Уральский следопыт, 1979-02

После блокады

Евлалия ШИХОВЦЕВА

Ленинград. 1941 год. Война. Блокада.

Я много читала о блокаде и всегда безошибочно угадывала: перенес автор блокаду или пишет с чужого голоса. Трудно даже объяснить почему, но я это всегда чувствовала.

Мне было 20 лет. Я жила с мамой «а Петроградской стороне. Последний оборонный рубеж проходил в Купчино-Шушарах. Там рыли противотанковый ров. Это было уже зимой, и замерзшую землю долбили ломом.

Все «окопщики» ездили ночевать домой. С Витебского вокзала небольшой состав возил нас на работу и обратно. График подачи состава был довольно свободный, поэтому часто, прождав несколько часов и окоченев от холода, мы шли домой пешком.

Я и сейчас не пойму, как хватало сил усталым, голодным, закоченевшим людям добираться до дому. Например, мне – из Купчино на Петроградскую сторону. В это время с немецкой аккуратностью производился обстрел города. Я проходила мимо Марсова поля и мне никак не удавалось до обстрела проскочить Кировский мост. Тревога заставляла скрываться в бомбоубежище.

И вот однажды, сидя там, я услышала позади себя: «Когда все это кончится, кто-нибудь положит на музыку все эти звуки и наши мучения. Это будет прекрасная музыка».

Сказано было так необычно и вдохновенно, что я не захотела обернуться, чтобы не разочароваться в образе говорившего. Разговор о музыке в часы артобстрела!

Блокада… Когда она началась? Трудно даже сказать – все выходило из строя как-то постепенно. Сегодня автобус шел, завтра он уже стоял, уткнувшись носом в сугроб. Перестал работать водопровод, потом не стало электричества, топлива.

А с продуктами? На руках были карточки, где аппетитно написано: крупа, мясо, сахар, жиры. Практически в декабре сорок первого и январе сорок второго карточки не отоваривались. Чтобы жить, нужно было что-то есть. И- тут «помогли» мне окопы. В Ленинграде давно уже перевелись собаки, кошки, птицы, а в Купчино-Шушарах до войны был совхоз. Там водились еще собаки и кошки. Но их не кормили, и они подыхали с голода. Однажды мне «посчастливилось» найти такую кошку. Я положила ее в мешок и привезла маме. А что делать дальше? Надо снимать шкуру. Содрогаясь от отвращения, я сделала это. Дальше было уже легче – голодный человек видел мясо. И какой суп был из первой кошки! Казалось, силы так и вливались в изголодавшееся тело. Потом мне помогли найти еще несколько кошек и собак.

В Купчино было капустное поле. Капусту давно сняли, а листья – хряпа – остались. Поле почему-то было заминировано, и все знали это, но смерть – всюду, и поэтому к еще одной ее угрозе относились равнодушно, собирая хряпу. Время от времени кто-нибудь подрывался, но это уже не вызывало особых эмоций. Мешок с хряпой несли домой на щи. Щи из кошки с хряпой для тех времен были роскошью. В особенности, если учесть, что тогда на иждивенца выдавалось по 125 граммов хлеба, а на рабочего – четвертушка килограмма. Бомбили нас на окопах ежедневно. Каждый день с поля уносили убитых и раненых, остальные продолжали работать, если можно так назвать человеческие усилия, с которыми голодные, истощенные люди поднимали и опускали лопаты на замерзшую землю.

И вот однажды произошел такой случай. Мы увидели летевший прямо на нас немецкий самолет. Он шел настолько низко, что видна была ехидно улыбающаяся физиономия летчика. Вдруг самолет что-то сбросил. «Бомба», – решили мы и присели в своих окопах. Однако взрыва не последовало, и мы стали потихоньку открывать глаза и поднимать головы. На месте предполагаемой бомбы мы увидели булку хлеба! Настоящую довоенную булку, вкус которой мы уже давно забыли.

Все уставились на хлеб, но никто не тронулся с места и не сделал попытки завладеть им. Тогда из окопа вылез бригадир, поднял булку и с остатка сил швырнул ее вслед удаляющемуся самолету. Все одобрительно молчали. Нам стала понятна причина ехидной улыбки немца: расчет был на то, что из-за булки мы передеремся друг с другом.

