Уральский следопыт, 1982-07

МАЛЬЧИК ИЗ САВАННЫ

Семен СЛЕПЫНИН

Рисунки Е. Стерлиговой

Окончание. Начало см. в № 6.

Побег

В тот день рано утром Сану захотелось немного полетать на «лебеде».

– Пусть прогуляется, – сказал Октавиан. – Часа через два я вернусь домой, и мы вместе отправимся в «Хронос».

Но через два часа дома мальчика не оказалось. По-настоящему Яснов и Октавиан встревожились уже после полудня, когда на посадочной площадке увидели «личную» аэрояхту Сана. «Лебедь» вернулся без пассажира. Несчастный случай на такой машине совершенно исключался, и друзья поняли: Сан сбежал.

Куда? Вместе с Лианой Павловной и школьниками – своими одногодками – Сан не раз путешествовал на летающей платформе – учебном географическом классе. Он видел сверху земные ландшафты и приземлялся во многих странах. Сильное впечатление произвела на него африканская саванна.

Решили искать Сана именно там, а также в североамериканских прериях и южноамериканских пампасах – в тех местах, которые больше всего напоминали мальчику его родные просторы.

…Сану и в самом деле почудилось, что он неожиданно оказался «дома», в своем веке. Однако приземлился он сравнительно недалеко от города, на севере от Байкала – там, где река Лена, выйдя из горных сумрачных теснин, медлительно текла по малолесным равнинам.

«Лебедь» важно расхаживал на своих длинных лапах вдоль берега, а Сан, не выходя из кабины, вертел головой и не мог наглядеться. Что-то щемяще знакомое виделось ему в плавных извивах реки, в прибрежных кустах и густой осоке, в ласточках и чайка-х, носившихся над водой. У Сана вдруг пресеклось дыхание: это же Большая река!

Мальчик выпрыгнул из кабины и помчался по поляне, до головокружения напомнившей его любимый древний луг. Сан все узнавал! Со всеми травами и кустами он встречался словно после долгой разлуки. Он почувствовал себя птицей, вырвавшейся на свободу. Мальчик прыгал через кочки, кувыркался, хохотал.

Берега реки, заросшие бледным камышом, были топкими. Однако Сан вскоре обнаружил среди кустов уютный заливчик с сухой песчаной отмелью. Он присел и быстро начертил на песке круг с расходящимися лучами. «Огненный Еж», – заулыбался Сан, следя, как искристые волны постепенно смывают рисунок.

Но радость, переполнявшая Сана, перехлестывала через край. Она требовала движений. Мальчик снова выбежал на поляну, где желтыми огоньками горели купавки и лютики.

– У-о-ха! У-о-ха!

Случайно взгляд его упал на огромную белоснежную птицу. В ожидании пассажира «лебедь» все так же важно вышагивал вдоль берега. Что делать? Вернуться?

Мальчик еще раз оглянулся и замер: Гора Духов! Как он ее раньше не заметил? В ста шагах от берега зеленая речная луговина переходила в такую же зеленую двугорбую гору. С плавными склонами, покрытыми кустами и редколесьем, она как две капли воды походила на священную гору Ленивого Фао.

– Фао! – засмеялся Сан. – Ленивый Фао! Мальчик снова взглянул на большую седую

птицу, и у него возникла озорная мысль.

– Лети! – махнул он рукой.

«Лебедь» повернул голову и посмотрел на мальчика, как бы спрашивая: «Куда? С кем?». – Лети обратно! Без меня!

Птица легко оттолкнулась ногами, взмахнула крыльями и с лебединым кличем «ганг-ганг, нга-га!» поднялась в небо.

Минуту спустя Сан, продираясь сквозь кустарник, взбирался на гору. На вершине остановился: перед ним высились почти такие же каменные изваяния, как на Горе Духов. Сан засмеялся:

– Ленивый Фао! Где ты? Где твои духи?

Грозных духов Фао не было. Вместо них Сан видел другие образы, вышедшие из книг и воплотившиеся в камне: затейливо изогнутый гранитный столб напоминал древнеримского легионера в шлеме и со щитом, а тянувшиеся рядом каменные палатки – пиратскую шхуну. Сан тут же дал ей название – «Альбатрос».

Цепляясь за каменные карнизы и выступы, Сан забрался на палубу «Альбатроса» и увидел, что шхуна давно брошена экипажем. Поперек палубы лежал поваленный ветром ствол сосны – рухнувшая бизань-мачта. Кругом валялись ржавые сучья-сабли и похожие на ножи щепки – следы абордажной схватки.

Сначала Сан бегал по палубе. Потом присел на бизань-мачту и замер: внизу колыхалось бескрайнее зеленое море – море свежих ветров и приключений.

Незаметно подкрался вечер. И уже другой вид предстал перед Саном: красное солнце, словно корабль, вплывало в. синие тучи и роняло вниз свои золотые якоря.

Сан глядел в тихий закат, и неясная легкая грусть томила его. Потом он понял, в чем дело: светлых духов огня, увы, уже не было. Вместо пляски веселых духов он видел в струистом пламени заката иные образы – скачущую боевую конницу с развернутыми красными знаменами, голубые лагуны, алые паруса…

В конце концов Сан примирился и с таким закатом: он стал нравиться ему даже больше прежних вечерних зорь.

Закат погас. Сан спустился вниз и под каменной шхуной разжег костер. Он глядел в извивающиеся космы пламени и видел родной огонь – живой и вольный, не закованный в каменные своды камина.

Мальчик нашел прямую палку, конец ее обжег в пламени и заточил на камне. Получилось что-то похожее на дротик. Сан лег на траву лицом к огню. Сжимая дротик в правой руке, левую подсунул, под голову, и сон, легкий и приятный, охватил его. Спал он так крепко, как не спал уже. давно.

Проснулся от утренних лучей. Вскочил и, сжимая палку-дротик, испуганно огляделся. Вспомнив, что находится не в древнем своем мире, полном опасностей, успокоился.

Подул слабый ветер. Вставало теплое дымное солнце, и Сан загляделся на него. В короне желтых лучей утреннее светило показалось ему живым существом – мыслящим и добрым, похожим на лик златокудрого античного бога. Как его звали? Аполлон или Феб?

Сану так и не удалось вспомнить имя лучезарного обитателя Олимпа. Исподволь, незаметно закрадывались неприятные чувства. Если вчера безлюдье радовало, то сейчас оно стало тяготить. Вольная жизнь, понял Сан, хороша до поры до времени. Вспомнились уют каминного огня, книги, смешной и услужливый Афанасий. И, конечно же, брат. Добрый и веселый старший брат.

А тут еще голод стал допекать. Сан спустился с горы в сторону противоположную от реки. Залитая солнцем поляна у подножия так и светилась красными брызгами земляники. Но ягоды только распалили голод: есть захотелось просто нестерпимо.

Поляну обступала ct трех сторон густая роща. Сан, держа наготове дротик, углубился в лесной полусумрак. И заговорили, зазвенели в крови древние инстинкты. Он почувствовал себя охотником. Шел пригнувшись, ступал мягко и бесшумно. И на первой же обрызганной солнцем лесной прогалине увидел лося. Тот стоял боком к нему и задумчиво жевал ветви.

Сан изготовился для броска, но тут же сообразил, что и «дротик» жидковат, да и сил явно не хватит повалить крупного зверя.

Лось повернул голову и посмотрел на Сана. Мальчик уставился на него, ничего не понимая: зверь не убежал! Он не испугался человека. Более того, лесной великан словно понял, что охотник перед ним никудышный. Он приблизился к Сану, с минуту постоял на своих мосластых ногах-ходулях. Затем, мотнув головой, презрительно фыркнул и неторопливо ушел в глубину чащи.-

Мальчик с досады швырнул палку в кусты и вернулся на поляну. Встал на колено, чтобы набрать ягод, и тут увидел выскочившего из рощи зайца. Вот.такой зверь как раз по его сипам. Сан хотел кинуться из рощи, но спохватился: не догнать!

