Уральский следопыт, 1982-03

ЧТО ИМЕТЬ ЗА ДУШОЙ?

Разговор о романтике настоящей и мнимой ведет штурман дальнего плавания

Евгений ПИНАЕВ

Я расстался с морем, но, положа руку на сердце, скажу, что по-прежнему живу им. Год уходит за годом, а мне все так же снится море, оржавевшие в океане траулеры, белокрылые парусники учебного отряда. Новые и старые, похожие на мои и не имеющие с ними ничего общего – все они живут такой знакомой жизнью. Часто, часто в снах мелькают знакомые лица. Молодые и задорные – они радуют, как встреча с юностью…

Многие из курсантов давно стали капитанами и старпомами, но ко мне являются а синей рабочей робе, в бесшумной живости парусных авралов. Старые фотографии раз за разом оживляют в памяти былое, и тогда сердце сжимает от сознания невозвратности ушедшего, от понимания, что никогда не повторятся самые счастливые годы, связанные с морем…

«Почему всякий нормальный, здоровый мальчишка, имеющий нормальную, здоровую мальчишескую душу, обязательно начинает рано или поздно бредить морали?» – спрашивает Герман Мелвилл. Действительно, почему? Что, например, заставило меня, сухопутного мальчишку, мечтать о нем? Ведь море лежало далеко от нашего лесного захолустья, которое зимой заносили метелк, а летом донимала жара, наползавшая с юга из ковыльного степного приволья.

Перебирая в памяти те далекие дни, мне кажется, что вначале я думал не о море, а о мире, пораженный его огромностью. Этому способствовало обилие географической литературы, имевшейся дома: мама преподавала в школе географию.

Кажется, в пятом классе, начиная постигать ее, я наткнулся на забавный рисунок в учебнике. Он изображал плешивого монаха в долгополой рясе, с посохом в руках. Старец, добравшись до «края земли», продырявил небесную сферу и с любопытством оглядывал вселенские просторы: а что там? О том же вопрошал себя и я, приходя на железнодорожную станцию. Она была моим «краем земли», за которым начиналась манящая неизвестность.

Мне нравилось бродить среди разношерстной толпы, среди вагонов и стрелок. Ветер сгребал к пыльным акациям угольные крошки и крупицы колючего шлака, воздух был наполнен густыми запахами шпал и черной земли, пропитанных мазутом, кисло пах металл нагретых рельс…

Шла война, и мир, лежащий за горизонтом, вплотную приблизился к станции. Она была крохотным пульсом на огромной артерии страны, который с каждым днем бился все стремительнее.

Составы приносили звуки войны: стоны санитарных эшелонов, ржание лошадей s товарняках, голоса и крики людей, кочующих по стране, лязг солдатского оружия.

…В один из таких дней умер мамин брат Иван Михайлович Марков. После похорон я впервые подумал о море как о чем-то конкретном. Только теперь я узнал, что в семье был моряк! Дядя бежал в Архангельск в Т905 году, после разгрома боевой дружины Вятских железнодорожных мастерских.

Эти подробности я узнал из автобиографии, обнаруженной в старом чемодане. Там говорилось, что и на лесопилке «Эконом», куда он устроился работать, полиция добралась до него. Выручил случай. Матрос-латыш с немецкого лесовоза «Консул Торн» за две бутылки «белой» спрятал беглеца в трюме. В Белом море «зайца» обнаружили и определили в штат кочегаром. Подписанный в Англии контракт разрешал уйти с судна лишь в русских или немецких портах, а туда «Консул» больше не заходил. Так начались его скитания по свету.

Я в это время обладал тельняшкой и прозвищем «боцман». Тем не менее в Омское* речное училище поступил не я, а мой одноклассник. Однажды новоиспеченный курсант появился в городке. Ширина необъятных клешей разила провинциалов наповал,

Дородная повариха считала сына просоленным «морским волком», и курсант не знал отказа ни в чем. В квартире постоянно звенели бутылки, рявкал аккордеон, а из распахнутых окон доносилась лихая песня: «И в гавань приходили корабли, большие корабли из океана. В таверне веселились моряки и пили за здоровье капитана!» Видимо, курсант продолжал веселиться и после возвращения в училище, – его скоро вышибли оттуда, и все вернулось на круги своя. Поветрие морской романтики оказалось дешевым суррогатом.

Я на море попал, когда мне было за двадцать. Хотя я учился «на художника», в душе дремала на старте прежняя готовность осуществить старую мечту. И вот – сбылось…

В учебном отряде мне пришлось встретиться с мальчишками, вчерашними школьниками, которых привела в мореходное училище такая же мечта о море. По крайней мере, многих из них. На баркентине «Меридиан», где я работал, а они проходили практику, в полной мере высветилась разница во взгляде на романтику у тех и этих.

