Уральский следопыт, 1982-03

«И нет насыщения жизнью…»

К 70-летию Ксении Некрасовой

Поэта Ксению Некрасову даже среди прилежных читателей стихов знают не все. Хотя ее созданиями восхищались такие взыскательные мастера, как Н. Асеев, А. Ахматова, Ю. Олеша, М. Светлов, А. Толстой, А. Фадеев, С. Щипачев, издавалась она несправедливо скупо. Достаточно сказать, что при жизни (1912 – 1958) у нее вышла лишь одна, в три с небольшим десятка страниц, книжечка. По существу, стихи К. Некрасовой стали обретать известность лишь после смерти их автора; особенно хотелось бы обратить внимание на ее книги, пришедшие к нам в последнее десятилетие – «Стихи» (1973) и «Мои стихи» (1976).

При кажущейся элементарности название последнего сборника исчерпывающе точно. То, что собрано в любой из пяти книг Некрасовой, мог написать только один человек – их автор.

«Косноязычны сердцем мы, и много чувств не названо словами». Некрасова владела тайной перевода «на человеческую речь» самых неназываемых чувств. Таких, как любовь: «Когда стоишь ты рядом, я богатею сердцем, я делаюсь добрей для всех людей на свете». Как патриотизм: «Я долго жить должна – я часть Руси». Как красота: «Было скрипачу семнадцать весен. И, касаясь воздуха смычком, юноша дорогой струн выводил весну навстречу людям».

При всем многообразии поводов, побуждавших «воображение сердца», самородные строки Некрасовой всегда славят чудо и счастье жизни. С мира, увиденного предельно конкретно и осязаемо, сорван покрое будничного и привычного: «И нет насыщения жизнью – и хоть сто лет на земле живи – утоления нет рукам, наглядения нет глазам».

Взгляд поэта на действительность по-детски чист и непосредствен, но нисколько не инфантилен. «Единенье жизни и искусства» в том для Некрасовой и заключалось, «чтобы все, что видишь, все, что понял, от себя народу передать». Иначе и не могло быть для человека, который «добро ли совершить иль написать стихи» понимал как поступки синонимичные.

О неизбывном желании поделиться с «гражданами моей страны» переполняющими сердце поэта чувствами красоты и добра свидетельствуют и те строки Ксении Некрасовой, которые отобраны для «Уральского следопыта» в ее личном архиве, хранящемся в Центральном государственном архиве литературы и искусства.

Предлагаемые стихи написаны в разные годы и входят в разные тематические циклы.

В прозаических заметках «О себе» автор рассказывает о том, как начиналась ее «дружба с жизнью». Радостный свет первых, не детских даже – младенческих впечатлений озарил все последующие дни ее судьбы. И в лучах этой радости померкли горести и лишения, которых на долю Некрасовой выпало так много. Духовное в биографии поэта торжествует над обыденным, вот почему «приходят и уходят беды, а в конечном счете остается солнце, утверждающее жизнь».

Утверждению жизни и посвятила все свое творчество родившаяся на нашей уральской земле Ксения Александровна Некрасова.

Ксения НЕКРАСОВА

О себе

Бывают у человека два рождения. Первое рождение – это когда появляется человек из утробы матери и второе рождение – это когда человек начинает ощущать вокруг себя мир и вещи.

Обыкновенно второе рождение происходит, самое раннее, в два года, а более позднее – в четыре, в пять лет.

Первое рождение человек не помнит, во втором начинает все понимать и ощущать мир.

Я открыла глаза и увидела небо. Я не знала еще, что это небо. Огромный воздух, наполненный синевой, был, как великий немой, без единого звука. Может быть, и не надо было слов, потому что я еще не понимала человеческой речи, но голубое, пространство, теплое и мягкое, прикоснулось ко мне своей поверхностью, и от этого прикосновения мне было очень хорошо и радостно – что вот я дышу и ощущаю его горячее (приятное) прикосновение.

А до этого, как я узнала после, когда выросла, у меня болели отчего-то глаза и все тело. И бинтовали,, и лечили меня. Каждый день сдирали марлю с моих глаз и причиняли мне тем невыносимую боль.

А это мгновение, о котором я говорила выше, было в то утро, когда врач снял повязки с моих глаз и сказал, что я буду жить. Так я впервые познакомилась с первым предметом на земле – НЕБОМ.