– Зайчик! – окликнул он и вытаращил глаза: заяц замер, поводя длинными ушами, а потом запрыгал в его сторону. Еще один прыжок, и пушистый комочек в. руках у неслыханно пораженного и чуть испуганного мальчика…

На гору Сан взбежал в один миг. Костер еще не погас, на оранжевых углях скакали голубые огоньки. Сан навалил сухих веток, и заплясало, загудело пламя.

Мальчик отстегнул от пояса металлическую пряжку и заточил ее на камне. Забыл он, что эта пряжка особенная, с ее помощью можно связаться с любой точкой земного шара. Сан воспользовался пряжкой как ножом, освежевал тушку и зажарил на костре.

Через час он спускался с горы – сытый и повеселевший.

– Сумасшедший заяц, – не переставал он удивляться.

Но тут вспомнился ему такой же удивительный лось, странные непуганые птицы, и в душу начало заползать темное беспокойство. Решив проверить смутную догадку, от которой вдруг заныло в груди, он стал подкрадываться к сосце: на ее нижней ветке вертелась белка. Рыжая непоседа взмахнула хвостом и затихла. Сан подошел и погладил хвост – пушистый и яркий, как огонь. В тот же миг, словно от ожога, отдернул руку и с криком бросился в сторону.

Он все понял! Звери и птицы потому так доверчивы, что привыкли видеть в человеке своего друга и защитника.

«Что я наделал, – в ужасе заметался Сан. – Зайчика съел… Своего младшего друга. Дикарь я. Дикарь!»

Чувствуя себя чуть ли не людоедом, Сан упал на траву.

Саня!

Ночь Сан провел на горе около костра. Спал плохо. Снились страшные сны: десятки, сотни зайцев доверчиво скакали перед Саном, а он хватал их и глотал живьем.

Мальчик вскрикивал, просыпался. Сунув в костер веток, снова засыпал. Проснулся с восходом солнца. Однако и оно мальчика сейчас не радовало.

Он спустился с горы и зашагал на восток. Шел без мыслей и без желаний, в смутном настроении. Давно кончилась чащоба, где Сан встретился с лосем. Открылась степь, окаймленная по горизонту лесистыми, горами. Недалеко справа кудрявилась березовая роща, наполненная птичьими звонами.

И вдруг Сан замер. Его встревожил топот и чей-то голос. Вскоре из-за рощи выскочила великолепная черная лошадь с белыми ниже колен ногами. У Сана от восхищения отвисла челюсть: лошадь мчалась легко и красиво, как на крыльях. Лошадь-птица! На ней, пригнувшись, сидела девочка лет двенадцати в коричневых шароварах и белой блузке, облаком вздувшейся на спине.

– Стой, Белоножка! Стой! – крикнула она и соскочила с лошади. – Ты откуда, мальчик?

Сан вздрогнул и завертел головой в поисках какого-нибудь укрытия.

– Ты чего испугался? Вот смешной!

Девочка внимательно вгляделась и радостно воскликнула:

– Так это же Саня! Санечка! Нашелся наконец! А как тебя искали! И где? В прериях и пампасах. А он здесь! – Девочка решительно схватила его за руку.- Идем! Ты, наверное, проголодался? Конечно, проголодался. Ну идем же! Белоножка, за мной!

Лошадь послушно пошла за девочкой. Да и Сан не мог устоять перед таким напором.

– Меня зовут Зина. Запомнил? Зина! А тебя как? – и рассмеялась. – Что это я? Ты же Саня!

Санечка! А еще ты похож на Буратино. Помнишь сказку про золотой ключик?

Она осмотрела его закопченный костюм, обгоревшие рукава. И таза ее засверкали восхищением.

– Дым! Как приятно пахнет от тебя дымом. Ночевал у костра? Завидую тебе!

Смеясь, беспрерывно задавая вопросы и сама же отвечая на них, Зина привела мальчика в березовую рощу. Спиной к ним на небольшой поляне сидел черноволосый с проседью человек. Рядом матово белел невысокий, почти вровень с травой, стол. Сан однажды уже видел подобный столик, сотканный из неведомых полей и умещающийся в свернутом состоянии в зажатом кулаке. На столе лежали какие-то яства, остро ударившие в нос, Сан проглотил слюну.

Человек обернулся и с удивлением взглянул на Сана.

– Знакомься, это Буратино, мальчик из сказки, – с серьезным видом представила Зина. – Да ты что, папа? Не узнаешь? Это же Саня!

– Саня? – человек улыбнулся и жестом пригласил мальчика присесть. – Ты неплохо осовременила ему имя. Саня! То есть Александр! – Он протянул руку. – Будем знакомы, тезка. Александр Грант. А это моя дочь. Придвигайся к столу, если есть хочешь.

– Если есть хочешь! – Зина в притворном возмущении всплеснула руками. – Да ты что, папа? Посмотри на него. Он голоден, как сто волков. Да он мою Белоножку съест!

У Сани оборвалось что-то в груди. Мигом вспомнился съеденный заяц. Мальчик вскочил на ноги, оглянулся по сторонам и тут же устыдился своего намерения бежать. Надо признаться во всем. Но как трудно это сделать! Саня сел на траву с опущенной головой. Лицо его жалко сморщилось, на глазах выступили слезы.

– Ты чем расстроен? – спросил Грант.

– Я… – начал Саня, но губы его задрожали, и он замолк.

– Что стряслось? Да говори же, – торопила Зина.

– А я… Я зайчика съел.

– Кого? – не понял Грант.

– Он сам виноват, – торопясь и запинаясь, рассказывал Саня о своем вчерашнем пиршестве. – Я только поманил его рукой, а он…

– Съел? Ну и что? – искренне изумился Грант. – Из-за этого так ужасно переживаешь?

Отец и дочь взглянули друг на друга и рассмеялись. Если отец смеялся чуточку нарочито, то Зина хохотала так безудержно и громко, что лошадь, щипавшая неподалеку траву, всхрапнула и посмотрела на свою хозяйку. На губах Сани робко проглянула улыбка. Вина его, видимо, не так уж велика…

– Видишь ли, Саня, – посерьезнев, стал объяснять Грант. – Сотни лет люди не охотятся на птиц и животных, не обижают их. Вот они и привыкли к человеку.

– Я понял, – смущенно улыбался Саня. – Еще вчера.

– Тогда давай завтракать.

Саня набросился на паштет. Приготовленный из искусственного мяса, он казался ему вкуснее и ароматнее вчерашней зайчатины.

Александр Грант воткнул в землю небольшой стержень с решетчатой антенной и пояснил Сане:

– Установлю связь с нашей квартирой. Пусть домашние посмотрят на нас, да и на тебя тоже.

– Весть о тебе тут же разнесется по всему миру, – смеялась Зина. – Ты же событие!

Зина рассказала, что живут они в Австралии, но в Сибири бывают часто. Папа ее – цветовод. Изучает сейчас высокогорную растительность Сибири, а потом будет разводить ее на Марсе.

– Здесь я подружилась с Белоножкой. Лесник разрешает мне кататься на ней. После завтрака я отведу ее в табун, и мы пойдем пешком.

Далеко на северо-западе взметнулся в небо ослепительный шар. Он повисел с минуту, меняя цвета, потом опустился и погас.

– Вот кто по-настоящему ходит пешком, – с завистью прошептала Зина. – Это они.

– Романтики, – усмехнулся Грант.

– Не смейся, папа. Оли молодцы.

Зина объяснила недоумевающему мальчику, что в их сторону из района Подкаменной Тунгуски идут сотрудники «Гелиоса» – космической лаборатории Солнца. По пути они запускают зонды, имитирующие своим излучением искусственное солнце. Его они собираются зажечь в Приполярье. В экспедиции в основном экологи и биологи, они изучают, какие излучения наиболее благоприятны для растительного и животного мира севера Сибири.