Мой однокашник четко изложил кредо в любимых песнях. Ведь кроме той, что уже упоминалась, его репертуар изобиловал моряками, которые «идут сутуляся, врываясь в улицы, а клеши черные ласкает бриз» или: «и вот на берег сходят коряги-мореходы, а через час они уже «в газу». Таковы были те. А ЭТИ?

Их было много всяких и разных, но рассказать мне хочется об одном. Как и везде, я не называю фамилии, – мальчишка давно стал уважаемым капитаном.

Курсант, о котором идет речь, был невзрачный, щуплый и настолько мал ростом, что на складе не смогли подобрать соответствующей формы. Ее пришлось перешивать по фигуре, а фуражку заказывать в ателье.

Ко многому пришлось привыкать мальчишке. Осенняя Балтика штормила непрерывно. Мокро, скверно. Тревога за тревогой, аврал за авралом, и скользкая палуба, и мокрые жесткие паруса, и стылые снасти, и жесткий заспинник на по™ яснице, и волны, хлещущие в спину, когда раем кажется не слишком тёплый кубрик…

Малец попал ко мне на фок-мачту, а я, надо сказать, любил поболтать с курсачами «за жизнь». Меня интересовали мотивы, что привели их к такому выбору, и всегда радовало, если они совпадали. У нас с парнишкой нашлись такие точки. К тому же он никогда не ныл, первым бежал к снастям и не отказывался от работы.

В то время я зачитывался Грином, поэтому не удивился, что именно «Алые паруса» стали причиной появления мальчишки на баркентине. Он и сам не скрывал, что гриновская романтика осветила волшебным светом трудную морскую профессию. Глядя на трос или швабру в его руках, я с усмешкой вспоминал и «розу-мимозу» и капитана Гопа. В усмешке не таилась обида: те страницы, что оставляют в одной душе чувство благодарности за соприкосновение с прекрасной сказкой, рождают в другой желание претворить ее в жизнь. Это чувство сродни любви, а та всегда идет рука об руку с упорством в стремлении преодолеть и достичь.

Парусная практика закончилась через месяц. Не буду уверять, что малец очень изменился за это время. Несомненно, в нем происходили изменения внутренние, что-то решалось и пересматривалось, в чем-то он укреплялся, что-то отрицал. Но когда парень появился на «Меридиане» через год, р нем появилась другая стать и окрепшее желание добиться своего.

А ведь несколько здоровяков, уверявших, что пришли на море «по велению сердца», ушли из училища, не выдержав очной ставки с морем,

Вы, конечно, обратили внимание на «тех» и «этих», но я делю их не в хронологическом аспекте, а в духовном. «Те» встречаются и сейчас, но и «эти» жили во все времена, и всегда разными были их души и мысли, отношение к людям и делу.

Мне кажется, романтика объединяет лучшие качества человека. Она, во всяком случае, предполагает, что у него что-то имеется за душой. А если ничего нет? Тогда самая романтическая профессия не избавит от нудной лямки обыденности и скуки, толкающей на бессмысленное хулиганство, а то и преступление.

Сейчас романтика парусов является только частью учебного процесса. Парусная практика не зря ставится в начале обучения, во время духовного становления моряка. В последующей работе ему, скорее всего, вообще не суждено столкнуться с парусами, но пока они являются тем лакмусом, на котором проверяются истинные качества человека, избравшего море своим партнером,

Романтика – не возвышенный флер, обволакивающий соблазнительным ореолом профессию моряка, Она должна стать глубинной подоплекой профессии, направляя поступки изнутри, сливаясь с духовной сущностью. Если это действительно так, если нет увлечения внешней стороной, атрибутикой, или, как мь? говорим, «показухой», то можно верить в истинность выбора цели.

Показуха никогда не приводит к добру. Вспоминается водолаз, с которым пришлось плавать на спасательном буксире «Бдительный». Согласитесь, профессия водолаза тоже окружена ореолом романтики. Так вот, на буксире их было трое. Старшина и второй, постарше, оказались простыми парнями. Они часто помогали в работе нам, матросам. Третий, самый молодой, оказался иным. Высокий и сильный, он зачем-то отпустил бороду, которая не вязалась с синим матросским воротником и тельняшкой в вырезе форменки. Гонора у парня хватало, Он посматривал на нас свысока и, мне кажется, ему не хватало только надписи на лбу: «Водолаз».

