепко прижимая ладонь к крошечной жизни, растущей внутри. Пока еще слишком рано, там едва намечается крохотный бугорок.

И все равно внутри меня вспыхивает торжество — яркое, золотое, как солнечный свет.

Мой ребенок. Наш ребенок. Да быть такого не может… Это точно сон.

— Это и твое тоже, — хрипло шепчет Тэмсин тем самым голосом, что мучил меня в воспоминаниях о той ночи. Она берет меня за запястье и тянет выше, проводя мою ладонь по своему телу, пока она не оказывается распластана на ее груди.

Бум. Бум. Бум.

Ее сердце глухо стучит под моей ладонью — ровно и уверенно. Я бы смог выдумать такую деталь во сне? Все ощущается слишком реально.

Рука, скользнувшая вверх, тянет меня ближе. Ее голая задница теперь плотно прижата к моей груди. Я глухо напеваю себе под нос, позволяя второй руке блуждать, гладя напряженные мышцы ее бедер, пока не нахожу цель — ее влажную щелочку.

Тэмсин стонет, когда я начинаю работать большим пальцем на ее клиторе, целуя ее позвоночник. Ее лопатки дрожат, когда она извивается. Каждая часть ее тела кажется хрупкой, изящной, созданной для обожания.

Не верится, что она таскала тяжелые ящики прямо у меня под носом. Злость сжимает виски, и я чуть сильнее скребу зубами по ее спине. Не настолько, чтобы причинить боль — никогда, — но достаточно, чтобы напомнить нам обоим: теперь я здесь.

Больше никакой тяжелой работы для моей девочки. Не пока она беременна. И, по-хорошему, никогда — если только ей вдруг самой не захочется.

— Моя, — бормочу я, скорее для себя. Мой палец скользит по ее клитору в ритме, и Тэмсин глушит крик, не давая ему сорваться. Я оскаливаюсь, ощущая себя диким зверем, и ускоряю движения. — Ты моя, Тэмс. И поверь, утром ты это почувствуешь.

Она смеется, задыхаясь.

Я сажусь на пятки, снова раздвигаю ее ягодицы. Делаю глубокий вдох — впитываю ее сладко-соленый запах, влажность ее киски омывает мое лицо и ныряю вперед, проводя языком по всей длине ее щелочки одним мощным движением. Пробую на вкус самые чувствительные, самые интимные ее места, ощущая, как ее мягкая кожа скользит по моим щекам. Я засовываю лицо в ее киску и пожираю свою девочку без остатка.

— О, боже!

Тэмсин ударяется ладонями о дерево, ее колени дрожат, скованные джинсами. Я низко смеюсь и продолжаю — лизать, сосать, слегка покусывать. Мокрые, громкие звуки наполняют нашу маленькую рощу, и это настолько первобытно, что у меня в голове загораются сигнальные огни удовольствия.

Да к черту приличия. Я хочу, чтобы это было громко. Хочу, чтобы Тэмсин слышала каждый жадный стон, каждый чавкающий звук, чтобы она до самых костей знала, как я изголодался по ней.

В ту ночь, в моем номере, я уже заставил ее кончить своим языком. Конечно, да. Но даже это драгоценное воспоминание меркнет по сравнению с тем, что я переживаю, стоя на коленях в грязи, тяжело дыша и пряча лицо между раздвинутых ягодиц Тэмсин, слушая, как моя девочка приглушает свои вопли, когда ее возбуждение покрывает мои щеки, подбородок, нос. Наше взаимное безумие делает все более диким, грубым, но при этом идеальным.

Я весь пропитан ею. Запах Тэмсин впитался в мою кожу.

Когда я отстраняюсь и вгрызаюсь в самую упругую часть ее ягодицы, а большой палец все еще на ее клиторе, Тэмсин запрокидывает голову и издает прерывистый крик. Оргазм прокатывается по ее телу, как землетрясение, сотрясая колени, бедра, ее темный хвостик. Влага хлещет между ее ног, заливая мой палец, но я не останавливаюсь, продолжая вести ее сквозь этот пик.

Потом она оседает вперед, прижимая лоб к дереву и тяжело дыша. Но это не та ночь, когда я проявлю милосердие. Никакого перерыва.

Я уже встаю, у меня кружится голова от прилива крови, я подхожу ближе и дергаю молнию на штанах.