– Романтики, – еще раз усмехнулся Грант. – Выдумывают дополнительные трудности. Подражают экспедициям древних времен.

– Правильно делают, – возражала Зина, – Некоторые изнеженные любители природы путешествуют с целой свитой роботов. А они не такие! Все несут на своих плечах. Не признают никаких карманных летательных ма(шин, никакой техники, кроме видеоприемника и пульсатора для разжигания костров.

После завтрака Грант попросил Саню показать гору, на которой тот ночевал.

Шли медленно, останавливаясь чуть ли не у каждого цветка. Раскрыв рот, Саня с изумлением слушал Гранта. О любой; даже самой невзрачной травинке тот говорил с нежностью, рассказывал о ее жизни, полной удивительных приключений, о ее связи с земными ливнями и соками, с лучиками самой далекой звезды.

– Здорово? – шепнула Зина мальчику и с улыбкой показала на отца. – Смеется над романтиками. А сам кто?

Саня привел отца и дочь на «свою» гору. Грант нашел россыпь каких-то редких цветов и углубился в их изучение. Зина же бегала вокруг погасшего костра и ворошила угли. Потом, встав на колени, нюхала еще теплый пепел и завидовала Сане, проведшему ночь у «первобытного огня».

– Нам пора, Саня, – сказал Грант около полудня. – По пути доставим тебя домой. Ждут тебя.

Саня погрустнел. Жаль было расставаться с новыми друзьями, хотелось еще побыть в лесах, напоенных солнцем и птичьими песнями, побродить по полям.

Но Сане в этот день определенно везло. Под горой послышались голоса, и вскоре на плоскую вершину, раздвигая ветки кустарника, вышли странные молодые люди в болотных сапогах, с внушительными рюкзаками на спинах. Это и были сотрудники «Гелиоса».

– Ребята! – воскликнул кто-то из них. – Саня!

Молодые люди уже знали из последних известий, что мальчик из каменного века нашелся и что он где-то здесь. Они обступили Саню и, знакомясь, пожимали ему руку. Услышав, что отец с дочерью хотят доставить его домой, возмутились.

– Не отпустим! Вы отправляйтесь домой, а Саню оставьте. Он теперь наш!

Вершина с причудливыми каменными палатками понравилась сотрудникам «Гелиоса», и они решили устроить здесь привал.

Хозяйственные дела взяла в свои руки тонкая и хрупкая, но, видимо, с решительным характером девушка. Звали ее Анна-Луиза.

– Сегодня на первое у нас картофельный суп, – объявила она. – Нет только воды.

– Я знаю, где вода, – живо откликнулся Саня. – Под горой река.

– Идем туда вместе, – предложил Юджин Вест.

Это был самый молодой участник экспедиции, невысокий крепыш, с огромным рюкзаком на спине. Юджин подмигнул мальчику, и тот, догадавшись, помог снять ношу с крутых плеч. Из развязавшегося рюкзака посыпалась картошка. К удивлению Сани, в рюкзаке оказался самый простой сильно закопченный котел, набитый, к его еще большему удивлению, обыкновенными камнями.

– Для веса, – с усмешкой пояснил Юджин и кивнул в сторону своих спутников. – Это они придумали. Вот эти изверги.

Почему «изверги», Саня узнал по пути к реке.

– В лаборатории Солнца я работаю художником, – говорил Юджин. – Мое участие в экспедиции необязательно. Но меня нарочно взяли и заставили нести самые большие тяжести. Для моей же пользы, сказали они, чтобы воспитать у меня твердый характер и выбить лень.

Саня внимательно посмотрел на него и будто увидел перед собой старшего брата. Почти такой же крутой лоб, крепкий подбородок, твердые, ллужественные черты лица. Вот только какая-то изнеженность в глубине глаз…

– Так похож я на лентяя или нет?

– Не знаю, – замялся Саня.

– Эх ты, – Юджин потрепал мальчика по плечу и со вздохом добавил: – И ты, Брут!

Саня рассмеялся. Его развеселила не только шутка. Его радовало, что может вести разговор на равных. Он знает, кто такой Брут! Он знает многое из того, что знают его новые друзья.

На гору Юджин и Саня поднялись, окончательно подружившись. Весело переговариваясь, поставили котел с водой на землю. Потом огляделись, не понимая, почему их встретили хмурым молчанием.

– Что случилось? – спросил Юджин.

– Посмотрите eof на этого растяпу, – Анна-Луиза сурово кивнула в сторону рыжеволосого парня.

Тот сидел перед кучей сухого хвороста и держал в руках два камня. Виновато опустив го» лову, он внимательно и грустно рассматривал их.

– А что он натворил?

– Потерял где-то пульсатор. Теперь нечем разжечь костер. Не будет у нас горячего супа. Вообще ничего не будет.

Юджин смекнул, что дело не в пульсаторе, что вся эта сцена разыграна специально для Сани. С какой целью? Об этом Юджин тоже догадался.

– Ребята! – воскликнул он. – А что будем делать с раззявой?

– Бить, – послышался мрачный голос.

– Предложение толковое, – согласился Юджин, – Но смотрите! Он, кажется, сам пытается исправить свою оплошность.

Рыжеволосый сунул в хворост сухих листьев и старательно бил камнем о камень, пытаясь, видимо, высечь искру.

К нему подскочил Саня, понаблюдал и весело закричал:

– Не получится! Не получится! Разве так надо?

Мальчик взял из рук парня камень, осмотрел его и отбросил в сторону. Забраковал он и второй камень.

– Не все ли равно, какие они? – буркнул рыжеволосый.

– Молчал бы уж, – зашикали на него ребята, с внимательными лицами наблюдавшие за Саней.

А тот посмотрел вокруг и нашел камень, которым уже пользовался вчера.

– Медный колчедан, – определил кто-то не очень уверенно.

Саня отыскал второй камень и присел к куче хвороста. Рыжеволосый, неохотно уступая место, ворчал:

– Ничего не выйдет. У меня же не вышло. Но его оттеснили в сторону. Саня несильно стукнул камнем о камень. Веером брызнули искры и впились в сухой мох. Вот он слегка задымился, скакнули мелкие язычки пламени. Мальчик осторожно сунул желтые хвоинки. Молодые люди, боясь дохнуть на робкий огонек, помогали подкладывать сухие листья, тонкие былинки. Минуты через две уже пылал большой костер.

Сотрудники «Гелиоса», способные зажечь искусственное солнце, радовались огню, как дети.

– Молодец, Саня! Выручил! Качать Саню! Качать!

Радость мальчика перехлестывала через край: он оказался нужен людям! Если бы его попросили сейчас ради общего блага прыгнуть в огонь, он сделал бы это, не раздумывая.

Как знать, быть может, именно в эти минуты окончательно установились душевные связи с новыми для мальчика людьми, произошла та «нравственная состыковка» с эпохой, которой так длительно добивались воспитатели в «Хроносе», а Иван Яснов дома. Мальчик почувствовал, что стал равным членом общества. И даже имя у него чуточку другое: Сан превратился в Саню, в Александра.

Обед прошел очень весело. Рыжеволосый парень, переживавший свою неудачу, нерешительно топтался поодаль. В его адрес то и дело сыпались колкости и язвительные замечания. Наконец ему разрешили присесть к костру и отведать супа. К радости Сани, к концу обеда рыжеволосый был прощен окончательно.

После обеда Юджин Вест хотел было вздремнуть в тени под кустом, но его с хохотом вытащили оттуда.

– Не позволим! Мы будем отдыхать, а ты – работай!

Юджин недовольно пожал плечами и шепнул Сане:

– Говорил же тебе. Изверги!