По просьбе старшины мне приходилось делать на него карикатуры в стенгазету. Помнится, одна из последних появилась с подписью: «Он водолаз (на берегу!), а как под воду – «Не могу-yi» «Борода» злился, но выводов не делал. Пока редкие водолазные работы проводились на мелководье и в спокойной обстановке, ему все сходило с рук.

Поздней осенью «Бдительный» пришел в Мурманск из Карского моря. Суда каравана помяло льдами, буксиру тоже досталось, нам предстояла дальняя дорога в Калининград, и водолазы занялись осмотром подводной части судов. Дрянная погода и сильные течения затрудняли работу. Водолазов буквально рвало с подкильных концов, держась за которые только и можно было вести осмотр, поэтому несколько таких дней вымотали их.

Наконец все позади и можно уходить в море, и вдруг – чп. Якорь «Бдительного» что-то нашарил на дне, и это «что-то» крепко держало его. Глубины в заливе приличные, но вполне доступные для водолазов.

Под воду ушел тот, что был постарше других. Он сообщил, что лапы якоря запутались в огромной якорь-цепи, лежащей на дне. Сбросить ее он был не в силах, да и время пребывания на почти стометровой глубине ограничено. Зато подъем на поверхность совершался долго, с остановками для декомпрессии. Старшина, спускавшийся вторым, проделал часть работы, завершить которую предстояло «Бороде».

И вот он красуется перед объективом фотоаппарата, с которым, по его просьбе, пришли практиканты-мотористы. На «Бороду» натянули рубаху, навесили груза, затянули «подхвостник». Он выглядел очень эффектно с круглыми ножнами на поясе, в которые завинчивается тяжелый водолазный нож, с черной бородой-лопатой над медью манишки. Однако, ступив на трап, «Борода» загрустил. Он сообразил, что работа на глубине существенно отличается от ползанья под брюхом судна, и отказался идти под воду.

Как его уламывали!

Уговоры не помогли, и на глубину снова ушел тот парень, что ходил к якорю первым. Два глубоководных погружения за день это, как говорится, не пампушки. При возвращении, на одной из промежуточных остановок, он, видимо, на какое-то время забылся, не стравил избыточный воздух, и его выбросило на поверхность. К счастью, декомпрессионная камере оказалась наготове…

Романтическая шелуха и громкие словеса облетели, а ореол «Борода» мог положить в рундук за ненадобностью…

Так каким должен быть моряк? Однозначного ответа на вопрос не дашь. На том же буксире среди штурманов имелся свой «феномен». Им был третий помощник капитана, который совершенно не переносил качки. «Бдительный» же мог переваливаться с борта на борт не хуже Ваньки-встаньки: порой крен достигал полсотни градусов.

Стойкость нашего штурмана выгодно отличалась от поведения репортера-киношника. Того море десять дней выворачивало наизнанку. Отлежав их в лазарете, зеленый и похудевший, он ушел в Мурманске, не сделав ни одного кадра.

Пока один «помирал» в лазарете, второй, испытывая такие же муки, стоял вахту. Стоял, можно сказать, героически. Он приносил в рубку подушку и клал ее на столик для биноклей у лобового Окна-иллюминатора. Когда штурману становилось совсем тошно, он припадал головой к подушке, чтобы перевести дух, потом снова брал пеленги, вел прокладку курса, словом, делал все положенное вахтенному помощнику.

Кого не заинтересует подобная стойкость!? И зачем терпеть такие муки? Отвечая на мои расспросы, штурман не упоминал о романтике, а просто говорил, что уйти с моря выше его сил: «Уж лучше с подушкой, чем без нее и без моря…»

А в нем встречается всякий народ. Появляются молодые люди, при виде которых начинаешь думать, что они родились стариками. Восточная мудрость уверяет, что «мечты курицы не дальше мякины». Мечты молодых стариков начинаются джинсами и дубленками, а кончаются кейсами-дипломатами и десятком модных дисков. Обидно. Заход в очередной порт становится для них не частной деталью, связанной с профессией, а «сердечной привязанностью», основной целью.

Море – не прилавок с барахлом. Это мир, в котором не интересно жить, если не знаешь, не понимаешь и не любишь его. Рано или поздно он отторгает чуждые частицы.

Работая на траулерах, я многое узнал о море. Каждый трал был открытием. Такого разнообразия форм, красок самых волшебных, форм самых удивительных не встретишь, пожалуй, нигде. Игра сверкающих трепещущих движений настолько потрясала, что хотелось без конца любоваться ими. Я не был одинок в таком желании, но находился хотя бы один, для кого океан значил не больше тазика с соленой водой.

