1958 N 02

Голубиная тетка

Марк ГРОССМАН

Рис. В. Васильева

Не люблю я стриженых деревьев. Рядом с матерой сосной, бывает, сосна-малышка стоит. От одного корня. Дочь или сыночек. Видели?

Надя задумалась и сказала с заметной гордостью:

– Вот я так при отце жила. Как трава растет, думаю, слышал. Понимал, где гриб искать, птичьи слова знал,

Самодум он у меня был. Обо всем свое понятие имел. На колени меня посадит, дымком от трубочки обрастет, спросит:

– А правда, что зайчишка – трус? Я затороплюсь, закиваю головой. Отец усмехнется:

– А ты подумай!

И выходило из его слов, что у косого – храброе сердце. И еще он рассказывал, отчего бабочка-стекляница похожа на шершня и почему тихая улитка выживает на земле, и как себя волки лечат.

Я все просила, чтоб отец меня на охоту взял. Он отговаривал:

– Охота – трудная работа.

Ты по себе в жизни дерево руби.

Придя из леса, сажал меня на колени и пел:

Баю-баюшки-баю,

Колотушек надаю!

Я знала, колотушки – только для песенки, и сердилась, зачем он из меня маленькую делает?

Надя поднялась и подошла к квадратному отверстию, прорезанному в крыше рядом с голубятней. В отверстие был вставлен кусок стекла. Под этим окном стоял небольшой стол, чуть подальше темнела полочка с книгами, а возле нее висел на гвоздике мешочек с зерном и разные скребки для чистки голубятни.

По железной крыше мелко стучал дождик.

Я стал глядеть на голубей.

Это были представители разных пород, и все же они удивительно походили друг на друга.

«Странно, – думал я, – что общего между длинноносым почтарем-великан-цем и малышкой-чайкой, у которой клюв как пшеничное зернышко? А вот чем-то похожи…»

Бывает, что простое трудно заметить из-за того, что оно не бросается в глаза. Только хорошо привыкнув к серому воздуху чердака, я понял, в чем дело. Все птицы, за вычетом двух желтых голубей, были сизых диких цветов.

Странно! Но у каждого свои вкусы, и я не стал задумываться над этим странным подбором птиц.

Надя тем временем продолжала свой рассказ:

– Он очень любил петь, и всегда в его песнях шумели веточки и пахло кедровым орешком и еще чем-то – стреляным порохом, может быть.

В восемь моих лет отец достал из сундучка легкое ружьецо, двадцатый калибр, ижевку, сказал:

– Для начала это. Ну-ка, пальни!

Я просунула ложе под мышку – ружье-то длинное, никак его к плечу не приставишь – и пальнула. Отец снял с ветки спичечный коробок, долго оглядывал его, сказал, вздыхая:

– Ни дробины. Иди домой, дурочка. Я попросила:

– Дай еще стрелить. Попаду. Отец нахмурился:

– Не горячись – простынешь. Мама послушала меня, сказала:

– Вот и ладно. Нечего в лесу ходить. Дерева да звери, больше там ничего нет. Зачем тебе?

На другую весну отец стал собираться в лес, поглядел, как я обшивала своих кукол, заметил:

– День долог, а век короток, дочка, – и кивнул матери: – Подвяжи-ка ей мешочек за спину. Лесовать пойдем.

Мама поджала губы, вздохнула и стала готовить еду в дорогу. Покидала я своих кукол на сундук, взяла ружье, и мы ушли в тайгу.

Я тогда про тайгу так думала: это как глубокое зеленое море, а мы пойдем с отцом по его дну, и кругом будут Кощеи Бессмертные и русалки. А посередке сидит волосатый таежный бог, и брови у него как сосновые лапы.

Мы шли по тропочкам и даже без дорожек. Скажешь что бате, а он идет молча, потом кинет на меня глазом:

– А? Что ты спросила, Надя?

Я потом поняла: он шел и думал, все подмечал, что в болотечке, на траве, под ветками. Станет вдруг, приложит ладонь к уху, нахмурится:

– Заболела, старенькая…

– Кто заболел?

– Сосна вон та. Разве неясно?

– А почему?

– Ну, просто. Глянь, на ней дятел сидит, кормится. Значит, жучки-короеды в дереве. Хворает сосна.