Саня сочувственно улыбнулся. А Юджин вытащил из кармана куртки небольшой кубик, который стал развертываться в походный этюдник. К таким фокусам гравитехники Саня давно привык. Дальше он был вообще разочарован: оказывается, рисовали здесь не какими-нибудь цветными лучами,, а обыкновенной кисточкой.

Саня внимательно следил, как художник накладывал на холст обычные, светящиеся и объемные краски. Скалы и деревья получились как живые и даже красивее настоящих. Вот эта красивость, видимо, смущала Юджина. Он хмурился, исправлял отдельные детали и наконец проговорил:

– Не то.

Юджин нажал кнопку, и краски, как дождевые потоки на стеклах окна, заструились и поползли вниз. Холст очистился.. – Хочешь попробовать?

Саня, боясь опозориться, заколебался, хотя руки его так и тянулись к кисточке. Она напоминала расщепленную палочку, которой он пользовался когда-то.

– Для начала одной краской, хотя бы контуры, – уговаривал Юджин.

Саня закрыл глаза, вспоминая свой рисунок, оставшийся в далеком прошлом на берегу Большой реки. Предстала в его воображении и наездница Зина.

Он взял кисточку. Руки и пальцы, не натруженные грубой работой, оказались, к радости Сани, еще более ловкими, чем прежде. Они ничего не забыли! Уверенно и быстро мальчик восстановил на полотне свой любимый рисунок.

Сотрудники «Гелиоса» столпились за Саниной. спиной.

– Вот это да! – прошептал кто-то. – Не лошадь, а ветер!

Внутри Сани все пело. Но дальше его ждал конфуз: всадник получился никудышный.

– Поза напряженная, ноги слишком коротки и скрючены, – объяснял Юджин. – Нам с тобой еще надо учиться и учиться. Но глаз у тебя верный. Глаз художника. Хочешь, попросимся в ученики к Денису Кольцову?

Сане не раз показывали картины Дениса Кольцова – одного из старейших художников Солнечной системы. Учиться в его знаменитой «студии талантов» удавалось редким счастливцам.

– Примет, – подмигнул Юджин мальчику. – С тобой и меня примет. Учиться живописи можно, конечно, в художественной школе и даже дома. Но живое общение с таким талантом, как Денис Кольцов, совсем другое дело.

Через два дня на одной из лесных станций гравипланов молодые люди в последний раз поужинали у костра, а затем разлетелись по домам. От экспедиции в памяти у Сани остались запах костров, песни попутчиков, напоенные птичьими звонами леса. А в груди долго не угасало праздничное настроение.

В Байкалград Саня и Юджин прибыли глубоким вечером. Постояли и поговорили около Саниного дома. Потом Юджин спустился на эскалаторе вниз и растаял в темноте. Жил он в этом же городе на нижнем витке улицы.

Саня подошел к окну своей комнаты и остановился под тополем-великаном. В его многочисленных дуплах и гнездах еще возились и попискивали птицы, уютно устраиваясь на ночь. Уютом веяло и из комнаты. Саня увидел камин с тлеющими головешками, сидящего в кресле Афанасия с книгой и, улыбнувшись, почувствовал себя дома.

Однако в звездный кабинет мальчик вошел тихо и робко. Иван хмуро взглянул на него и проворчал:

– Явился…

В суровом голосе брата Саня уловил до того знакомые и добрые нотки, что на губах его проглянула улыбка. Но тут же погасла: Иван снова уставился в свой театральный космос. О мальчике он будто забыл.

Саня вздохнул и начал разглаживать одежду. Была она, увы, не только помята. Правая штанина разорвана, рукава обгорели. И вообще Саня выглядел не очень представительно. После, вчерашнего дня, когда он вместе со всеми продирался сквозь колючий болотистый кустарник, на лбу красовался синяк, а на правой щеке и подбородке тянулись царапины. На губах мальчика чернела сажа – час назад он ел у костра печеную картошку.

Иван снова обернулся, критическим взглядом смерил мальчика и мрачно поздравил:

– Отлично выглядишь! Любой разбойник позавидует.

Саня коротко хохотнул. Иван рассмеялся и, притянув мальчика за плечи, тепле» зашептал:

– Если надумаешь еще раз сбежать, прихвати и меня. Прогуляться хочу, засиделся я. Договорились?

– Договорились!

Однако времени для походов у Ивана не оставалось ни капельки. Да и Саню целиком захватила новая жизнь. В «Хроносе» его отпустили на каникулы, но мальчик часто бывал там и рассказывал Лиане Павловне о своих новых друзьях. С Юджином он слетал на Меркурий, осмотрел космическую лабораторию «Гелиоса». Вместе со школьниками-экскурсантами и уже знакомыми ему сотрудниками «Гелиоса» наблюдал в нейтринный телескоп фантастическую пляску огненного вещества внутри Солнца.

«Золотое кольцо»

– Слетаем в «Золотое кольцо»? – однажды предложил Юджин.

Саня знал – так называли гигантскую Солнечную галерею. Там было собрано лучшее, что создали художники за всю историю человечества.

«Золотое кольцо» – одно из красивейших сооружений века – висело над волнами Тихого океана южнее Гавайских островов. До них друзья долетели на быстрых гравипланах и увидели Солнечную галерею сверху. Огромное, диаметром в пять километров, кольцо, отлитое из материала золотистого цвета, разделялось серебряными ободками на секторы.

Юджин и Саня побывали сначала в секторе первобытного искусства. Мальчик с волнением рассматривал наскальные рисунки своих прежних современников. Рисунков Хромого Гуна, к своему огорчению, не нашел.

Отсюда друзья сразу, минуя другие отделы, перебрались в секторы гравитонного века. Юджин рассказывал:

– Быть навечно представленным в «Золотом кольце» для художника нашего века – большая честь. Такой чести трижды удостоился Денис Кольцов. Трижды!

Однако визит к трижды лауреату «Золотого кольца» Юджин откладывал. Чувствовалось, что он трусил,

– Выгнал меня из своей студии за лень, – вздыхая, говорил Юджин. – Ну какой же я лентяй? Трудился, как раб.

Наконец он собрался с духом и вместе с мальчиком предстал перед великим живописцем. Перед входом в студию еще раз напомнил:

– Кольцов, конечно, гигант, но свиреп невероятно!

Такие напутствия не очень воодушевляли Саню. Входя в куполообразную светлую комнату, он боялся увидеть сердитого великана с густыми насупленными бровями. И опасения его как будто сбывались.

Саня, открыв рот, немигающе глядел на сидящего в кресле пожилого человека с крупной головой, покрытой густой, как туча, шевелюрой и такими же густыми, опаленными сединой бровями. Почему-то вспомнилась недавно виденная гора Эверест… Но вот гора улыбнулась и жестом подозвала мальчика к себе.

– Покажи.

Саня робко протянул пластиковые свитки с рисунками. Кольцов развернул их, внимательно вгляделся, и на лице его появилась такая добродушная улыбка с веером морщинок вокруг глаз, что у Сани отлегло от сердца. Он же добрый!

– Рисовал раньше? Там, у себя? – спросил живописец и при этом ткнул пальцем вниз, словно в глубь веков. Мальчик кивнул. – Так что же ты молчал? Надо было давно ко мне!

Он взглянул на смиренно стоявшего поодаль Юджина, и глаза его насмешливо сощурились.

– А с тобой что делать, одареннейший байбак? Ладно, беру обоих, но учтите – искусство не забава, а тяжкий труд. Будете лениться, оба вылетите в два счета.

Саня занимался в самой младшей группе с десятью такими же, как он, мальчиками и девочками. Учитель был если не свиреп, как обещал Юджин, то требователен до беспощадности. Одни и те же наброски заставлял переделывать по многу раз.