…Помню, как бомбили основные продовольственные запасы – Бадаевские склады. По улице рекой лилось растительное масло, патока и другие жидкие продукты. Все остальное было перемешано с землей. Именно после бомбежки Бадаевских складов город ощутил на горле костлявую руку голода. В дополнение ко всем бедам в конце сорок первого нагрянули сильные морозы. Нам, окопщикам, уже не хватало своих теплых вещей – голодный человек замерзает быстрее, – их одалживали у родных и знакомых.

Приходя на рытье окопов, мы часто не узнавали друг друга – исхудавшие, немытые, прокопченные дымом времянок лица, закутанные в бесконечные одежды, казавшиеся бесформенными, фигуры. И глаза… глаза, в которых отражались все ужасы блокады.

Примерно так выглядели не только мы, окопщики, но и все ленинградцы в то страшное блокадное время.

В холодном кольце

Блокадному городу нужна была кровь для больных и раненых. Я стала донором. Перед каждой дачей крови донор получал обед из трех блюд. Об этом обеде начинали мечтать задолго до сдачи крови и так же долго вспоминали его. Кровь брали только у здоровых (хотя бы относительно) людей. Обнаженный донор представал перед медицинской комиссией. Учитывая обстановку, врачи не были очень придирчивы, тем не менее «отбраковка» была большая. У всех ленинградцев, даже у поваров, была цинга. Зловещие темные пятна на ногах были у всех. Доноры с резко выраженными симптомами цинги к даче крови не допускались.

Однажды я была свидетельницей такой душераздирающей сцены: врачи забраковали одну пожилую женщину, сдававшую кровь уже несколько раз. И вот эта женщина бросилась к ногам членов комиссии с криком и плачем: «Ради бога, – кричала она, – возьмите хоть последний раз. Они умрут без меня, они ведь еще маленькие!» Дело в том, что донорам давалась дополнительная продуктовая карточка.

Блокада предельно обнажила сущность человеческих душ. В семьях, спаянных узами любви и заботы друг о друге, каждый старался оторвать от себя кусок для близкого человека, этим особенно отличались матери. Навсегда запомнилась мне мать, спасавшая свою семью от голода собственной кровью.

Для спасения жизни не жалели ничего. Не было дров – жгли мебель, книги… Не было еды – меняли все, что можно было обменять на пищу. На Загородном проспекте долго висело объявление: «Меняю 3 м фланели и примус на кошку». Видимо, это было все, что осталось. Объявление висело долго, обтрепалось, пожелтело, а потом пропало, быть может, одновременно с жизнью хозяина.

Истощенный организм моей мамы не выдержал постоянного напряжения нервной системы, и она умерла. Теперь меня никто не ждал. Дом встречал холодом. Растапливать времянку нечем, да и сил не было. Так и ложилась спать, положив на себя все, что может согреть. В день маминых похорон стоял сильный мороз. На кладбище въехал грузовик и остановился недалеко от маминой могилы. Он был чем-то наполнен доверху и закрыт брезентом. С грузовика соскочили несколько человек, встали друг от друга на расстоянии полуметра, сняли брезент и… открылось страшное зрелище. Грузовик был заполнен трупами. Их стали передавать, как дрова, и сбрасывать в вырытую огромную яму. Волосы у трупов были взлохмачены, замерзшие руки и ноги торчали в разные стороны. Было страшно. Чтобы похоронить в отдельную могилу, была установлена твердая «такса» – хлебная и продовольственная карточки покойного.

Выходные дни были самыми голодными. Нужно иметь огромную силу воли, чтобы не съесть сразу дневную норму хлеба. В кухне, куда я перебралась, были три полки. Чтобы достать что-либо с самой верхней, надо было подставить стул. И вот я прятала хлеб в самый дальний угол верхней полки в надежде, что будет трудно его достать. Однако куда труднее было побороть в себе желание достать хлеб. Третья полка целый день приковывала мое внимание.

В это тяжелое время мои соседи по квартире собрались эвакуироваться на Урал к своему брату, который работал в госпитале. Они были очень истощены и слабы, а так как я периодически подкреплялась хряпой, кошками, даже была донором и могла оказать какую-то помощь – они пригласили меня с собой.

Ехали мы в товарном вагоне две недели. Это было очередное тяжкое испытание. Если бы я знала, сколько радости ждет меня на Урале, насколько легче переносилось бы все то, что было!

