1958 N 02

Одной ДОРОГОЙ

Повесть «Одной дорогой» рисует жизнь уральской рабочей семьи в 1905 году. Для создания этого произведения Кл. Рождественская, автор книг «В старом доме», «Живители камня», «В одной семье» и др., в течение нескольких лет изучала материал, относящийся к первой русской революции на Урале. Она собрала воспоминания старых большевиков и длительное время работала над разными историческими документами, хранящимися в архивах Перми, Свердловска и Казани.

В основу повести легли главным образом события, происходившие в Мотовилихе в тот незабываемый боевой год. Печатается повесть с сокращениями.

Кл. РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

Рис. Б. Васильева

Александр Жигулев вернулся, когда все спали. В руке его была чужая корзина, укрытая сверху темной тряпкой.

– Притащи-ка половичок с кухни да коптилку, – сказал он Яше, давно поджидавшему его во дворе. – Да не шуми!

Яша без возражения выполнил приказание. Когда он пришел обратно, на крыльце уже сидел товарищ брата – Борис Абросимов.

– Видал? – спросил он Яшу, повертев перед его носом чем-то ноздреватым и мягким. – Губочка. Тело шоркать.

Яша промолчал, боясь попасть впросак. Абросимов не раз подыгрывал над ним. У него трудно было узнать, когда он шутит, а когда говорит правду.

Сунув половичок под мышку и прихватив корзинку, Абросимов остановился перед Александром.

– Ну так что? Ждать не будем. Придет.

Абросимов, как и Александр, был выше среднего роста, но гораздо светлее его, худощавее и казался моложе своих двадцати двух лет.

Александр сказал Яше коротко и внушительно, как всегда:

– Мы в бане будем, а ты карауль здесь. Кто постучит, беги сразу к нам. Не шуми! Понял?

– А вы что там…

Яша осекся под взглядом брата. Сразу понял: не надо спрашивать. Абросимов нагнулся к нему и, сделав таинственное, пугающее лицо, выдохнул:

– Бомбы заряжать…

Оставшись один, Яша разостлал подстилку в сенях, поближе к раскрытой двери, и притих.

Со двора тянуло сырой прохладой. У крыльца, как нога великана, чернел ствол рябины. В стайке шумно вздыхала корова. Неясные шорохи неслись отовсюду. На улице кто-то, спотыкаясь, выводил с бесшабашным унынием: «Когда б имел златые горы и реки полные вина…» Яша лежал, навострив уши к воротам. Шутка Абросимова не выходила из головы. Почему он о бомбе заговорил? И что принес. Александр в корзине? Может, они вещества взрывчатые готовят?

И чем больше Яша раздумывал над своей догадкой, тем все более и более она казалась ему вероятной. Если бы они делали там что-то обыкновенное, то не поставили бы его на караул. И верно, не зря сидел Абросимов в тюрьме. Может, это он и швырнул тогда, два года назад, бомбу в дом главного управителя.

В народе долгое время шли толки об этом происшествии. Бомба не разрушила дом. Она отскочила от оконного переплета и, шипя, упала на землю. Когда подбежал сторож, бомба разорвалась, и ему напрочь оторвало ногу. Говорили потом, что управитель дал старику рублевку и сказал: «Купи себе коровью ногу». Люди тогда немало ахали над его словами. Что за ирод! Еще насмешки строит над человеком, который из-за него же пострадал…

Яша никогда не видал бомбы, но слыхал от ребят, что ее можно сделать из любой жестянки. Были бы под рукой порох, селитра или другое что взрывчатое.

Шаркая, прошел через сени отец в нижнем белье. Увидев распахнутую дверь, проворчал: – Ишь ведь, как спят полоротые. Что за народ… – и, вернувшись со двора, запер сени на два поворота ключа. Но после его ухода Яша опять отворил дверь. Настороженно прислушивался к пугающему дыханию ночи. Что они так долго? Живы ли? Ждать дольше не было сил. Вздрагивая от малейшего треска под ногой, Яша пробрался в огород. Все страхи, привитые с малых лет россказнями про домовых, кикимор и леших, поднялись в нем при виде нахмуренной и точно притаившейся бани," стоявшей в дальнем углу огорода.

Позади бани стояла лавка, над которой чернела в стене круглая отдушина, заменявшая форточку. Яша чуть слышно вытянул из нее ком грязной тряпки, и на него пахнуло гарью и мылом. Он так и застыл на месте, воззрившись в открывшуюся перед ним странную картину. Брат, наклонившись над табуретом, снимал лист бумаги с какой-то темно-студенистой массы, лежавшей, как пирог, на подносе. В полутемном углу на корточках сидел Абросимов и раскладывал на полу листы. Ближе, у самой коптилки, кто-то черноволосый, стоя на коленках перед лавкой, писал, беспрерывно тыча ручкой в небольшой флакон чернил. Черноволосый беспокойно шевельнул плечами и повернул голову к отдушине. Это был Андрей Ждан. Яша молниеносно отпрянул назад и быстрее перепуганной кошки кинулся во двор. Он еще не оправился от испуга, когда перед ним выросла высокая фигура брата.

– Это ты был?

– Я.

– А тебя зачем сюда поставили? Ты что, не понимаешь?

– Я думал, что вы…

– На первый раз прощаю, но если еще…

Брат ушел. Темнота вокруг стала гуще. Лишь одна звездочка робко вздрагивала в небе. Будя неясную тревогу, гремела цепью собака во дворе Щукачева. Яша слушал, ждал, поглядывал на звездочку, и теперь уже казалось ему, что он – солдат, стоит на посту. Почему-то стало думаться не о том, что творится в бане, а о том, что делает сейчас старший брат, которого не видал целых пять лет. Может, Михаил, стоя на вахте, так же, как он, глядит в этот момент на ту же самую далекую, загадочно мерцающую звездочку, а его контрминоносец «Свирепый» мчится куда-то по огромному морю.

Александр вернулся из огорода один. Его товарищи, очевидно, удалились задворками. Яша лежал в сенях и со страхом ждал, что скажет брат.

– Дело такое, Яшка, слушай!