Детство мое прошло великолепно на шахтах в системе Егоршинских каменных копей, между Ирбитом и Шадринском около деревни Ирбитские Вершины *. По одну сторону – село Елкино, по другую росла я без нянек и гувернанток на полной свободе.

[*- Ныне – Сухоложский район Свердловской области (Л. Б.)]

Отец – горный инженер – был взят на войну (1-ю империалистическую). Мать дома оставалась, и я ходила куда хотела, то есть в огород, в сад, в лес с товарищами.

Огород – это была таинственная местность, где жили разные враги, с которыми можно было сражаться, прежде чем добраться до грядок с морковью, горохом и репой. Мы брали длинные палки. Кто-нибудь изображал из себя Ермака, а остальные – войско. Так мы ходили покорять крапиву, лопух и репу. Когда в огород поставили пугало, то все наполнилось таинственными тенями, звуками… И тогда мы стали говорить шепотом, двигаясь друг за другом на цыпочках, боясь спугнуть кого-то или разбудить.

Огород наш зарос по колено травой, цветами, маками, коноплей, запах которой, вот уже сколько лет прошло, я помню.

А за огородом был лес. Огромные стволы лежали поваленные от времени и обросшие лишайником и мхом. И даже на осинах, на этих поваленных деревьях, росли незабудки. Когда нога ступала на листья, на траву, то проваливались мы по колено – так был стар лес. Очень мне нравились березовые рощи, умешанные с кустарником, потому что там больше цветов, чем в сосняке или пихтовнике.

В лесу мы не играли, а только шли, шепотом переговариваясь о леших, старичках-лесовичках, которые присутствуют под корнями и под пнями. Много родников у нас было с прозрачной холодной водой, очень вкусной.

Веснами мы лили березовку, которую собирали в бутылки, подвязанные к березе, чтобы стекал сок. Ходили также в сосновый бор, где снимали с деревьев кору и брали соки, напоминавшие студень. Он был вкусен и пах медом и сосной, и смолой.

Особенно хороши были у нас весенние разливы, когда река Исеть выходила из берегов и сливалась с другой рекой в голубое море. А жили мы на горке, и вода не доходила до нас. Умываться ходили к разливу и видели, как солнце всходит прямо из воды. Иногда на льдинах проплывали корыта, свиньи, коровы, телята – плыли и плыли…

Ранней весной мы любили ходить за подснежниками на увалы. Обыкновенно кругом лежал снег и между снегом – маленькие проталинки, а на этих проталинках росли подснежники, как чашечки из пяти лепестков, донышко золотое, на стебле меховые рожки. Любили мышиный горошек; он ничем не пахнул.

А еще всегда поражала ранней весной земля на пашне. Черная, из-под снега, земля напоминала мне какую-то драгоценную материю – лучше, чем бархат.

Вождь

«Главное на земле -

Люди!» -

сказал Ленин

и положил в изголовие

вечность.

Шахтерский поселок на Урале

На берегу

тишайшей Ирбитки

стоят шахтерские дома.

В одном, как в большинстве,

живет забойщик,

но из любви к ремеслам

он в отдых мастерит

из дерева предмет: он выточит его

и выкрасит

в растертый на олифе малахит

и на зеленый фон

птиц розовых посадит.

От этого и дом его отличен от тех домов,

где занимаются

слесарным мастерством

или цветы и овощи разводят.

Цвели липы…

Бледно-зеленые цветы

роняли желтую пыльцу,

мечтательность

у юных вызывая

и у седых – воспоминание о прошлом.

Любовь, как сдвинутое

небо,

к нам приближает пламень

звезд.

Жизнь ты моя,

жизнь, все состариться норовишь.

Погодила бы сечь лицо,

погулять бы еще в молодых…

Море

Море требует, чтобы на него смотрели.

И когда ты в молчании постоишь,

поглядишь на него,

море разрешит полюбить себя

и останется в сердце твоем навечно.

Имею ль право

я совет держать -

сама лишь лепечу

несложными словами,

о клены истин

разбивая лоб.

Но мы должны

указывать пути сердцам -

поэты мы

и время с веком

обвенчало нас.

Вступительная заметка и публикация Леонида БЫКОВА

Рисунки В. Меринова