Я ношу кожу на сцене — таков образ рокера. Мой агент уверяет, что это «пятьдесят процентов моего сексуального обаяния», хитрый ублюдок. Да и мне самому она стала привычной, удобной, словно вторая кожа.

Но сейчас, пылая от желания к Тэмсин в этой лунной роще, я потею, как грешник в церкви. Задняя сторона коленей влажная, а я словно зажарился в собственных штанах.

— После этого, — говорю я, прижимая головку своего члена к её скользкому входу, — мы возвращаемся в мой номер. Вместе идем в душ. Мне нужно смыть с себя этот пот, а еще я не могу больше отпускать тебя из виду. Ты всегда должна быть рядом со мной.

Тэмсин слабо смеется и выпрямляется, снова упираясь ладонями в дерево. Ее задница слегка подается назад, подталкивая меня к действию, и я стискиваю зубы, чтобы не застонать. Я даже еще толком не вошел, а она уже кажется чертовски… горячей, влажной и узкой.

— Кто бы мог подумать, что Джетт Сантана такой прилипчивый, — дразнит она.

— Для тебя, — поправляю я, сжимая ее бедра и медленно двигаясь. — Только для тебя.

А тугая киска, то, как ее тело засасывает меня глубже и сжимает мой толстый член, напоминает мне о другом откровении в письме Тэмсин. Дополнительное признание, брошенное так небрежно, что его было бы легко вообще пропустить.

— Девственница, — выдыхаю я, двигаясь глубже, скрипя зубами. — В ту ночь ты была девственницей. Черт, да ты все еще такая тугая, детка. Я не причиняю тебе боль?

Тэмсин мотает головой, ее длинный темный хвостик скользит по ее бледной спине. И слушайте, я же мужчина. Если я трахаю свою девочку, а она дразнит меня таким хвостиком, то, конечно, я протяну руку и намотаю его на кулак. Она же будто машет передо мной красной тряпкой.

— О боже, — выдыхает Тэмсин, когда я дергаю ее за волосы, заставляя прогнуться, как натянутый лук.

Я уже глубоко в ней, медленно вращаю бедрами, чтобы она привыкла к моему размеру. Чтобы мы привыкли друг к другу, потому что все нервные окончания моего члена отправляют разряды удовольствия прямо в мозг, а я не хочу кончить слишком быстро.

— О боже…

— Да, детка. Я тоже это чувствую.

— Ты такой…

— Я знаю. И ты тоже.

Тэмсин цепляется за кору, пальцы отчаянно ищут хоть за что-то зацепиться.

— Это всегда… такое?

Жар обжигает меня изнутри, сердце колотится, череп будто сжимает мозг. Я знаю, что вопрос невинный. Но сама мысль о том, что Тэмсин могла быть с другим мужчиной… что кто-то из нас мог быть с кем-то еще… заставляет кислоту разъедать мой желудок.

— Нет, — выдавливаю я, потому что она заслуживает честного ответа, даже если я здесь сгораю от ревности, как последний придурок. — Нет, детка, обычно это не так. Это особенное. Такое бывает раз в жизни.

Тэмсин слабо кивает, мои пальцы все еще крепко держат ее за волосы. Она подается назад, подталкивая меня к движениям. Я начинаю. Сначала медленно, потом все быстрее и сильнее, пока зубы не начинают клацать. Я слежу за углом толчков, стараюсь быть бережным к той жизни, что зарождается в ее животе, хотя знаю — на самом деле я не могу ей навредить.

— Я так и думала, — выдыхает Тэмсин, выталкивая слова между хриплыми вздохами. — Иначе как люди вообще живут, как что-то делают?

Мой удивленный смех разносится эхом по деревьям.

— Справедливо.

— Они бы только и делали, что трахались — в каждом пустом шкафу, в каждом офисе, в каждом закоулке.

И это радует меня — знать, что Тэмсин так же потрясена, как и я. Потому что я тоже не представляю, как теперь буду чем-то заниматься в жизни, когда наконец узнал, что такое рай. Влажный, тугой, горячий рай, который вскрикивает, когда я шлепаю его по заднице.

Я трахаю ее, прижимая к дереву. Трахаю свою девочку, пока влажные звуки не начинают доноситься из того места, где наши тела соединяются, пока ее голос не становится хриплым от стонов, пока розовые отпечатки моих ладоней не начинают сиять на её коже в лунном свете.