Но Саня не жаловался. Для него наступила удивительная своей новизной пора. Все ностальгические зовы и муки древнего ветра забылись. Спал он теперь хорошо, а во сне ему снилось «Золотое кольцо». Он вставал с солнцем и с солнечным ощущением жизни. Выходил в сад, где перекликались птицы и сверкала роса, куда с Байкала проникали синие радостные ветры. Здесь мальчик старательно выполнял задания учителя, заканчивал наброски, начатые в студии.

Наступал яркий день, грохочущий красками и светом. Саня расставлял под тополем этюдник и старался перенести на полотно переливы этого света. В тайне от учителя он уже много дней работал над этюдом под названием «Поющая листва».

Когда этюд был готов, Саня отошел назад и остался доволен. Листья клена получились живыми, объемными. Они будто шевелились, стучали и звенели под ветром. Отдельные пронизанные солнцем листочки горели, как зеленые фонарики,

Мальчик показал этюд учителю. Услышал от него:

– Пестро, нарядно, крикливо. Злоупотребляешь объемными и светящимися красками. Но техника! Здесь ты обгоняешь своих сверстников.

Саня был рад и такой оценке. Если бы знал учитель, каких трудов стоило ему проникнуть в тайну и волшебство светящихся и объемных красок.

А время шло. Миновал август. Золотой птицей пролетела осень, отстучали листья по твердой земле. И к середине октября у Сани была готова почти настоящая картина «Осенний вальс». Мальчик задался дерзкой целью. Он хотел, чтобы картина звучала, чтобы в окружении осенней листвы слышалась мелодия грустного вальса.

Долго мучился Саня над своим первым полотном. Но картина оставалась немой. Осень была, а вальса – нет, не было.

Однако Ивану картина понравилась. «Творец», – с улыбкой подумал он, не придавая, впрочем, увлечению мальчика серьезного значения.

Не знал, ещё Иван, что увлечение Сани переходило в страсть, в одержимость искусством, что перед мальчиком загорелась жизненная цель – его Полярная звезда.

В конце ноября даже с тополя упали последние скрюченные листья. Работать здесь стало трудно. Мерзли руки. Начали порхать редкие сухие снежинки.

Иван с Афанасием в отсутствие мальчика несколько изменили внешний вид дома. Саня вернулся из «Хроноса» и увидел на крыше две смыкающиеся полусферы. Одна из них была прозрачной.

– Твоя мастерская, – пояснил Иван. – Идем, посмотрим.

По лестнице, которая находилась в Саниной комнате рядом с камином, братья поднялись наверх. Купол и стены непрозрачной полусферы были отделаны под ллалахит и мрамор. Здесь находились Санины эскизы, наброски, этюды. За бархатным занавесом стояло в подрамнике большое чистое полотно, – хоть сейчас принимайся писать картину.

Еще лучше была прозрачная полусфера, Органическое стекло защищало от холодного ветра и осадков, но пропускало солнечные лучи, звуки и даже запахи. Здесь художник мог чувствовать себя, как летом под открытым небом.

Саня носился по мастерской из конца в конец, из одной полусферы в другую. Остановился перед братом, но от радости долго не мог вымолвить ни слова.

– А название! – наконец воскликнул он. – Как мы ее назовем?

– Я уже придумал, – улыбался Иван. – Где писал картины твой самый первый учитель?

– Понял! Мы ее назовем пещерой Хромого Гуна!

Иван пригласил Дениса Кольцова, чтобы показать необычную мастерскую и заодно похвалиться первой Саниной картиной. «Пещера» великому живописцу понравилась, но «Осенний вальс» он разнес в пух и прах.

– Рисунок груб, композиция разваливается. А название!… Все здесь выдержано в духе этого названия. Краски по-прежнему ярки и аляповаты, Рано еще браться за такие полотна.

Увидев в мастерской бюст, он дал задание срисовать его карандашом.

– Не торопись. Приноси мне частями срисованное ухо, глаз, подбородок, а потом бюст целиком.

В студии занятия шли своим чередом: упражнения в композиции, рисунок с натуры, анатомия, свет, перспектива.

Дома, в «пещере Хромого Гуна», Саня проводил все свободные часы. С заходом солнца располагался в непрозрачной полусфере и под искусственным светом продолжал овладевать азбукой живописи. Глаз, например, он рисовал так старательно, что тот, казалось, как живой глядел на своего творца: дескать, молодец, Саня, продолжай в том же духе.

Иван видел, с каким ожесточением работал маленький брат. И это начало его тревожить. Однажды он ворвался в мастерскую, выхватил из рук мальчика набросок и изорвал его в клочья. Изображая гнев, Иван топал ногами и кричал:

– Это что? Средневековое аутодафе!? Самосожжение на костре вдохновения!? Не позволю! В добрые старые времена таких розгами пороли!

Афанасий испуганно вытягивался в струнку и держал руки по швам. Однако Сане ярость брата казалась такой добродушной, что губы его расплывались в неудержимой ухмылке.

Утихнув, Иван ворчливо закончил:

– Хватит. С завтрашнего дня будешь жить по моему расписанию.

С тех пор, прежде чем засесть за свои расчеты, Иван шумно влетал в святилище начинающего живописца и с порога кричал:

– Эй, фанатик! Кончай самоистязание. Отправляемся в тайгу, в дебри, в глухомань.

Не меньше двух часов проводили братья в заснеженной тайге, катались на лыжах. Иногда к ним присоединялись Антон и Юджин Вест. Тайга открывалась Сане с новой стороны. Опасаясь, что от громкого голоса с веток рухнут белые шапки, он как-то шепнул Юджину:

– Смотри, сказочный город…

В своей мастерской, опять в тайне от учителя, Саня начал писать большую картину под названием, увы, снова весьма банальным – «Зимняя сказка».

В конце зимы мальчик вспомнил о теплой Австралии, о живущей там Зине. Справочная служба дала ему адрес биолога Александра Гранта. Саня окутался облаком видеосвязи, назвал индекс. Когда облако рассеялось, мальчик решил, что по ошибке попал в какую-то оранжерею – так много было кругом невиданных цветов. Они росли на подоконниках, на полу, свисали с потолка.

Зину он тоже сначала не узнал. За оргафоном – овальным музыкальным инструментом – сидела незнакомая печальная девочка. И звуки, которые она извлекала из оргафона, были такими же задумчивыми и печальными.

Девочка подняла голову и обнаружила видеопосетителя.

– Зайчик! – вскочила она и завертелась вокруг возникшего из тумана мальчика. – Милый зайчик! Буратино! Какой ты умница, Саня, что догадался посетить нас.

«Вихрь», – улыбался Саня. Он рад был видеть прежнюю, ураганно-веселую Зину. Но вот она снова села за оргафон, чтобы по его просьбе сыграть ту же понравившуюся ему музыкальную пьесу. И снова Саня поразился. Зина ли это? Лицо девочки затуманилось, стало незнакомо-строгим и печальным. От грустных, скорбно-протяжных переливов у Сани тревожно и сладко защипало в груди. Взглянув на Саню, девочка рассмеялась.

– Нет, не буду для тебя играть. У тебя такой грустный вид. Лучше поговорим. Слышал? Это наш молодой композитор, известен пока на нашем континенте.

– А это? – Саня показал на потолок. – Как это они растут?

– Вниз головой? Это папа получил новый вид. Они растут во всех направлениях. Цветы пригодятся на космических объектах в условиях невесомости. Я тоже буду цветоводом. А ты?

– Художником, – сказал Саня и пригласил ее посмотреть картины. Но Зина не стала «включаться» в Санину комнату по видеооблаку. Она явилась лично.

Картины Зина одобрила, еще больше понравился ей камин. И уж в совершеннейший восторг привел ее Афанасий.

В тот день к нему пришел Спиридон – порученец одного из коллекционеров. По заданию своего хозяина он принес для обмена томик Лукреция. Обмен состоялся честь по чести. Однако Спиридон не удержался и, уходя, прихватил с полки еще одну книгу. Это заметил Афанасий и устроил шумную сцену.

– Что они там не поделили? – спросил Иван, входя к Сане.