Госпиталь

Госпиталь, в который мы приехали, был расположен в живописном лесу. Квартира брата моих попутчиков находилась на территории госпиталя. Это была обыкновенная чистая трехкомнатная квартира с человеческими условиями быта, но мне, после ужасов блокады, она показалась прекрасным дворцом.

Хозяева квартиры приняли меня на правах члена семьи, и я удивительно легко и просто вошла в эту семью. Я не имела медицинского образования и поэтому стала работать медицинским статистиком в медкабинете. Медики и больные относились ко мне тепло и доброжелательно.

У госпиталя был отличный начальник – майор медицинской службы Гавриил Семенович Шапшал, который по мере своих сил и возможностей обеспечивал сотрудникам нормальный быт и питание, а это позволяло ему требовать с них хорошую работу, чтоб возвратить фронту максимально возможное количество бойцов.

Мне тоже удалось внести свой вклад в это прекрасное общее дело. У меня довольно редкий отрицательный резус крови, группа первая. В Ленинграде, в блокаду, я была донором, и, приехав в госпиталь, продолжала сдавать кровь. Спокойная обстановка госпиталя (отсутствие бомбежек и артобстрела), нормальный быт, регулярное питание и лесной воздух, а также проснувшаяся во мне тяга к жизни сделали свое дело. Я посвежела. Исчезли следы блокады в виде цинготных пятен на ногах. Мой здоровый вид явился примером для вовлечения сотрудников в ряды доноров. Вскоре в госпитале образовалась целая группа доноров, которая все время пополнялась, а это позволяло более часто прибегать к переливанию крови раненым.

Все сотрудники госпиталя имели огороды. Мне тоже дали две грядки. Я никогда не занималась огородничеством и, раздумывая, что бы мне посадить, решила подойти к этому вопросу «по-научному». Все ленинградцы болели цингой и поэтому наиболее авторитетный и популярный из витаминов был для нас витамин «С». Я разыскала таблицу с содержанием витамина «С» в овощах и остановила свой выбор на салате. Обе грядки были засеяны салатом, меня пробовали отговорить, но я была непоколебима. И вот показались первые трогательно-нежные листочки. «Пусть подрастут», – решила я. Под моим заботливым уходом листочки выросли быстро. Можно приступить к их употреблению. Но с чем есть салат? Сметаны у меня не было, яиц тоже. Я покупала снятое квашеное молоко и заправляла им. Сначала было ничего, а потом я принимала эту пищу как отвратное лекарство. Стала угощать салатом весь госпиталь, но все улыбались и вежливо отказывались, даже больничная кухня. И хотя я надолго возненавидела салат, но он помог мне покончить с цингой навсегда.

Раненые

Однажды среди очередной партии больных из прифронтового госпиталя прибыл ленинградский студент Леня Паюпу, 22 лет, эстонец по национальности, но прекрасно говорящий по-русски. Родители его были в блокированном Ленинграде, и он ничего не знал о их судьбе. Несмотря на тяжелую болезнь – открытый туберкулез горла и желудка, он был жизнерадостен, остроумен и сразу завоевал симпатии персонала и больных. Однако вскоре его отправили в другой госпиталь, где лечили Туберкулез. После отъезда Лени пришло письмо от его родителей, которые разыскивали сына и справлялись о его здоровье. Я написала письмо в адрес начальника госпиталя, куда был отправлен Паюпу, с запросом о его здоровье. Ответ пришел от самого Лени в шутливом тоне: «т. Шеховцева, открытку Вашу получил, исполняю вторую половину Вашей просьбы и сообщаю, что Паюпу Л. К. пока еще дышит, чего и Вам желает. Состояние здоровья по пятибалльной системе на 3. Держится бодро, чудит, дерзит. Одним словом, врачи ждут не дождутся, когда черти его возьмут, но, судя по нему, с чертом он, кажется, в ладах. Бедные врачи!- Ходит он или лежит? Он делает то и другое, но все в свое время. Ночью лежит, а днем ходит. Впрочем, ночи сейчас темные, разве уследишь?»