Шепот брата падал из тьмы прямо на щеку. Яша почти перестал дышать. Так вот чем они занимались! А он-то думал…

Брат снисходительно усмехнулся, когда Яша признался в своих предположениях. Бомбы! Их в бане не изготовляют. Для этой цели подвал нужен, где-нибудь на отшибе от поселка. Произойдет взрыв – все разнесет к черту. Нет, они делали другое: печатали листовки на гектографе. Дело несложное, но если накроют, то лет двадцать припаяют, сотая статья обеспечена. Понял теперь? Ты мог нас здорово подвести… Так слушай, что мы задумали…

Яша слушал, боясь шевельнуться. Казалось, брат рассказывал не о том, что будет послезавтра у них на заводе, а о том что может быть только в сказке про богатырей.

– А для вас, подростков, что мы требуем? Жалованье не меньше сорока копеек в день. Хорошо? Еще бы! Работать не десять и не двенадцать часов, как сейчас, а шесть. Здорово? Шесть! А нам, взрослым, – восемь часов. И требуем еще убрать с завода Крапивина и в первую голову управителя Скляревского…

Яша представил литейную без мастера Крапивина. Вот он, Яша, пришел туда. И никто больше не орет на него, никто не шпыняет его, как собаку. Он снова станет формовать детали, а не таскать литье. Ведь может так быть, Саша?

– Поживем – увидим.

– А может, ничего и не будет? Не послушают вас?

– Посмотрим. Мы ведь не просим, мы требуем. Все требуют, весь завод.

Яша широко раскрытыми глазами глядел во тьму. Он верил и не верил тому, что может совершиться

Яша Жигулев попал в литейную случайно. И не хотелось Ивану Андреевичу отпускать сына на вредную работу, но пришлось. В инструментальном цехе Пригорского завода, где, он работал лекальщиком и куда ему больше всего хотелось определить Яшу, в то время не было набора. Да и в литейную взяли не сразу. Мастер Крапивин долгое время не говорил ни «да», ни «нет». Ждал, что Жигулев преподнесет ему курочку или поставит винца. Иван Андреевич не дал ничего.

Перед уходом на работу в первый день мать сама завязала Яше в платок хлеба, вареных картошек, соли в бумажке.

– А там не бегай зря. Не лезь к огню. Мастера слушайся, – наставляла онам

По большой дороге народ уже двигался вереницей, и чем ближе к заводу, тем гуще становился нескончаемый людской поток. В малой проходной, около которой горел керосиновый фонарь, сидел на лавке сторож в длинном тулупе.

Завод не был для Яши чем-то неведомым. Взобравшись на гору Крутояр, откуда открывалась даль на все четыре стороны, он не раз вместе с ребятами подолгу вглядывался в темно-красные, окутанные дымом заводские корпуса. Он знал, где какой стоит цех, что там делают, куда везут изделия по узкоколейке, проложенной вдоль забора. Не раз также бывал в проходной с узелком стряпни для отца и брата и смотрел, не мигая, в беспрерывно открывающуюся дверь. И тогда, в те минуты, его не пугал несмолкающий шум, грохот машин и звон железа, а, наоборот, манил, звал к себе.

Теперь было совсем другое. Он вдруг почувствовал себя маленьким, как только очутился на заводском дворе, в зимнем полумраке которого маячили мрачные каменные корпуса. Откуда-то с высоты сыпался ворох искр, а неподалеку что-то угрожающе фыркало и шипело.

– Смелей иди, – сказал брат, останавливаясь возле низкого закоптелого здания.

Отец, уходя, кивнул головой, и в глазах его Яша прочел то же ободряющее пожелание- Заревел второй гудок, и черные клубы дыма поползли по небу.

Яша нырнул в темный низкий пролет, ведущий в литейную. Едкий, удушливый запах горелой земли ударил в лицо. Перепрыгивая через нарытые всюду ямы, обходя кучи земли, Яша шел по цеху, как по огромному остывшему пепелищу.

В конторке он с час ждал мастера, прислушиваясь к гулу, доносившемуся из-за перегородки. Мастер Крапивин, пожилой сухрпарый человек с черной взъерошенной бородой, велел табельщику записать Яшу и потом, что-то невнятно буркнув, направился к выходу. Яша последовал за ним.

В цехе уже на полный ход шла работа. В дыму, над ямами и кучами земли, согнувшись и кашляя от гари и пыли, ходили чумазые бледные люди, как после пожарища, рылись и что-то искали в земле. Иногда они вскакивали на чугунные плиты и начинали притопывать. Вдалеке, в нестерпимом движущемся сиянии, виднелись печи.

Мастер остановился возле одного из рабочих, перегребавших землю.

– Вот, Трушков, ученик тебе, – сказал он и отошел.

Тощий чумазый парень с тонким длинным носом блеснул белками глаз в сторону Яши и, не сказав ни слова, взял чу-гунину, похожую на ящик без дна. Поставив ее на широкую доску, он вложил в нее красную деревянную модель и отрывисто сказал:

– Вон лопата, бросай!

Земля была рыхлая, мягкая, и Яша без остановки вскидывал лопатой. Трушков, присев на корточки, утрамбовал землю чугунной толкушкой. Затем прикрыл набитую форму другой доской и все разом перевернул вниз, а нижнюю доску убрал.

– Тащи вон ту опоку! – показал он на лежавший неподалеку ящик без дна.

У Трушкова был такой вид, точно ему все надоело до смерти и он сердит на весь мир. Но работал он быстро. Яша не успевал следить за его движениями, и было непонятно, для чего все это делается. Набив землю в другую опоку, Трушков сказал:

– Неси воды!

Когда Яша притащил ведерко из ближнего бака, Трушков смочил землю в первой опоке, осторожно поколотил модель и вытащил ее. В опоке точно выдавилась форма модели. Проделав ряд непонятных действий со второй опокой, он поставил их одну на другую и закрепил по бокам железной палочкой.

– Готова! Тащи к тем.

Яша с усилием оттащил опоки в сторону и остановился. Два человека в черных фартуках, схватившись за железную палку, несли ковш, в котором сверкало что-то слепящее, как солнце. Заливщики наклонили ковш над опоками, где была вставлена, а теперь вынута деревянная палочка-литник, и внутрь опок побежал сверкающий ручеек расплавленного металла. Между ними проскочило синее пламя, затрещало что-то, вверх взлетели искры и рассыпались огненным веером.

– Что рот разинул? – ухмыльнулся Трушков. – Не видал чугунного молочка? Брызнет на тело – до кости прожжет.