А то сорвет на ходу головку поникшего чертополоха, тронет пальцем колючки. Потом взглянет на яркое солнышко, качнет головой:

– Вёдро будет, дочка. Без дождя пойдем, – и уже без вопроса пояснит: – Когда несильно колется – к дождю. Это оттого, что жмутся перед непогодой колючки к головке и, выходит, тихо ранят палец. Ну, а коли к ведру, – растопырит сорняк иголки и жалит, как комар. Вот и сейчас так.

К ночи мы остановились у озера, отец сделал шалашку, разжег костер. $ лежала под ветками, слушала, как вздыхает вода, и смотрела в дырочки на звезды. И мне опять казалось, что я – на дне моря, а с берега на меня смотрят всякие глаза.

Ночью проснулась. Сильно трещал костер, и прямо над головой, казалось, отрывисто кричал козодой.

Я открыла глаза и увидела: у костра сидят дедушка Трофим и еще один совсем незнакомый мне старик. Дедушка Трофим называл его, незнакомого, Тишей.

– А что ж, – говорил дедушка Трофим, – очень даже это может быть, паря. Верный человек сказывал, в Увильдах щуку поймали за три пуда и карпа в пуд. Давненько, а было.

Отец смотрел не мигая в огонек костра. Отзывался задумчиво:

– У нас на Урале, дед, все крупно.

Тиша сосал трубочку, покачивал головой, поддакивал каким-то своим мыслям, молчал.

Дедушка Трофим увидел, что я проснулась, сделал смешное лицо:

– Ну, здравствуй, вертуша! Помолчал, пошевелил губами, добавил:

– В лес, значит, пожаловала? Это хорошо. Лес, он живой, Надя. У каждого деревца своя мордочка есть.

Отец молча курил трубку, глядел не мигая в огонь, и глаза у него были белые, странные.

– А вот ты познакомься с Тишей, – вдруг сказал дедушка Трофим, – безжелчный он человек и рассказчик хороший.

Волос на Тише был бел как снег и жидок. Тощие прядки спускались на лоб, натекали на уши, и от этого он казался и вправду лесовиком.

Отец мне рассказывал потом, что предки старика Тиши пришли на Урал пешком с Украины. Тогда, двести лет назад, Россия укрепляла свои границы по Яику. Пришлые люди построили десяток крепостей и затем двинулись на север. Здесь, в лесных дебрях горного хребта, они возвели еще три крепости и остались в них на житье.

В ту пору уже трудно было отличить южного казака от коренного, так переплелись их обычаи и язык.

Дед Тиша сохранил от предков украинскую речь, правда, она сильно смешалась с русской, и веселую доброту южан. При всем том, он был осмотрительный и трезвый человек.

– Кто есть птица? – спросил меня дедушка Трофим, вытягивая над огнем толстый и жесткий, как сучок, палец.

Не дожидаясь ответа, подсел ко мне ближе, снизил голос до шепота:

– Вечерком на закрайке болота сидишь, а с воды к тебе туман течет, будто дым… И коптись на тыщу лет жизни в этом дыму…

– Закохався, як черт в суху вербу, – гладко вставил дед Тиша, не упуская случая «укоротить» своего приятеля.

– А кругом всякий горластый народишко, – продолжал дедушка Трофим. – Кругом птица поет. Господи боже мой! До чего ж мила на земле птица! Только слушай ее. Вникни в птичье словечко – и всякую тайну узнаешь. И живи тогда неделями и месяцами в лесу, каждая ветка – крыша, каждый кустик – изба. И тепло тебе там, и радостно…

– Така хата тепла, що спотиешь дрижачи… – пояснял дед Тиша.

Отец посмеивался в усы, не перебивал стариков, и я видела, что он доволен.

Теперь, через годы, я знаю, почему не сердился отец. Наверно, дедушка Трофим, как все охотники, был немного фантазер, а дед Тиша разными своими замечаниями и поговорками охлаждал его пыл и возвращал на землю.

– Гляди, – не унимался дедушка Трофим, – муравьи да пчелки последние взятки несут. Артелями живут, и работа спора. Ближе всех они к человеку в лесу.

А вон за старицей беляк над стерней плывет, будто по воздуху. И посмотреть со стороны – никак не угадаешь, что это смертный бег у зайца. А оттого смертный, что прихватили гончие беляка на глазок. Вот-вот натекут на зверя, вот-вот придавят косого!

– Гирке його життя, як полынь, – теребя бородку, соглашался дед Тища.

– А-а, ты все свое, – сокрушался дедушка Трофим. – Помолчал бы.

– А что ж, – охотно кивал тот головой, – вы мовчите, а я буду слухаты.