Распахнулась дверь библиотеки.

– Какой позор! – вопил Афанасий, за шиворот вытаскивая оттуда Спиридона, – Стащил. Книгу стащил!

– Гнусная клевета! – возмущался Спиридон, высвобождаясь из цепких рук своего собрата. – Ничего я не брал.

– Как не брал? А это что? – Афанасий ловко запустил руку под комбинезон Спиридона. – Вот она!

– Не понимаю… Случайно попала туда, – глупо оправдывался Спиридон.

Афанасий в шею вытолкал проворовавшегося собрата и еще долго не мог угомониться.

Зина хохотала, глядя на Афанасия, кипевшего благородным негодованием. А Саня даже смеяться не мог от восхищения: порученец бесподобно копировал хозяина! В своем, бутафорском гневе он так же потрясал кулаками, топал ногами и кричал:

– Жулик! В добрые старые времена таких розгами пороли!

Иван сначала рассмеялся, а потом погрозил Афанасию пальцем: не передразкивай.

– Какой милый, – с завистью прошептала Зина и предложила братьям: – Давайте меняться роботами. У нас он тоже забавный. Н9 какой-то тихий. Вообразил себя поэтом и все время пишет стихи. Такие смешные и глупые стихи.

Нет, меняться Саня не хотел, К Афанасию он привязался. Тот даже помогал ему, вдохновляя, на все лады расхваливая начатую «Зимнюю сказку». Мальчик, конечно, понимал, что робот легко решает задачки, в искусстве же не смыслит и может лишь имитировать человеческие переживания прекрасного. Но Саня старался не думать об этом. Ему приятно было чувствовать за спиной доброжелательного зрителя. Афанасий, посматривая, как подвигается работа, то и дело восхищенно восклицал:

– Красиво!

К середине лета картина была готова, и Сане казалось, что Афанасий прав. Получилось и в самом деле красиво. Просто здорово получилось! На заснеженных кустах и деревьях блещут хрустали, а морозный воздух вышел таким ощутимым и стеклянно-прозрачным, что казалось, вот-вот зазвенит,

Саня пригласил учителя, с надеждой ожидая его оценки.

У Дениса Кольцова картина вызвала восторг. Но такой, что Саня готов был сквозь землю провалиться.

– Как красиво! Какая пышная, ослепительная красота! И название… Такое же яркое и оригинальное! – Увидев, что на глазах у Сани выступили слезы, Кольцов участливо добавил: – Прости, малыш. Ты же сам понимаешь, что это не красота, а красивость.

Саня кивнул. Сейчас он с беспощадной ясностью видел это.

– Твоя картина похожа на снимок. На голо-графический снимок. А в чем задача художника?

– Увидеть мир таким, каким его еще никто не видел.

– Вот и ищи свой взгляд на мирг воплощай свои настроения.

Саня потянулся к кнопке на краю мольберта. Если нажать ее, краски разбегутся по своим местам.

– Ни в коем случае! – остановил его Кольцов. – Картину не смывай, краски зафиксируй. Не обращай внимания на старого ворчуна. Картина хорошая. Да, да! Хорошая. Но только в техническом отношении. Мы ее сохраним в учебных целях. Пусть твои товарищи посмотрят, как надо владеть кистью.

Такая похвала уже не радовала Саню. Он и сам знал, что владеет кистью хорошо. Но от этого художниками не становятся.

Саня был так подавлен неудачей, что работа валилась у него из рук. Он все чаще покидал мастерскую и на «лебеде» отправлялся за город.

– Мечтатель, – подтрунивал над ним Иван. Ему становилось обидно, что Саня не зовет его с собой. Он к тому же опасался, что вновь проснется в мальчике тоска по родине, заговорит с прежней силой. Иван упускал из виду, что Сане с его неукрбтимой внутренней самостоятельностью обязательно надо было побыть одному и самому разобраться в своих чувствах.

Саня бродил по лесам и полям и размышлял: в чем же оно заключается – необычное, художническое видение мира?

«Ищи свои настроения и взгляды», – вспомнил Саня слова учителя. Легко сказать – ищи! Как будто настроения – это грибы…

Сравнение с грибами рассмешило мальчика, и он повеселел.

Однажды ранним утром он забрался в сосновый лес с небольшими поросшими вереском полянами и начал прислушиваться к музыке пробуждения. Полусумеречный лесной покой нарушался струнной перекличкой синиц, изредка вливались флейтовые посвисты иволги. А над всеми пернатыми оркестрантами царил барабанщик-дятел.

Но вот солнце коснулось макушек сосен.

Полумгла дрогнула и отступила. Й полилась другая, беззвучная музыка. Солнечные лучи сначала пробивались сквозь густые ветви острыми иголочками, тянулись по земле длинными сверкающими паутинками, а потом стали осторожно переливаться через кроны деревьев. Начался настоящий водопад света! Саня следил, как мягкий, скользящий свет нежно лепит объемы, создает перспективу и настроение…

Долго наблюдал художник игру солнечного луча. Неясные мысли бродили в его голове. Вдруг осененный внезапной догадкой, он вскочил на «лебедя», вернулся в мастерскую и набросал на полотне контуры композиции.

Картина настолько сложилась в воображении, что Саня начал писать ее с легкостью, удивившей его самого. Будто кто-то другой водил его кистью. Но легкость была кажущейся. Добиваясь отточенной чистоты мазка, одну и ту же деталь мальчик переделывал множество раз. Картина постепенно оживала, приобретала глубину и объем.

Саня трудился всю осень, зиму и весну. Работал в тайне от всех, даже от брата. Афанасию он запретил появляться в мастерской. Однажды тот все же проник в мастерскую и тихонько пристроился за спиной мальчика. Еще не разобравшись толком, что изображено на холсте, с восхищением прищелкнул языком:

– Красиво!

– Иди, иди! – смеялся Саня, выпроваживая Афанасия. – В живописи ты разбираешься еще меньше меня.

К середине лета, когда Сане исполнилось четырнадцать лет, картина была готова. Мальчик хотел назвать ее «Симфонией света». Но решив, что снова звучит это слишком красиво, оставил картину без названия.

Саня любовался своим полотном, и по спине его гуляли приятные мурашки. Однако что-то в картине смущало, даже тревожило. Но что – он так и не мог понять.

Наконец Саня решился показать свою работу брату и Денису Кольцову.

Иван долго смотрел на полотно, а потом чуть наклонился (мальчик почти догнал его ростом) и шепнул:

– Молодец! Это что-то настоящее.

Денис Кольцов взглянул на картину сначала с профессиональной точки зрения и увидел искусство контрастной светотени, выразительное и драматическое. Но – поразительное дело! – драма казалась такой веселой, что невольно вызывала улыбку. На холсте шла как будто непримиримая борьба. Ранние солнечные лучи острыми шпагами протыкали глубокую тень. Свет переливался через кроны деревьев и широкими сверкающими клинками рубил, рассекал уползающую в чащобу мглу. Но «и мгла не казалась олицетворением зла и поражения. Она весело сопротивлялась, охватывая клинки света своими щупальцами, сознавая, что, придет черед – и она снова вернется. И снова начнется борьба двух добрых стихий, одушевленных и почти разумных начал.

– Изумительно! – воскликнул старый учитель. – Ты открыл людям глаза! Я теперь по-иному смотрю на свет и тьму, вижу в них великую и живую тайну, которая вечно ускользает от нас. А какой заряд добра! Картина вся светится веселым лукавством… Как ее назовем? Назовем пока просто – «Свет и тьма». На ней, словно живые, борются боги света и тьмы.

«Боги! – У Сани мигом упало настроение. – Вот что смущало меня. Только не боги, а древние духи. Дикие суеверия колдунов!»

– Ты чем-то недоволен? – спросил учитель. – Или название не нравится?

– Название хорошее.