На верх опоки выползла жидкая белая лепешка. Заливщик бросил на нее горсть земли, лепешка загустела и сразу потемнела.

…Яша возвращался домой шатаясь, не разбирая дороги. Этот цех, как глухая угарная ночь, эти гремящие подъемные краны, непонятная работа с опоками и, наконец, этот палящий, как солнце, расплавленный чугун – все это кружило голову до боли в висках, сжимало, угнетало сердце. Страшно было не то, что он, как взрослый, будет работать по двенадцати часов – с потемок и до потемок, – а то, что теперь он навсегда заключен в этот ад и грудь его молодая отныне будет дышать только этой удушливой, как после пожарища, землей.

Дома, не отвечая на расспросы матери и ничего не поев, Яша растянулся на своей подстилке под стенными часами, где обычно спал зимой, и забылся до утра в тревожном тягостном полусне.

Понемногу Яша привык к литейной. Запомнил, что и в каком порядке следует делать, а почему именно так, а не иначе – долгое время не мог понять, догадаться. Почему нужно сперва колотить землю пуще, а потом послабее, почему прорезывают, кроме литника, еще небольшой ка-нальчик – выпор, почему одна опока дает брак, а другая н#т? И оттого, что Яша не знал всех тайн формовочного дела, он с ненужной суетливостью бросался исполнять все, что ему приказывал Трушков.

Заставил формовщик вытащить модель из опоки. Модель была жел'езная, а винтов для вытаскивания не было. Яша встал перед опокой, не зная, как подступиться к модели. Трушков сверкнул белками глаз.

– Воткни гвоздь в отверстие и погни в сторону. Не видал, что ли, пестерь, как я делал?

В другой раз Трушков приказал снять опоку. Опока была тяжелая. Руки Яши не удержали, опока упала, и земля рассыпалась. Трушков ткнул его в спину.

– Что ты, пестерь, не понимаешь! Учу, учу – и все -нет толку.

Трушков не умел объяснять. Он учил Яшу, как учили его самого: криком и тычками.

Раз Трушков, уходя в кузницу, дал Яше простую модель.

– На, робь, я скоро приду.

Яша набил опоку, перевернул, присыпал порошком, поставил другую опоку, воткнул шканты в дырочки, чтобы опоки не вертелись, сделал литник, утрамбовал землю, в общем, все заправил, как нужно, а стал верхнюю модель вынимать – бок отпал.от формы.

К опоке подошел Окентич, небольшой, совсем высохший старик, с белыми, точно приклеенными усами на темно-коричневом лице. Огорченно покачав головой, он сказал:

– Как же ты, парень, сломал? Ты бы намочил форму, она бы у тебя не отпала.

Стал Яша второй раз наколачивать форму. Опять как будто сделал все, как учили его. А начал модель вынимать – не вынимается.

– Вот ты так делай, – показал ему Окентич. – Отстукивай их, они и станут отставать. А то ты маешься, весь в поту, маешься и не можешь.

В конце концов Яша освоил формовку. Научился набивать опоку не туго и не слабо, редко ломал форму, приловчился и модель вытаскивать. И мастер, наконец, поставил его на самостоятельную работу.

Первую его отливку вынимал Трушков. Он поднял крюком опоку и. вытряхнул чугун из земли. Яша глянул на свою отливку и весь сжался от страха. На земле лежало чудовище: бока раздуло, верх выпучило. Совсем не похоже на модель.

– Это что у тебя за Акулина вышла? – спросил мастер и, отпихнув ногой отливку, закричал: – Убирай пакли! Отсеку!

Трушков, задымив цигаркой, сказал Яше со смехом:

– Эх, Акулина ты, Акулина! На отливку взглянул Окентич.

– Ишь, какая жаба выпрыгнула. Не надо много мочить. Ничего, парень, не вешай головы. Не все сразу.

Яша старался изо всех сил. Видел только модель свою, опоку да землю. Все меньше и меньше было браку. Однако мастер продолжал на него наскакивать. И работа не веселила. Яша стал рассеянным, пугливым и работал, как во сне.

Однажды, придя в цех, он не нашел на месте своих инструментов. Пришлось идти в конторку к мастеру.

– Ты скоро башку свою потеряешь, – буркнул мастер.

Яша был рад, что так легко отделался. Быстро заколотил толкушкой. Земля была ладная: не сухая и не сорная. Толкушка будто сама собой подпрыгивала, утрамбовывая землю. Потом Яша побежал в модельную за линейкой, чтобы пригладить набивку сверху. Вернувшись, не нашел своей модели на месте. Он перетыкал все бугорки – не завалилась ли куда ненароком, – модели нигде не было.

– Что ты бегаешь, баранья голова!- заорал мастер. – Дела нет, что ли?

Яша кинулся к опоке, перевернул ее, и на поддон вывалилась вместе с землей пропавшая модель.

– Ну, что, безголовый, нашел?… Наутро мастер сказал Яше:

– Ты не стоишь хорошей работы. Таскай литье!

И Яша, овладевший после стольких усилий и неприятностей формовочным делом, взялся за другую работу, для которой не требовалось уменья, а только сила. Он вытряхивал из опок еще не остывший чугун и крюком тащил его, обливаясь потом, до подъемного крана по неровной, изрытой ямами земле.

Ночью все тело ломило, руки отяжелели, словно свинцом налились, и он не знал, как и куда их уложить. «Не даст он мне ходу»,- думал Яша, и в душе у него разгоралась такая злоба на мастера, что он не мог спать.

Как-то раз Яша слышал, как формовщик Иван Бровкин, высокий, плечистый детина, погрозил мастеру вслед: «Погоди, Змей Горыныч, ты у меня взовьешься!» И вскоре пронесся слух, что ночью кто-то в доме Крапивина выбил все уличные окна и скрылся. Крапивин долго после того носился по цеху, как коршун.

«А я ему покрепче насолю»,- думал Яша. И с этой мыслью ему чуть легче работалось, легче дышалось.

Каждое воскресенье Иван Андреевич Жигулев, справив все по домашности, надевал праздничную пару и рубаху с чесучовой манишкой и отправлялся к кому-либо из дружков по работе или к старшему обходному завода – Щукачеву, жившему наискосок от дома Жигулевых. Уйдя от любопытных женских глаз в огород и усевшись за дощатый столик под березкой или рябиной, старики обстоятельно и с чувством обговаривали новости, извлекая тайный смысл из самой незначительной подробности.