Дедушка Трофим вздыхал и снова принимался за рассказ:

– Каждое место на земле по-своему занято. Версты за три отсюда потные луга пойдут, а дальше – небольшие озера, старицы. А там – рыбаки. И у них своя музыка есть. Вот, скажем, рыба тяжко всплеснула, камыш под ветерком прошелестел, мелкая птичка на бережке запищала. Добрая штука жизнь, Наденька!

– Вси дивчата голубьята, а де ж ти чертови бабы беруться? – неизвестно у кого справлялся дед Тиша. – А? Де?

Дедушка Трофим непонимающе смотрел на своего приятеля и вдруг начинал багроветь. Видно, дед Тиша был против того, чтобы его друг тратил столько времени на маленькую девчонку. Все равно не стать ей лесной бродяжкой, а вырастет из нее обыкновенная тетка, избяная душа.

– Вот поперечная пила! – сокрушался дедушка Трофим, косясь на приятеля, и продолжал: – А голуби, Надя?! В нашем лесу и голубь водится. Милая это птица. Витютень вот, иначе – вяхирь называется. Коли присядет он на присохшую вершину березы, то и разглядишь его славно.

А найти нетрудно – услышишь воркованье, низкое, густое: «Ку-у…кур-ру-у› – там и витютень. Весь он, как радуга, светится: тут тебе и голубой цвет, и винный, и красно-серый, а на зеленом зашейке солнце играет…

Дед Тиша мирно молчал, чуть прижмурив глаза. Тайно взглянув на него, дедушка Трофим возвращался к рассказу:

– А еще у нас на Южном Урале клинтух есть, горлица тоже. Добрые голубки.

Мой отец лежал на спине и, не отрываясь, смотрел в звездное небо. Я не знала, слушал ли он рассказы дедушки Трофима о следах разных зверей, о грибах-работягах. Ничего нельзя было прочесть на лице у отца.

Внезапно он сказал:

– Я вот о чем думаю, деды. Бывает тихое время, а бывает такое быстрое, что и не уследишь за ним. Вот сейчас смотрю я на небо, что в нем? Ну, птичка ночная, летучая мышь изредка, звездочка дальняя горит…

А промчится совсем малый срок, и станут по всему небу машины летать. На Луну, на Марс, еще куда-нибудь. И никто не удивится этому: привыкнут, как привыкли к огоньку поезда посреди ночи…

Он помолчал, заключил с улыбкой:

– А все равно, что б впереди ни случилось, останутся на земле для счастья человека и цветы, и травка, и птицы всякие. Голубь, конечно. Пусть они все живое радуют…

Он еще что-то говорил, а я только немножко закрыла глаза, да и заснула. Но, кажется, тут же меня кто-то потряс за плечо, сказал весело:

– Подыми брови-то, рассвело!

Это меня отец поднимал утро встречать. Дедушка Трофим тоже тормошил, приговаривая:

– Вставай же, а то урманный придет, все волоса спутает…

Я открыла глаза, увидела, что вокруг уже широкий свет; рядом со мной стоит лайка, хвост калачиком. А я ее и не видела ночью.

Пока готовили завтрак, все молчали.

Похлебав жидкой кашицы, отец сказал:

– Поеду я. Надо и мне послужить в солдатах.

– Так, – склонил кудлатую голову дедушка Трофим. – С богом, Кузьма.

Дед Тиша потер залысины на черепе, сощурил глаза:

– Коли на фронте худо будет, и мы сгодимся. Может, и скрестятся наши тропочки.

Я догадалась, что, пока спала, они говорили о серьезном.

Отец часто в последние дни свешивал голову на грудь, умолкал, надолго отданный своим мыслям.

Иной раз, посадив меня на колени, говорил:

– Я ж старый партизан, Надька. А меня на фронт не берут. Это как?

– Да почему не берут-то? – ужасалась я этой несправедливости. Мне хотелось, чтобы отец, как и в революцию, скакал вперед на коне и белые разбегались в страхе от его шашки.

– Старый, говорят, я.

Я тоже ругала тех людей, а мама, наоборот, радовалась.

Как только солнышко высунулось из-за леса, отец поцеловался с дедушками, и мы пошли домой. На полпути, там, где дымилось сизое болото, отец остановился.

– Вот уйду я на фронт, Надежда, – заговорил он, – и всякое может быть. И так случиться может – не вернусь.

Сощурил глаза, стянул с волос фуражку, замахнулся:

– А ну, ударь, дочка.