Я трахаю ее, пока сам не становлюсь трясущимся, пропитанным потом разваливающимся куском кожи и нервов, взведенным до предела, истерзанным таким количеством удовольствия, что в ушах звенит.

Я трахаю ее, пока, наконец, не обретаю счастливую, благословенную уверенность в том, что все это реально. Мой член никогда не натирается в моих снах. Значит, это точно правда.

Спасибо тебе, Господи.

И когда я откидываю голову Тэмсин за ее хвостик и тянусь рукой к ее клитору, когда начинаю двигаться так, чтобы задевать то место внутри нее, от которого она стонет, — я уже изнываю от желания выиграть нашу игру. Услышать, как она произносит мое имя своим хриплым голосом, выкрикивая его деревьям и их любопытным совам. Услышать, как моя девочка заявляет о своих правах на меня в ответ.

— Джетт!

В глубине моей груди что-то становится на место, как кусочек пазла, идеально вошедший в свою выемку. Как ключ, повернувшийся в замке.

— Я здесь, детка.

Обхватывая ее руками, я продолжаю двигаться. Продолжаю, пока Тэмсин снова не превращается в дрожащее дыхание и подрагивающие мышцы, пока ее тело не сжимает меня, как стальной капкан. И тогда я утыкаюсь лицом в ее волосы и кончаю, отдавая ей всю свою душу. Снова.

Мы стоим вместе, тяжело дыша. Вцепившись друг в друга под кронами деревьев.

А потом, когда мы наконец разъединяемся, оба морщимся и смеемся — все слишком чувствительно.

— Ты, наверное, умираешь от жары в этой коже, — замечает Тэмсин, подтягивая джинсы и застегивая пуговицы. В ее волосах каким-то образом застряла веточка.

Я громко смеюсь и качаю головой.

— Ты даже не представляешь.

Четыре года спустя

Еще одна сцена, еще больше ослепительных огней. Колонки гремят так громко, что вибрация пробирает нас до костей, а толпа отвечает оглушающим ревом, требуя еще. У своих барабанов Рокко открывает бутылку воды и выливает её себе на голову, ловя ртом несколько случайных капель. Струи скользят по его голой груди и рукам, а он трясет головой, как мокрый пес.

Толпа взрывается визгом — целый стадион банши. Ухмыляясь, я бросаю взгляд на Зика и Дэнни, но они лишь пожимают плечами и продолжают настраивать гитары. Под всеми этими прожекторами адски жарко, а Рокко всегда был настоящим шоуменом. Он прекрасно знает, чего хочет публика, и умеет это дать.

— Готовы! — кричит Дэнни, его голос почти теряется в этом шуме.

— Готовы, — подтверждает Зик еще тише.

Рокко отбивает четыре удара палочками, и мы влетаем в нашу новую песню. Она быстрая, заряженная энергией, ритм заставляет меня пружинить на пятках, пока я хватаю микрофон и начинаю петь, выкрикивая слова прямо в небо — через открытую крышу над сценой.

Сбоку вспыхивает камера. Я оборачиваюсь с широкой улыбкой, ожидая увидеть лучшую подругу жены, Пэтти, но когда объектив опускается, это оказывается Тэмсин. Мое сердце взлетает к самому потолку.

Она смеется над моим выражением лица, ее смех полностью тонет в нашей песне, и посылает мне воздушный поцелуй. Я улыбаюсь еще шире и разворачиваюсь, чтобы она могла сделать лучший кадр, продолжая петь.

И тут, за плечом Тэмсин, я вижу кое-что, от чего едва не сбиваюсь с ритма. Чуть-чуть, но все же. Мне удается удержаться, продолжая выкрикивать слова, но это было на грани, потому что за Тэмсин, на бедре у Пэтти, сидит кто-то еще.

Наша трехлетняя дочь, Перл.

На ней маленькие защитные наушники, а пухленькая ручка тянется к маминым волосам — Перл во что бы то ни стало хочет поиграть с хвостиком Тэмсин. Она абсолютно не замечает, что ее рок-звезда папа сейчас на сцене. Я понимаю ее чувства. Стоит Тэмсин появиться рядом со мной с хвостиком, и я тоже перестаю соображать. Напряжение моментально взлетает, мысли рассеиваются.

Я поворачиваюсь обратно к толпе и пою изо всех сил. Выкладываюсь полностью, всей душой.

Так хорошо, что кажется сном.