После таких воскресных посиделок Иван Андреевич возвращался домой тревожно взбодренный и более уверенный в своей отцовской власти. Весь запас новостей он обычно выгружал жене, которая слушала его с безграничным доверием и глубокой заинтересованностью, хотя и забывала все на другой же день.

В присутствии сыновей, особенно старшего Александра, Иван Андреевич опасался выкладывать свои последние известия. Сашка норовил оспаривать чуть не каждое его слово. Если отец говорил, что Япония хочет завладеть всем миром, то сын заявлял, что наш царь готов тоже весь мир заграбастать, и начинал приводить примеры из истории. В таких случаях Иван Андреевич приходил в некоторое замешательство и не сразу находил нужный ответ. А пока он раздумывал, Марфа Калинична, спеша потушить спор, говорила, вздыхая:

– И что дерутся! Из-за чего? Ну, помирились бы, отдали земли, сколько просят. Ведь земли хватит на всех. Сибирь еще просторна.

В конце концов Иван Андреевич изрекал свое самое глубокое убеждение: «Плетью обуха не перешибешь». – «А кто плеть и кто обух?» – 'спрашивал Александр. «Обух? Ясно кто: наше правительство». – «Нет, – отвечал на это сын, – рабочий народ – самый твердый обух». Приняв все в соображение, Иван Андреевич не знал, что возразить на это.

На этот раз в избе не было никого, кто мог бы «расстроить музыку». Жена в кухне сидела одна.

– Слышь, мать, – начал Иван Андреевич, отодвигая от себя керосиновую лампу, – в Куртыме была такая же манифестация, как и в нашем городе. Ходили с красными флагами и все кричали: «Долой царя! Да здравствует свобода!» Стражники налетели на них, но ничего не могли поделать. И в Москве – большие волнения. Потом в каком-то городе, забыл в каком (нонче нисколь у меня нет памяти), резня большая идет…

Марфа Калинична ахала, охала, покачивая головой. Недоумевая, спрашивала:

– Зачем же, отец, им царя-то не надо? Его ведь бог нам поставил. Ведь тогда братоубийство начнется.

– А к тому и клонит, – подтверждал Иван Андреевич. – Раскол большой в стране идет. Надо, мать, нам построже ребят держать. Не отпускать никуда.

– Да как их не отпустишь? Разве послушаются? Яшку еще можно приструнить, а Саша уж совсем из рамок вышел.

Среди разговора Иван Андреевич вспомнил, что по дороге неизвестный парень сунул ему в руку какой-то листок. Сунул и убежал. Что за листок? Склонившись к лампе, Иван Андреевич пощупал бумагу – тонкая, глянул сквозь очки – написано печатными буквами. Усевшись поудобнее, прочел первую строчку: «Требования Пригорских рабочих». Изумленно вскинул брови и дальше стал уже бормотать невнятно. Перевернув листок, тревожно проговорил:

– Что за дьявольщина!

Прочел еще немного и, решительно смяв бумажку, кинул ее на шесток.

– Прокламация! – прошептал он с таким видом, что жена, не спускавшая с него глаз, перепугалась до смерти.

– Что, что, отец?

Не отвечая, он чиркнул спичкой и не отошел от шестка, пока не догорел листок. Марфа Калинична, не расспрашивая более, живо смела пепел в загнетку печи.

Ночью Иван Андреевич просыпался несколько раз и, вздыхая, шлепал по комнате. Смятение, вызванное чтением листовки, не рассеивалось. Его, прожившего всю жизнь в безоговорочном подчинении начальству, изумил и потряс требовательный тон листовки. Не просят прибавки жалованья, а требуют. И добро бы только это. Написали строчка под строчкой двадцать одно требование. И подписался какой-то комитет с загадочным названием из пяти букв – РСДРП. И в конце требуют свободы. А свобода – это своеволие, беспорядок, хочу – работаю, хочу – нет. В трепет больше всего приводила одна мысль: если горный начальник узнает об этих требованиях, то рассердится и закроет завод. Вот ведь что может быть. Они же, смутьяны, не соображают, куда это поведет.

– Будет уж тебе шаркать ногами, – сказала Марфа Калинична. – Еще ум за разум зайдет.

Марфа Калинична боялась, если кто-либо в семье «задумывался», и по этой причине не раз оговаривала Александра, когда он «в ночь – за полночь» сидел за книжкой.

На заводе смятение Ивана Андреевича еще более возросло. Вынимая инструменты из ящика, он обнаружил возле него такую же листовку. Хорошо, что близко не было никого из начальства, и Жигулев мог незаметно ее уничтожить. Теперь уж не было сомнений, что смутьяны замышляют забастовку и подстрекают к тому народ. У кого нет ни дома, ни лома, те, конечно, очертя голову побегут за бунтарями, а, кто самостоятельный, понимает механику жизни, тот разве пойдет за ними?

Вечером, после ужина, Иван Андреевич вышел во двор и, прислушавшись, спросил проходившую мимо жену:

– Что это, мать? Будто барабан гремит. Или мне чудится?

Марфа Калинична постояла, высвободив ухо из-под головного ситцевого платка, и, подтвердив, что действительно похоже на барабанный стук, велела Манюрке* разведать на улице, что там такое. Не солдат ли, господи упаси, пригнали?

Сказала так и разволновалась от одного лишь предположения. Неужто солдаты? Ведь единственно из-за них погиб ее родной брат, Тихон Зубарев. Случилось это три года назад. Завод бастовал третий или четвертый день. Все было тихо, мирно. Ни одного пьяного на улице. Везде был полный порядок. И вдруг пригнали солдат с ружьями. И что им сделал такого Тихон? Сказал только задним солдатам: «А вы что без барабанов идете, братцы?» Сказал от простой души, даже с сочувствием. А солдаты бросились на него, как на злоумышленника. Свалили с ног. Только он подымется, опять бьют прикладами. Домой приполз чуть живой, весь в крови. После того недолго помаялся на свете – помер.

Минут через двадцать Манюрка, легкая на ногу, сообщила, задыхаясь, что к конторе подошло великое множество солдат с ружьями и что это они так страшно бьют в барабаны..