И кинул фуражку в воздух.

Теперь уже приклад мне не надо было совать под мышку, и фуражка упала на землю, вся как решето.

– Добре, – порадовался отец. – Помирать мне будет легче, в случае чего…

Через неделю он уехал на фронт, и потом мы получали короткие письма, что жив и здоров.

Было странно, что батя не снайпер, не конник, а только повозочный, который управляет пароконной повозкой.

А мама молилась и говорила, что на повозке, даст бог, и не убьют и что скоро конец войне.

Дедушка Трофим приходил в гости, согласно кивал головой и подтверждал, что не должны бы убить. А дед Тиша ворчал, потому что это война и ничего наперед не известно.

Однажды они принесли мне двух сизаков, сделали для них на чердаке гнездышко, и мне сразу стало легче, будто подружками обзавелась.

Долго-долго сидела я, бывало, с голубями и все говорила им о папке, и что он вернется и тоже будет радоваться им.

Папу убили на окраине Берлина в конце апреля сорок пятого года, за несколько дней до победы. Мне было уже десять лет. Мы плакали с мамой и не знали, что делать и как теперь жить.

А в День победы к нам в дом пришли дедушки Трофим и Тиша, сели оба против мамы, и слезы текли у них по лицам. А лица были такие серые, будто с этими слезами уходила из стариков последняя жизнь.

– Ах, Кузьма, Кузьма! Сгинув, як березеневый [1] сниг… – тоскливо говорил дед Тиша.

[1 Березень – март (укр.).]

– Был ты, Кузьма Беленький, человек-корень, – утирал слезы дедушка Трофим. – А мы над тобой листочками шумели… Посохнем мы без тебя, Кузьма…

Мне хотелось обнять стариков, спрятать у них в больших ладонях голову и плакать, плакать…

А потом – одна – я Думала об отце и о дружбе, которая завязала их узелком.

Они всегда уважали отца, любили его. А за что? Я не знала. Жизнь в лесу шла тихо и неприметно, и отец жил, как все. Может быть, их дружба шла оттого, что все они были мечтатели, умели радоваться красоте, немногословно любили свою землю и свой народ. Наверно, оттого.

Летом старики проводили нас с мамой в город, и показался он мне скучным и чужим. Деревья редкие, низкие. Птицы тоже какие-то ненастоящие: воробьи, вороны. Проныры хитрющие, теребилы.

А потом я привыкла к городу, и мне даже нравилась узенькая сильная река и машины, спешившие, как муравьи, по своим дорогам. Но все равно я не позабыла свой лес, синие старицы, перекличку зверей… Я нашла мальчишку-голубятника и спросила, где птичий базар. И вот ходила по этому базару и радовалась, потому что там можно купить за маленькую денежку живое, с крыльями счастье – голубя.

Я покупала одних только синих птиц, похожих на дикарей в лесу. Пять лет разводила почтовиков, синих байтовых оми-чей, сизых чубатых. Потом подумала, что зря выбираю из радуги только один цвет, и купила желтых.

Когда было время, уходила вот сюда, на чердак, к своим птицам, сидела возле них, и мне казалось, что они воркуют, как витютьни на сухой березке.

В воскресенье срубила за городом маленькую сосенку и поставила деревце на чердаке.

Иногда наведывались к нам дедушки Трофим и Тиша. Они стали совсем ветхие и прозрачные. Приносили грибки и ягоды и, отвечая на вопрос, качали головами:

– Да что ж – кряхтя живется. Бывало, дедушка Трофим крепился и, стараясь улыбнуться, говорил:

– А ничего живу. Для любопытства живу. Как и раньше.

Они мне всегда говорили про лес, и сами были как частица этого леса.

– Ах, город, город! – говорил дедушка Трофим, и мне непонятно было – радуется он или грустит. – Ты бы, Наденька, окромя голубей, снегирей сюда привезла, чечеток, что ли. Они ведь быстро множатся, птички-то…

Они.уходили, а я думала: «Правда, надо так сделать. Пусть каждый человек посадит в городе елку или сосну, да так, чтобы стояли деревца тесно, взяв друг дружку за руки. Ведь это хорошо будет?»

…Она вопросительно посмотрела на меня, и я согласно качнул головой, потому что я всегда желал и стремился к этому.

В сетчатом загоне заворковали голуби. Надюша ласково взглянула на птиц, сказала:

– Меня теперь не только мальчишки, но и взрослые из-за них «голубиной теткой» дразнят. А мне нравится.