– И картина отличная! Я знал, что художник ты самобытный.

«Не самобытный, а первобытный», – хмуро думал Саня.

Оставшись один, он долго не отходил от холста. Учитель все же прав: картина уЙалась. Саня опять залюбовался игрой света на холсте и вдруг вспомнил закат в родной саванне, представил себя одетым в звериные шкуры и сидящим в сумерках на травянистом холме. В закатном пожарище он видел тогда пляску веселых и добрых духов огня.

Почти то же самое было и сейчас на холсте… Неприятно кольнули где-то читанные слова: «первобытный мифологизм».

«Нет, так не годится, – решил Саня. – Надо писать картины гравитонного века, а не каменного».

Он потянулся к кнопке на мольберте, чтобы смыть краски. Но, взглянув на полотно, отдернул руку. Уничтожать такую картину показалось святотатством.

Несколько дней боролся с собой мальчик и все-таки решился – нажал кнопку. Холст очистился.

Этот поступок вызвал у Дениса Кольцова неподдельный гнев.

– Варварство! – кричал он. – Истребление культурных ценностей! Вандализм!

Старый учитель дулся на Саню, как мальчишка, и несколько дней не разговаривал с ним. Саня тяжело переживал размолвку с учителем, но твердо стоял на своем: в творчестве не отставать от века! Писать, как все!

Недоволен был и старший брат.

– Зачем ты сделал это? – хмурясь, спросил Иван мальчика.

– На картине духи света и тьмы. А в действительности никаких духов нет.

– Ну и чудак же ты, Александр! – в сердцах воскликнул Иван. – И не духи на твоей картине, а душа природы светится. Вернее, светилась… Ох, поговорил бы я с тобой, но не хочется ссориться на прощание. Скоро мой «Призрак» будет готов к рейсу.

– Уже? – губы мальчика дрогнули.

– Уже, Саня, – Иван смягчился, глядя на погрустневшего брата. – Не переживай, ты ведь почти взрослый. Скоро я вернусь. А с тобой остаются друзья – Антон, Юджин, Зина и… Афанасий!

Иван рассмеялся, хотя ему тоже было невесело.

Месяц спустя на космодроме Ивана Яснова провожали самые близкие друзья и брат Александр.

После долгой разлуки

Четыре года спустя вернулся «Призрак». На космодроме среди встречающих Иван с трудом узнал младшего брата.

– Саня! Ты ли это? Ну, брат, и вымахал же! Он крепко обнял улыбающегося Саню…

В Байкалград братья прилетели ранним утром. Над знакомым водоемом еще стлался туман, роса осколками звезд блестела на траве. Цвела черемуха, тополь окутался, словно зеленым дымом, молодыми клейкими листьями и звенел весенними птичьими голосами. «Дома! – счастливо вздыхал Иван. – Наконец я дома!»

Стоявший у порога Афанасий отвесил замысловатый старинный реверанс, чуть не упав при этом, и напыщенно произнес:

– Рыцарю дальних странствий мой почтительный поклон.

– Ну и Афанасий! – рассмеялся Иван. – Где ты этого нахватался? Опять же в средневековых романах? Смотри, свихнешься на них.

Однако звездный кабинет порученец содержал в отличном состоянии. На столе лежала стопка добытых им редких книг. Среди них самым ценным приобретением была «Божественная комедия» Данте. Иван листал книгу, рассматривал старинные гравюры и улыбался. Потом посмотрел на Афанасия, строго спросил:

– Украл?

– Никак нет! – с достоинством ответил Афанасий и прищелкнул каблуками. – Обменял у библиофила из Варшавы.

После завтрака братья поднялись в мастерскую.

– Вижу, ты не сидел сложа руки, – одобрил Иван, разглядывая многочисленные этюды и картины. Особенно ему понравилась «Наездница».

– Кто это верхом на лихом коне? – заинтересовался он. – Узнал… Это же хохотунья Зина!

«Не такая уж хохотунья», – настроение у Сани упало. Он чувствовал, что всадница не получилась. Даже конь у него мыслящий. А психологический портрет человека – плоский, однозначный. Как ни бился художник, не удавалось ему передать текучесть, неуловимость Зининых настроений.

Временами – и это казалось Сане необъяснимым – девушка была веселой и грустной, доброй и гневной, нежной и строгой. И все это одновременно! Все это сливалось в ней в единое целое, как цвета в радуге или краски в закатном небе.

Почему и когда связал Саня ее облик с этими природными образами? Саня полагал, что так и должно быть, что так видят Зину все окружающие. Но Зина догадывалась: юноша влюблен в нее. Это льстило девушке, радовало ее и в то же время… забавляло! Она поддразнивала Саню, прикидываясь кроткой и нежной, как тихое сияние звездной ночи. И вдруг взрывалась звонким смехом, способным ужалить и не столь ранимое самолюбие, как у Сани. Тот видел, что девушка дурачится, но долго обижаться не мог и вновь смотрел на Зину с восхищением – так прекрасны были ее смеющиеся глаза, ее летящие чернью брови…

Иван решил устроить себе нечто вроде каникул и полностью доверился Сане, желавшему показать «космическому» брату «неведомую планету».

– Такой планеты ты не найдешь и за миллионы световых лет отсюда, – говорил Саня.

Однажды на гравиплане он доставил Ивана в густую рощу. Тот не знал даже, на каком они материке: юноша так зашторил кабину, что Иван не мог видеть проносившиеся внизу ландшафты. «Интригует», – подумал он о брате.

Иван вышел из рощи и очутился на берегу тихой реки. За ней открывались щемящие, повитые голубизной дали. Под косыми лучами восходящего солнца сверкали луга, в чистом небе и по реке плыли алые округлые облака.

– Куда же ты меня затащил? – воскликнул Иван. – В какую райскую страну?

– Догадайся. Может быть, тебе подскажет вот этот пока единственный в своем роде город? Он не висит на месте, а передвигается на волнах тяготения, как на морских волнах.

На аквамариновом горизонте меж кучевых белобоких облаков Иван разглядел уникальный город, издали похожий на старинный морской корабль с туго надутыми парусами-секторами и бушпритом-энергоприемником. Даже транспортные эстакады между секторами и зеленоватым корпусом тянулись наподобие мачт и такелажных снастей.

Иван морщил лоб: где он видел это чудо градостроительства?

– Вспомнил! Это же Рязань!

Почти каждый день прилетали братья в лесостепь, где шумели травы с медовыми и чайными запахами, где по синему горизонту плыл, соперничая белизной с облаками, многопарусный дивный город-бригантина с двухмиллионным экипажем. Они много ходили по лугам, отдыхали в прохладных рощах.

Иван с удивлением узнавал в младшем брате другого человека. От детской «первобытности», от угловатости подростка не осталось и следа. Перед ним был современный молодой человек, немного, правда, застенчивый и с далекой грустинкой в глазах, но с ясным и счастливым, «солнечным» ощущением жизни.

Однако что-то в нем осталось и от прежнего Сана. Что-то очень редкое и ценное, помогавшее ему видеть мир иначе, чем другие люди, – глубже, своеобразней, одухотворенней. «Мудрость двух эпох», – вспомнились Ивану слова психолога.

И слушать младшего брата было интересно. Было в его словах что-то свое, какие-то искорки и соки образной речи.

– Постой! – осенило Ивана. – Уж не пишешь ли ты стихи?

Саня смущенно признался: есть такой грех.

Однажды они долго, до хрипоты спорили об искусстве, о музыке. Иван был обескуражен и задет за живое: в этой области он ощутимо отстал от Сани.

Спор закончился весьма неожиданно. На весь этот день синоптики запланировали в среднерусской полосе сухую солнечную погоду, Но в их небесном механизме, в этом хитром переплетении силовых полей внезапно что-то разладилось. Какой-то циклон вырвался из-под контроля и пошел гулять по степи, как соловей-разбойник. Он свистел ливнями и встряхивал землю громами.