– Что бы это могло значить?

Иван Андреевич намеревался уж сам дойти до конторы, но пришел Щукачев – старший обходной завода. Марфа Кали-нична засуетилась, удивленная и несколько испуганная неожиданным приходом соседа. Хотя муж и частенько наведывался к.Щукачеву, тот ни разу не бывал у них. Не заглядывала и жена его. Заходил только его пасынок – Борис Абросимов, которого Щукачев не любил и давно грозился выгнать из дому

Марфа Калинична боялась, что Щукачев, не любя Бориса, может чем-нибудь повредить Александру за то, что тот водится с его пасынком. А повредить ведь легко: Щукачев, как начальник заводского караула, в большой чести у главного управителя. Марфа Калинична пугалась, когда видела насупленные лохматые брови Щукачева и его глубоко удвинутые в орбиты'недобрые, словно щупающие глаза Она не любила его еще и потому, что знала, как бесчеловечно жесток он в своей семье. Всем на заводе известно было, как Щукачев, рассердившись за что-то на свою жену, велел выпороть ее в волостном правлении.

Перекрестившись в передний угол, Щукачев сел на стул, услужливо поданный хозяйкой.

– Як тебе, Андреич, все с той же докукой. Насчет достройки дома. На днях бревна возить буду. Решил строиться беспременно. Но ведь ты знаешь, какой сейчас народишко пошел. Мошенник на мошеннике. Раз топором тюкнет, ему подавай уж на косушку. Так я на тебя рассчитываю. Отблагодарю по совести, в обиде не будешь.

Марфа Калинична, слушавшая Щукачева с видом почтительного внимания, соображала про'себя: зачем же он в самом деле пожаловал? Второй этаж Щукачев собирается надстраивать только с осени, а разговор ведет почему-то сейчас. Разговор тем более ненужный, что совсем недавно Иван Андреевич уже дал обещание поплотничать у него.

– Может, и сыновья твои пособят, – продолжал Щукачев, бросая взгляд в сторону горницы. – Где они у тебя? Гуляют все еще?

Марфа Калинична поспешила ответить с самым простодушным тоном:

– Яша только что здесь вертелся, а Александр спит в чулане. Дрова колол, так умаялся.

Говоря так, она трепетала от мысли: вдруг Иван Андреевич возьмет да и бухнет, что ребят нет дома.

Но Иван Андреевич был глух на одно ухо и не разобрал толком, что сказала жена.

– Слышал, кто прикатил к нам? – заговорил Щукачев, обращаясь к Жигулеву. – Лучше всякой музыки этот барабанный трескоток. Давненько не бывали у нас в гостях солдатики. Опять понадобились.

– А к чему бы это?

– К чему? А то, что царя и бога перестали признавать. Выше начальства себя возомнили. А теперь пусть-ко попробуют высунуть башку… Приказание от самого губернатора: чуть что – и стрелять. Они, политиканы, хитры, а высшее начальство похитрее их будет. В верхах все известно, что они опять заваривают. Власть, она все знает и все предусматривает. На то она и власть, богом данная.

Помолчав, Щукачев продолжал доверительным тоном:

– Хочу тебя предупредить, Андреич. Видели твоего Александра с Андрюшкой

Жданом. А ведь это рестант из рестантов. От него вся эта нечисть и завелась у нас. В городе он два раза с речью выскакивал, когда флажники эти бегали по улицам. Во все горло, говорят, орал: «Сшибить надо царя с трона!» Наш Бориско от него и набрался этой крамолы. Совсем с панталыку сбился. В тюрьме посидел, известку вдоволь понюхал и снова за то же принялся. Я уж и ладом и всяко учил его. Не слушает. Придется, видно, по-другому. Смочу конец веревки и поучу. Поучу так, что не сядет и не ляжет. И ты, Андреич, своего тоже прикроти. Натяни вожжи потуже.

– Кто это вам, Филимон Павлыч, сказывал про нашего-то парня? – осторожно осведомилась Марфа Калинична. – С вашим Борисом наш похаживает, это верно. А со Жданом его никто не видал. Да и отец с ним на днях серьезно поговорил. Он все ж таки слова наши берет во внимание.

– Есть люди, Марфа Калинична. От людей не укроешься. Все видят, все знают, – уклончиво отозвался Щукачев и опять повернулся к Жигулеву.

– Прокламации к тебе в руки, Андреич, не попадали? Слышь, позавчера они всю ночь разбрасывали.по улицам.

– Он у Меня перемогается что-то, Филимон Павлыч, – сказала Марфа Калинична, опережая мужа, готового выложить правду. – Ничего мы с ним не слыхали и не видали. И что за прокламации такие, не знаем.

– (Комитет у них какой-то, не понял я… – начал Иван Андреевич к ужасу жены, но не кончил: лампа, давно чадившая, вдруг пугливо замизюкала и погасла. В наступившей темноте Марфа Калинична со столь выразительным шипением ткнула мужа в бок, что он, наконец, уразумел свою «промашку».

Щукачев ушел. Марфа Калинична плюнула ему вслед: «Провались, нечистая сила!» – а потом накинулась на мужа:

– Ты разве не видишь, зачем этот иуда приполз? Что ты с ним по всей чистой правде разговариваешь? И где Саша, где Яшка? Где они шатаются, полуношники?

Старики так и не дождались сыновей: уснули. Не слыхали они, как уже в потемках бесшумно переметнулся Яша через заплот, как немного погодя отпер он дверь Александру и как потом, улегшись в сени,- братья долго перешептывались между собой.

– Думают нас на испуг взять: солдат пригнали. Ты, Яшка, завтра будь наготове, как объявят: «Забастовка!», выбегай из цеха, не задерживайся и других за собой тащи. Солдат не бойся. Что нам солдаты! Солдаты теперь поумнели: не пойдут против рабочего. Только бы нам свой народ весь поднять. Лиха беда – начало.

– А ты тяте скажешь утром?

– Не стоит. Разволнуется раньше времени. Все равно он меня не послушает. Ну, Яшка, спать давай. Рано вставать.

Утром Александр ушел до первого гудка, вскоре за ним и Яша. Первый раз в жизни он с радостью бежал в литейную. Нетерпение подстегивало его. Он огорчился, увидев, что утро начинается так же, как всегда. Закручивая цигарки, вяло переговариваются молодые формовщики. Рабочие постарше уже укладывают опоки, готовя их к набивке. Ничего вокруг не предвещало перемен.