Это было перед Новым годом. Всем нашим сотрудникам выдали дополнительный паек: яблоки, мандарины, конфеты. Мы решили порадовать наших «эвакуированных» и собрали им посылочки, добавив кое-что от себя. Я, например, послала две зубные щетки, которые были тогда дефицитом, и обе они попали почему-то в посылку Л. Паюпу. Он писал:

«Перед самым сном вдруг приносят мне пакет. Я даже растерялся. Оказывается, это целая посылка. Спасибо. Теперь чищу зубы утром одной щеткой, вечером – другой. Бедные зубы! Известно, что родителя мои живы, я уже получил от них весточку и был этим потрясен, так как считал их погибшими!!!»

Вскоре его отправили в Ленинград, к родителям. Мы переписывались. Здоровье Лени становилось все хуже и хуже. По настоянию врачей, он лег в тубинститут. В письме мрачно шутил:

«Вот уже девять месяцев, как я болею. За это время целого человека на свет производят, а меня готового починить не могут. Разве это справедливо?»

День снятия блокады застал его в тубинституте. Салют и ракеты – поистине праздничную картину видел он из окна.

«В такие дни живешь и не можешь принимать участие в борьбе – обидно до слез», – писал Паюпу.

А еще через некоторое время пришла от него маленькая открытка, уже из дома. Он писал:

«Все. Лежу. Ляля, самое ценное на сеете – это здоровье. Береги его. Прощай!»

Я послала телеграмму его родителям, спрашивала о здоровье их сына. Ответ состоял из двух слов: «Леню похоронили». Так погиб Леня Паюпу, чудесный, одухотворенный юноша, талантливый и жизнелюбивый. В его истории болезни было записано: «Был на фронте. Долго стояли в воде…»

А вот и радостный случай из тех времен. В госпитале лечился курсант Военно-воздушной академии Миша К. По роду своей работы я должна была присутствовать на врачебных комиссиях. После обсуждения ранения Миши К. медики вынесли такое заключение: «Напишите ему переосвидетельствование через двенадцать месяцев, все равно больше полугода он не проживет». Я забрала его документы и пошла реветь на свое рабочее место. И вот в 1956 г. через 13 лет, когда я уже была в Ленинграде, в квартире раздался звонок. Я открыла дверь и… отшатнулась. На пороге стоял Миша К. Живой! Это было непостижимо! Я потащила его в комнату, и он рассказал мне о своем чудесном излечении, об учебе, о работе. Он жив и сейчас. Живет в Москве, работает, женился. Мы переписываемся вот уже 22 года, и в письмах у нас часто встречается одна фраза: «А ты помнишь?»

Года два тому назад я присутствовала в ленинградской больнице, которая в это время была дежурная и Принимала больных. Боже ты мой, какая была неразбериха! Того не было, этого не хватало. И невольно вспомнился мне мой госпиталь. Казалось бы, тяжелое военное время, но как четко, с какой ответственностью выполняли все службы свои обязанности – хозчасть, пищеблок, медики.

В госпитале был только один хирург – Александр Иванович Халтурин. Сколько он работал? Трудно сказать. Столько, сколько надо. Всегда жизнерадостный, энергичный, он вселял раненым уверенность в предстоящих результатах. И, действительно, операции его всегда проходили успешно.

Главный терапевт Арсений Антонович Ковалев был очень похож на Чехойа и внешне и внутренними качествами. Та же мягкость, интеллигентность и в то же время непримиримость к недостаткам. Никто не умел так хорошо успокоить, утешить и ободрить больного, а при необходимости привести к порядку, как Арсений Антонович Ковалев.

А медицинские сестры! Сколько любви, Заботы и бессонных ночей вкладывали они При уходе за ранеными. Поистине трудно представить себе более благородный и благодарный труд, чем труд медика вообще, а в годы войны в особенности.

В госпитале было Несколько палат для заболевших работников ближайших заводов и предприятий» которые по соответствующим путевкам принимались в госпиталь. И вот однажды из города приехал на излечение тридцатипятилетний инженер» Он был высокого роста, Строен. Волосы темные, гладко зачесанные назад. Он болел абсцессом левого легкого – последствие фронта и окружения.

За корпусами госпиталя шла очень красивая дорога на озеро. Как-то я шла по ней и увидела этого инженера. Он шел навстречу, читая книжку. Мы поздоровались и стали разговаривать. Он оказался удивительным собеседником. Его жизненный опыт был богаче моего, он был умен, но держал себя так, что я не ощущала в разговоре этого превосходства. И незаметно для себя Как-то поднималась до него.