Володька был моим бригадиром-тралмастером и, признаться, неплохим специалистом. Причины взаимных стычек оставались постоянными. Я, отстояв восьмичасовую вахту, вместо того, чтобы идти спать, а через восемь часов явиться на смену свежим и отдохнувшим, забирался в укромный уголок и писал этюд или потрошил какого-нибудь фахака или омара. Он пилил меня, так как не понимал странного и, на его взгляд, никчемного увлечения «всякой дрянью». Бригадир не признавал увлеченности, ни прочих «штучек-дрючек», и в этом отношении был ясен, как столб.

Однажды я не выдержал и все-таки спросил его, почему он не питает интереса к морской живности, или простого любопытства к «штучкам-дрючкам». Ответ я предугадывал, и он оказался равнодушно спокойным: «А мне хоть дерьмо в море возить, – лишь бы деньги платили»…

Через год я встретил его на берегу. Он работал в сетевом цехе и не вспоминал о море, а еще через год перешел в снабженцы…

Как видите, в море идут не одни романтики. Отнюдь. Не скажу даже, что отношение тех и других «фифти-фифти», пятьдесят на пятьдесят. Я не статистик, да и в этом ли дело? Повторяя слова капитана баркентины «Тропик» Вадима Владимировича Чудова, отвечу: «С морем тот в ладу, кто настроил душу в лад с волной».

Чудов знает толк и в море, и в парусах, и в людях. По нему, как по компасу, хорошо сверять курс жизни. Вадиму Владимировичу сейчас за шестьдесят, но он по-прежнему «на палубе» и ведает в Министерстве рыбного хозяйства безопасностью мореплавания. Совсем недавно он улетел по делам в Марокко.

Мы виделись весной прошлого года. Я приехал по делам в Москву и, как только освободился, тотчас приехал к нему. Разговор, естественно, пошел о «Тропике» и «Меридиане», о товарищах. «А помните?…» – «А помнишь?…»

О многом вспомнилось в тот вечер… Вспомнили и о том, как «Тропик», под командой Чудова, влетел в узкую щель Пионерского порта, а с берега, затаив дыхание, следили многочисленные зрители: под парусами решиться на такое! Но капитаны баркентин не зря учили курсантов – теперь с ними можно было решиться на многое!

А было время, когда баркентины гнили, превращенные в склады. Чудов не был бы романтиком, если бы не вернул их из небытия. Многочисленные поездки в Москву принесли желанный результат, и вот перед ними «солнце выдвигается, и воды Атлантического пылают солью…» Пройдут годы, но сколько моряков будет с благодарностью вспоминать время, проведенное на их палубах!

Со временем износились деревянные корпуса судов. Я знал, что «Меридиан» стоит в Клайпеде, превратившись в ресторан-поплавок. О судьбе «Тропика» Вадим Владимирович сказал насупившись, нехотя: «Тоже превратили в кабак. Сгорел… Причин не знаю».

Мы стали жить лучше, появилось множество вещей, а это породило кое у кого не чувство удовлетворения, а желание хватать, покупать, копить, иметь больше, наконец, мы заговорили о престижности вещей. Откуда-то вылезли юркие и ловкие дельцы, способные все достать. Даже книги – книги! – они сумели превратить в источник барыша. Для них романтика – платок тореадора, отвлекающий маневр. Совершив его, дельцы бросают романтику у дверей и вытирают ноги. Бытует фраза: «Романтика предвоенных пятилеток». Она несла с собой не только пафос станков и труб, домен Магнитки и рельс Турк-сиба. Строилась новая душа человека, и когда грянула война, первыми встали на защиту построенного мира именно романтики, сотворившие в те годы не только могучую экономику, но и себя.

Другой нынче стала техника и возможности людей, но разве исчезла романтика на полярных станциях, в песках Мангышлака, на высокогорных астрономических обсерваториях, у нефтяников-первопроходцев в болотах тюменского севера, в цехах заводов и лабораториях ученых?

Ее география не стала меньше. Наоборот, она расширилась, как расширились наши представления о ней. Романтика шагнула в космос, добралась до ледяного купола Антарктиды, помогла достичь спортсменам невиданных вершин, дала хлеб казахстанской целины, проложила каналы в Средней Азии, создала рукотворные моря…

Она везде, и должна быть везде. Только искренность и увлеченность приводят к романтике, а она и есть удовлетворение сделанным, сознание нужности этого дела. Все, к чему мы прикладываем душу, неизменно сопутствует ей. Романтика не позволяет ломаться под грузом жизненных обстоятельств, не дает человеку превратиться в нытика и брюзгу, помогает обрести веру в себя. И тогда в душе и за душой – прекрасная мечта!