Проревел третий гудок.

– Яшенька! – осторожным шепотом сказал, подходя, Окентич, – сбегай, бога ради, до токарного. Что они там? Оттуда должны сигнал дать. Беги, голубчик. Змея нет еще.

Только Яша вошел в токарный цех и не успел еще осмотреться, как откуда-то издали донесся многоголосый тяжелый гул и топот ног, широко распахнулись двери со стороны смежного цеха, и в помещение ввалилась толпа рабочих.

– Забастовка! Выходи на улицу!

– Останавливай машину!

Мотор вздохнул. Не дожидаясь, когда перестанет крутиться главный коренной вал, пришедшие дергали перекидку, переводя ремень на свободный шкив. Ремни в последний раз проползли над станками и замерли. Люди, бросив инструменты, нетерпеливо сгрудились у выхода. Толпа, стиснув, понесла Яшу назад.

В литейной уже бурлило, как в водовороте. Формовщики с шумом кидали куда попало модели и толкушки. Человек пять продолжали набивать опоки. Среди них был Трушков. Яша, разгоряченный, подскочил к нему:

– Ипат, ты что? Кончай работу! Забастовка! – и в то же мгновение охнул от невыносимой боли в руке. Вокруг Трушков а и Яши в миг образовалась толпа.

– Ты это что? Драться, парня толкушкой оглушил? Деревня ты, деревня…

– Ему самому пакли надо отсечь. Молодой, а против своего брата идет. Бросай работу, тебе говорят.

– А ты меня кормить будешь? – огрызнулся Трушков. – Жалованье платить будешь? Я знать вас не знаю.

– А! – вскричал кто-то удивленно. – Он еще шеперится. Тащи его, ребята, за ноги, раз он русского языка не понимает.

В цех неожиданно ворвался прерывистый гудок, и вокруг мгновенно опустело. Когда Яша вышел на улицу, площадь около заводоуправления уже до отказа была запружена народом. На веранде показалась невысокая плотная фигура горного начальника в генеральском мундире. Море голов колыхалось перед ним. Горный начальник что-то проговорил. Ему в ответ закричали из ближних рядов:

– Вот наши требования!

Над головами замелькали листовки. Горный начальник опять что-то сказал. В толпе пронесся сдержанный говор. Наконец дошло до всех: горный просит выбрать делегатов для переговоров.

– Ждана, его надо! – прокричало несколько голосов враз.

– Осокина Федора!

– Жигулева Александра!

Фамилии кричали вперебив, и на каждую из них народ отзывался мощным одобрительным гулом.

Яша стоял, забыв о руке, все более и более распухавшей, забыл о солдатах, выстроившихся поодаль, забыл обо всем на свете. Вспомнилось: «Народ гаркнет, так листья с деревьев повалятся».

Впервые видел он вместе такую могучую громаду народа.

С того дня, как басистый заводской гудок перестал оглашать Пригорье, Ивану Андреевичу все стало не по душе дома, все делалось не по его нраву.

На рассвете, как только Марфа Кали-нична и Зоя начинали суетиться возле печки, он, натянув меховые чулки на жилистые ревматические ноги, выходил в кухню и там, топчась перед шестком, мешал им исполнять свое, изо дня в день повторяющееся дело.

То ему казалось, что жена раньше времени задвигает чугун с водой, не дав дровам разгореться. Тогда он, бесцеремонно оттолкнув ее от шестка, начинал сам орудовать клюкой и ухватом и не отходил до тех пор, пока дрова не занимались ровным ярким пламенем.

То ему чудилось, что Зоя, распластав на сковородке толстую ржаную талабанку, не жалея, льет на нее сало, и тогда он, словно ужаленный, опять подскакивал к печке, подняв кверху свою жидкую, рано поседевшую бороду.

– Что много льешь? Знаешь, почем сейчас сало? А где деньги? Откуда?

Переглянувшись с матерью, Зоя поспешно отвертывала в сторону свое круглое, разрумянившееся от жара лицо. Ей каждый раз бывало смешно, когда отец, бывший старый солдат, вдруг ни с того, ни с сего начинал командовать в кухне.

Марфа Калинична терпеливо сносила самоуправство мужа. Лишь в редкие минуты, когда ее терпению приходил конец, восклицала с удивлением:

– И что за мужик! Да помолчи ты, помолчи, не командуй! И без того на сердце лихо.

Иван Андреевич затихал, но не надолго. Едва в кухне появлялись сыновья, в нем снова вспыхивало раздражение.

– Ишь, как плещет водой! – говорил он, прислушиваясь к тому, как беспорядочно, рывками, звякает рукомойником Яша. – А натаскать воды в кадку – это не его забота. Или дрова расколоть. Тут у него руки болят.

– Завел с утра музыку, – отзывался Яша и, кое-как обтерев полотенцем лицо, садился за стол.

– И лба не перекрестят! Как некрещеные, – продолжал отец, хотя сам в обычное время не считал нужным креститься ни перед едой, ни после. Перед старинной черной иконой, изображавшей богородицу, молилась только лишь одна Марфа Калинична да по ее настоянию дочери.

При появлении за столом старшего сына Иван Андреевич замолкал и только с сумрачным видом следил за тем, как Александр то отламывал кусок за куском от горячей талабанки, то подливал молока в свой стакан. «Жрет, будто ничего не случилось», – думал он, вспоминая тот злосчастный день, когда его силой заставили уйти с завода.

Словно вихрь, ворвались тогда зачинщики в механический цех, неистово крича на разные голоса: «Бросай работу! Забастовка!» У Жигулева дрожали руки, когда он начал укладывать мерительные инструменты в ящик. В душе теплилась надежда, что все обойдется, он сможет что-то еще поделать для завода. Зачинщики ураганом пронеслись в смежный цех, увлекая за собой народ. Но кое-кто в цехе еще остался. Гудок ревел, захлебываясь, точно звал на пожар. Жигулев не знал, что и делать. Из оцепенения его вывели чьи-то крики. Он оглянулся. Кучка подручных, пронзительно крича: «Выходи на улицу!», собралась пулять в оставшихся рабочих гайками, болтами и всякой железной обрезью. Жигулев ушел от греха.