Все мое существо, задавленное блокадой, горем, голодом, воскресло навстречу жизни» радости и счастью! Счастье! Все 45 дней были полны такого чистого прекрасного счастья, за которое можно отдать всю оставшуюся жизнь.

Однажды мы собрались на озеро. Оба были в хороших драповых пальто, и вдруг нам стало жарко. Он предложил: «Давайте оставим пальто в доме, а обратно пойдем" и возьмем». И вот мы зашли в первый попавшийся дом (дорога шла через поселок) и попросили разрешения оставить пальто. Старушка-хозяйка смотрела на нас удивленными глазами. Дело в том, что в те времена вещи ценились очень дорого. Моя месячная зарплата по рыночной стоимости равнялась двум моточкам мулине. Но нам, влюбленным, все кругом казались честными и прекрасными, и старушка оправдала наше доверие.

В другой раз он предложил посмотреть город, в котором жил и работал. Мы поехали. В городе зашли в кино. Показывали войну. Мы посидели пять минут, переглянулись и решили уйти. Когда вышли на лестничную площадку» в глаза ударил яркий луч солнца. Это был восхитительный контраст с тем, что мы видели в зале. Он взял меня под руку, и я с восторгом подумала: что надо человеку для счастья? Чтобы не было войны, чтобы вот так с неба светило солнце, а рядом был горячо любимый человек!

Срок лечения неумолимо приближался к концу и наконец наступил. Он уехал. Но любовь не прекратилась. Он часто приезжал ко мне в госпиталь, и я была счастлива. Его болезни я не придавала особенного значения, так как он прекрасно выглядел, а я сама была молода и здорова, а он писал: «Я знаю, что ты способна устроить семейное счастье. Я вижу тебя здоровой, веселой, любящей, но я больной человек, со мной все может случиться и жизнь твоя будет испорчена». Я поехала к нему в Ч. Он похудел, но для меня оставался все тем же – те же чудесные любящие глаза, та же милая, чуть смущенная улыбка, Мы погуляли, пошли на футбол. Он Смотрел на футбол» а я… умирала от горя. Потом мы простились.

Это была наша последняя встреча. Если бы я об этом тогда знала…

По приезде в госпиталь представилась возможность съездить в Ленинград» в командировку. Мне очень хотелось посмотреть Сестру. Я поехала без вещей в надежде на скорое возвращение. Стоял сентябрь сорок четвертого. Не помню причину» но выезд из Ленинграда был временно запрещен» Я послала телеграмму сО своим адресом. Ответа не было. Я поступила на метрологические курсы, организованные при моем учреждении. Эти курсы давдли мне право работать по своей специальности в любом городе Советского Союза, Даже с тайной мыслью от себя я хотела работать и быть с ним хотя бы в одном городе. Как я училась! Как второе дыхание открылись вдруг у меня способности. Я первая с отличием окончила Всесоюзные курсы и с документом в руках помчалась туда, к нему.

Боже мой, как медленно шел поезд! Наконец, показались милые моему Сердцу корпуса. И вот что я узнала. Вскоре после моего отъезда он приехал в госпиталь. Несмотря на Принятые меры, процесс очень бурно развивался. Теперь я уже знаю, что эту болезнь лечат антибиотиками и сульфамидами. Ни того, ни другого тогда еще не было. Пока он мог ходить – Он все ходил по лесной дороге, на которой мы с ним впервые встретились! Потом слег. «Мне очень нужно жить», – просил он.

Незадолго до моего приезда его не стало.

Мою душу раздирало раскаянье» Зачем я так поздно приехала? Зачем я вообще уезжала в Ленинград? Я была глубоко уверена, что моя любовь спасла бы его. Ведь уехал же он в первый раз из госпиталя совсем здоровым. Я вырвала бы его из рук смерти!

Со страшной душевной пустотой, с которой, казалось, невозможно жить, я поехала в Ленинград…

Прошло 34 года. Но время бессильно перед памятью.

Я глубоко благодарна людям Урала, которые приняли меня в тяжелое время войны – чужую, одинокую, вырвавшуюся из цепких рук блокады. Окружили теплом, вниманием и вернули к жизни и счастью, пусть и такому кратковременному из-за проклятой войны,