«Им что, – думал Иван Андреевич, исподлобья взглядывая на сыновей, – им горя мало. А когда нечего будеть кусать, тогда что? По миру идти?»

Сердито крякнув, Иван Андреевич вставал из-за стола и уходил во двор. Выбрасывая навоз из полутемной стайки, думал о том, что вот-вот начнется сенокос, потребуются деньги на возку, а откуда их брать? При этой мысли у него опять распалялось сердце на Александра, не оправдавшего его давних надежд, на Яшку, игравшего целый день в бабки, на жену, тайно потакавшую ребятам.

– Люди добрые, значит, изо всей силы рвутся к работе, чтобы не пропасть с голоду, а бездомовики, шоша да ероша, им препятствуют. И это жизнь! И это порядок! – говорил он жене.

– Да будет уж тебе, – останавливала его Марфа Калинична. – Слышали тысячу раз. Все уши проклевал.

Ища, с кем поделиться своими думами, он отправлялся к дружкам и оттуда возвращался с самыми противоречивыми мыслями. Единодушия не было и среди его приятелей-стариков. Одни проклинали зачинщиков забастовки, а другие на чем свет ругали начальство и замахивались даже на самого царя.

На третий день забастовки была назначена сходка на Крутояре. Яша спал в это утро недолго. Сени то и дело распахивались. Он слышал, как прошла с подойником мать, разнося запах парного молока. Манюрка, снимая коромысло со стены, легонько ткнула Яшу в бок и рассмеялась. Яша пощупал рукой справа от себя. Брата не было. Надо вставать, а то, пожалуй, проспишь сходку.

Со двора донеслись чьи-то шаги. Яша выглянул из сеней. Во двор входил Ждан. Навстречу ему, надевая на ходу фуражку, спешил Саша.

Последние два дня брат ни часу не сидел дома. Наскоро поев, он торопливо уходил куда-то. На массовках, происходивших на Крутояре, Яша видел его вместе то с Абросимовым, то со Жданом, то с табельщиком Ягушевым. Ждан ни разу не бывал у Жигулевых, и то, что он явился сегодня, было крайне удивительно. С некоторых пор Яше неудержимо хотелось проникнуть в тайну той неведомой, скрытой от него жизни, которую вел брат и его товарищи. Ему казалось, что все они что-то знают, что-то большое могут сделать. Более всего Яша приглядывался к Ждану. Что в нем такого особенного? Почему Щу-качев да и другие старики называют его «главным корнем зла». У Ждана была самая обыкновенная наружность: смуглое скуластое лицо, черные коротко остриженные волосы. Темные глаза смотрели всегда прищуренно и внимательно. Был он значительно старше Саши, но все называли его попросту Андреем.

После завтрака Яша хотел сразу же идти на сходку, но отец заставил его подмести двор. Улица была пустынна, когда Яша вырвался из дому. Из-за ближнего угла показался кто-то высокий и, ускоряя шаг, направился ему навстречу. Яша всмотрелся. Саша! Брат отмахивал саженными шагами. Ворот рубахи расстегнут.

– Ты куда, Яшка? На Крутояр? Лети сейчас к Окентичу. Скажи: «Забрали Ждана».

Яша с оторопелым видом слушал брата. Как забрали? Да ведь Ждан только что был здесь.

– Потом все объясню. Беги, говорят тебе. Не стой.

Александр отер пот с лица. Он тяжело дышал. Видимо, бежал всю дорогу.

– Лучше бы тебе самому…

– Мне нельзя. Беги скорее!

Трехоконная избушка Окентича стояла в самом конце Козьего переулка. С одной стороны к ней подступало поле, с другой – хвойный лес, спускавшийся в глубокую лощину. Яша припал к щелке забора – во дворе никого не было. Войдя в избу, он остановился на пороге: несколько девочек глазело на него, как на чудо. Их было не меньше шести. Да на полу ползал еще ребенок.

– Это ты, Яша, – сказал Окентич, слезая с печи. – Я что-то прихворнул. Садись. Ты что взопрел? Бежал, что ли?

Яша замялся.

– А вы во двор не выйдете, Василий Окентич? Я вам что-то скажу.

Окентич, кряхтя, натянул на себя полушубок. Как только за спиной стукнула дверь, Яша бессвязной скороговоркой выложил все, что наказывал брат.

– Ох ты, мать моя, – изумленно проговорил Окентич. – Вот беда-то.

Из огорода вышла пожилая женщина и, вопросительно глядя на Яшу, остановилась подле.

– Андрея забрали, – сказал Окентич и, мотнув головой в сторону маленького флигелька, приткнутого к плетню на задах, прибавил: – Давай-ка побыстрей прибери у него в баньке, что лишнее. Да не забудь золкой присыпать печной под. Ты, Яша, никому не сказывай, что сюда бегал. Иди домой. Александру скажи, пусть не беспокоится: все подчистим. Как рука-то у тебя? Заживает? Ну, хорошо, хорошо. Иди, голубчик.

Арест Ждана ошеломил и возмутил всех. Не бывало еще ни разу, чтобы человека, по существу ни в чем не повинного, схватили среди бела дня.

– Ты что ищещь? – спросила мать, когда Александр, скрючившись в неудобной позе, шарил под крыльцом, далеко всунув руку в черную дыру.

– Да тут у меня…

Марфа Калинична неодобрительно повела бровью.

– И о чем ты только думаешь, Сашка? Загубишь ты свою голову. Вот подали вы бумагу начальнику, а что вышло? Разозлили только его. Ты теперь у них на виду. Шибко я боюсь за тебя. Брось ты эти дела. Женись! Я тебе и хорошую девку приглядела. Уж такая мастерица-рукодельница! Как бы я была рада! Женись, Саша. Ведь уж пора. Утешь меня и отца. Он, ты видишь, как терзается. Сватать – нет, скажи…

Мать с робкой надеждой смотрела на него.

– Дико мне это, мама, – сказал он как мог мягче. – Сватовство какое-то, рукодельница… У меня другая дорога. Смысл жизни – не в женитьбе и не в деньгах.

– А в чем, в чем, скажи?

– В чем? Чтобы всем, мама, жилось хорошо: и тебе, и мне, и всем.

– Ох, Саша, не знаешь ты жизни. Всякому своя рубашка ближе к телу. Вот пришла я сегодня на базар поздненько. А муку уж всю купцы расхватали. Ведь они, мошенники, возами, целыми возами к себе в лавку заворачивают. Купят за шестьдесят, а с нас дерут семьдесят пять копеек с пуда. Ну, как им не жить! Кто побогаче, тот, значит, и благоденствует.

– Ничего, недолго богачам благоденствовать.

На пятый день забастовки Иван Андреевич, сходив к заводоуправлению, где постоянно толпился народ, вернулся домой с желанной для себя вестью: горный начальник вывесил объявление: пусть те, кто намерен работать, встанут на следующий день под белый флаг около управления. И если таких наберется большинство, то он подаст гудок на работу.

– Да хоть бы наладилось, – просветлев, проговорила Марфа Калинична. Но, подумав об Александре, сказала:

– Видно, ничего у них не вышло. Зря бастовали. Начальство разве будет слушать нашего брата. Кабы Саше чего не было. Уж так сердце болит за него.

– Сам виноват. Щукачев говорит, теперь всех подряд будут сажать, кого выбрали для переговоров.

– Охти мне! Ты бы сказал Щукачеву, что Саша не при чем тут.

– Там знают, кто что делал. Должен, по-моему, завтра побороть белый флаг. Гляди-ка, сколько уж дней балясничаем. Мало ли, что я бы захотел. На все есть свой закон.

Марфа Калинична рассердилась:

– Рассуждаешь, рассуждаешь, как Щукачев. Что ты бегаешь к этому ироду? Он наших ребят всяко срамит, а ты его слушаешь да, еще и поддакиваешь.

– Мелешь, мелешь, сама не знаешь, что. С какой стати я буду поддакивать?

Помрачнев, Иван Андреевич ушел в чулан. Хотел немного соснуть там на сундуке. И не мог. Было душно. Зной, томивший с утра, стал еще более тягостным. Почесываясь, вышел во двор. Дочери брякали бадьей у колодца: таскали воду для поливки огорода. Иван Андреевич сидел на крыльце, думал: «Окаянная сила, не знаешь, кого и слушать. Один говорит одно, другой – другое. Не поймешь, кто прав».

Приближающаяся гроза вывела Жигулева из неподвижности. Он забегал, засуетился. Заскочив в избу, оглушил жену всполошным криком:

– Закрой трубу, окна! Не видишь, что ли, что творится на улице?

Оттолкнув Зою от бадьи, велел загонять кур в стайку. Сам с невероятным проворством стал подтаскивать к водостокам кадки, ведра.

Небо между тем заволокло синими клубящимися тучами. Вихрь пыли, промчавшийся по улицам, мигом согнал все живое. Задребезжали стекла в окнах, со звоном захлопало оторвавшееся железо на крыше, закачались деревья. И разом с необыкновенной силой хлынул дождь.

В сени влетели Зоя и Манюрка. При каждом ударе грома они с визгом отбегали в дальний угол. Мать, шепча молитву, крестилась. Дождь то ослабевал, то лил с еще большим остервенением. Ослепительные зигзаги молнии беспрерывно прорезали наступивший полумрак.

Ливень утих к ночи. Откуда-то весь перемокший явился Яша, потом – Александр.

– Где это ты так? – спросила мать, оглядывая Александра. – Мог бы переждать дождик. Брюки-то на что похожи.

Александр с трудом стащил с себя сапоги и бросил их в угол. Он был не в духе. Внезапно разразившийся ливень сорвал назначенную на вечер сходку.

– Слышь, – сказала мать, – горный начальник завтра народ зовет под белый флаг. Если соберется много, то он гудок велит дать.

– Что, что? – вскрикнул Яша, не слышавший об этом известии.

Мать повторила.

– Пусть хоть черта зовет, – мрачно проронил Александр. – Кто понимает, под белый флаг не встанет.

Когда брат остался один в комнате, Яша подступил к нему с расспросами.

Александру очень хотелось чем-то подбодрить братишку. Жалел, что зря сам раньше времени внушил ему надежды.

– Горный начальник чем взбудоражил народ? – заговорил Александр. – Вывесил объявление: если забастовка продолжится, то все заказы на машины будут отданы за границу, а завод прикроют. В народе и пошел разброд. А тут еще ливень. Хотели потолковать, как действовать, – сорвалось, черт возьми. Ну, ничего. Думаю, что кадровый рабочий устоит, не пойдет под белый флаг.

Яша отошел. Рушились все его надежды. Он так верил, что уберут его мучителя! Послезавтра на работу – это прозвучало так, как будто идти в тюрьму или в ад. Идти самому добровольно.

Ладно, он пойдет. Но погоди, Змей Горыныч! Думаешь, что ты царь и бог и на тебя нет управы! Если завтра одолеет белый флаг, то завтра же и ты запоешь у. меня, Будешь бегать, как очумелый…

(Продолжение следует.)

Слова «спутник», «ракета», «космические полеты» неотделимы сейчас от имени «следопыта космоса» – великого русского ученого Константина Эдуардовича Циолковского. Весь мир произносит сейчас это имя с глубоким уважением и восхищением.

Уральским ребятам будет интересно узнать, что когда-то по заказу их сверстников, тоже уральцев, знаменитый ученый написал свои воспоминания.

В 1934 году редакция журнала юных техников Урала «Техника – смене» обратилась от имени читателей к К. Э. Циолковскому с просьбой написать для журнала воспоминания о своем детстве. Константин Эдуардович ответил согласием и через некоторое время прислал автобиографические записки «Черты моей жизни». Как можно предполагать, к созданию их Циолковского подтолкнуло письмо редакции, так как именно в эти дни в беседе с корреспондентом «Комсомольской правды», опубликованной в номере от 22 января 1935 года, Константин Эдуардович сообщил: «В свободные часы я пишу свою автобиографию».

Извлечения из рукописи Циолковского были опубликованы в трех номерах журнала «Техника – смене» за 1935 год, и в той же редакции они печатались в одном из посмертных сборников. В полном виде автобиография до сих пор еще не опубликована.

Чтя светлую память великого ученого, редакция нашего журнала решила опубликовать отрывки из автобиографии Циолковского, оригинал которой с правкой автора хранится в настоящее время в редакции «Уральского следопыта».