Братья вскочили на ноги и ошарашенно глядели на обступившую весь небосклон тучу, исчерканную ветвистыми молниями. Потом все поняли и расхохотались.

В разрывы туч глянуло солнце. Но ливень от этого только разъярился. Он гудел, барабанил по одежде и траве. Веселились и братья. Они скакали по лужам, как малыши. Взметывая брызги, что-то кричали друг другу, ничего не слыша из-за клекота воды и почти ничего не видя – все исчезло в серебряном кипении ливня.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Синоптики укротили циклон, усмиренная туча сконфуженно уползла за горизонт. И снова в небе – ни облачка. Один лишь город-бригантина сверкал в синеве своими парусами.

День этот надолго запомнился братьям…

В августе их походы прекратились. В «Космасе» – гигантском сооружении, за время отсутствия Ивана появившемся между Землей и Луной, – создали лабораторию искусственных коллапсаров, и Яснов стал ее руководителем. Дома он засиживался в своём «звездном кабинете» до глубокого вечера.

. Ивану его работа тоже приносила радость. Но брату своему он все же чуточку завидовал: Саня, на его взгляд, познал высшее счастье – счастье художественного творчества. И это, понимал он, еще не все, у Сани все впереди.

Иван не мог предположить, что скоро в их безоблачной жизни внезапно, как тогда в походе, появится туча. Только не будет она нести ни освежающих серебряных ливней, ни веселых, похохатывающих громов…

К осени Саня почти закончил небольшое полотно «Бригантина», где в необычном освещении изобразил город-парусник.

– Наконец-то! – радовался Денис Кольцов, посетивший мастерскую. – Наконец-то ты повернул от суховатого реализма к романтике. Сколько раз говорил тебе, что это – твоя стихия!

Ни старому учителю, ни брату невдомек было, что «суховатый реализм» – это раз и навсегда принятое решение Сани «не отставать от века» и писать картины, «как все».

Во второй полусфере мастерской Денис Кольцов увидел дымчатый занавес. За ним угадывалась какая-то картина.

– Новый пейзаж? – спросил он.

– Да.

– Пока секрет?

Саня кивнул и с грустью подумал, что секретом картина останется, видимо, навсегда. Секретом для всех, а для него самого – загадкой.

Работал он над ней уже два года. Работал упорно, не щадя себя и в то же время словно отдыхая над ней, отводя душу. Однажды – это случилось год назад – почувствовал, что картина ускользает из-под его власти, не подчиняется его разуму и воле. Она будто сама водила его кистью. Но самое удивительное: этот диктат воспринимался не как рабство, а как высшая свобода. Такую же раскованность Саня испытывал, когда писал «Свет и тьму». Вот это его и настораживало: нет ли здесь опять какого-нибудь «первобытного» подвоха?

В другом конце мастерской Иван и Денис Кольцов о чем-то тихо говорили. Саня прислушался.

– Мальчик, – для старого учителя юноша все еще оставался мальчиком, – неравнодушен к похвалам. Одобрение широкой публики пошло бы на пользу.

– А что если попробовать…

– Вот и я считаю, что пора выходить в большой мир. – Денис Кольцов обернулся к юноше. – Готовься, Саня, к выставке. Могут, конечно, и поругать. Но в люди выходить пора.

Выставка художников Азиатского континента открылась в Бомбее. Саня дважды побывал там и увидел немало хороших картин. Но и свои полотна, особенно «Наездницу» и пейзажи, считал достойными приза.

Засыпая накануне знаменательного дня – дня присуждения призов, Саня представлял, как его картины, одобренные в Бомбее, уже плывут на кораблях-выставках в Венецию – на выставку всемирную. А там глядишь… В разгулявшемся воображении возникло заветное «Золотое кольцо». Стать лауреатом «Золотого кольца»! Эта мысль показалась такой сумасбродной, что Саня рассмеялся. Заснул он с улыбкой, за выставку зональную он во всяком случае был спокоен.

Однако в день присуждения призов Саня был молчалив, на шутки брата отвечал неохотно. «Волнуется», – подумал Иван.

В полдень они сели перед экраном и подключились к Бомбею. На специальной платформе за круглым столом уже расположились члены жюри, накануне подробно обсудившие между собой все полотна.

Платформа переплывала из одного зала в другой, останавливаясь перед картинами, достойными внимания.

К удивлению Ивана Юджин Вест, работавший куда меньше Сани, получил почетный приз. Телезрителям показали этот приз – бюст Леонардо да Винчи, изготовленный из меркурита – редчайшего минерала, найденного пока лишь на Меркурии.

Саня повернулся к брату. «Ай да Юджин!» – говорил его взгляд. Но вот Саня снова взглянул на экран, и улыбка мигом сбежала с лица: платформа вплывала в зал, где находились его картины.

Члены жюри начали, казалось бы, с похвал, отметили зрелое мастерство молодого художника, его высокую технику. «Далась им эта техника», – с неудовольствием подумал Саня. Говорилось и о таланте, заметном в отдельных деталях. Но вот кто-то из членов жюри сказал: «Талант, закованный в цепи подражательности». Его поддержали, заговорили о вторичности не только в манере письма, но и в самом видении мира. И уж совсем холодом обдали чьи-то слова: «Заданность замысла, спокойствие дисциплинированного ремесла»… О чем еще говорилось? Саня плохо слышал и почти ничего не видел. Словно туман опустился на глаза, а уши заложило ватой. Понял лишь, что ни одна картина не удостоилась приза…

Саня побледнел, пальцы, вцепившиеся в под-. локотники кресла, вяло разжались.

– Крепись, малыш, – услышал он слова брата. – Еще ничего не потеряно. У тебя все впереди.

– Я что… Я ничего, – вяло отозвался Саня и ушел в свою комнату.

Как и раньше, в случае с красивенькой «Зимней сказкой», перед ним вдруг, в один миг, открылась беспощадная правда о своем творчестве. «Вторичность… цепи подражательности» – эти жестокие, но верные слова не выходили из головы.

Вспомнилось детство, когда он вот так же сидел перед камином и думал: «Зачем я здесь?» В душу снова заползала мысль о своей ненужности, «первобытности». Шесть лет он занимается живописью. А чего добился? Научился красиво, «технично» копировать натуру. Но с этим справится и Афанасий, если его поднатаскать в технике.

Правда, в мастерской за дымчатым покрывалом стоит еще одна картина, которую пока никто не видел. «И хорошо, что не видел», – подумал Саня. Сейчас она представилась ему не только странной, но и сумбурной. В лучшем случае – банальным пейзажем с претенциозным названием.

Утром Иван, взглянув на осунувшееся лицо брата, предложил:

– Ты пока отдохни от картин.

– Я к ним вообще больше не прикоснусь.

– То есть как это – не прикоснешься? Ты же художник по природе своей! Другое дело, что отдохнуть, конечно, надо. Давай-ка возобновим наши походы. Поговорим о живописи, о музыке, о стихах. Кстати, покажешь мне когда-нибудь хоть одно свое стихотворение?

Он взял неохотно протянутый Саней лист с чуть светящимися буквами, отпечатанными на светографе. Прочитал, подумал.

– Гм, мысль-то недурна, но… – Иван чуть замялся. – Но по форме стихи мне кажутся несколько старомодными. Они неплохо выглядели бы где-то в веке двадцатом, даже девятнадцатом…

– В моем веке, – Саня опустил голову. – В каменном.

– Брось-ка ты, Саня! – Иван рассердился не на шутку. – Тоже мне, экстремист нашелся! Или все или ничего! Или Цезарь или никто! А до Цезаря в живописи надо трудиться и трудиться. Искать себя, рвать цепи зависимости и подражательности. И не переживай так свою временную неудачу! У кого их не бывает? И стихи, конечно, пиши. Хотя, на мой взгляд, ты все-таки не поэт, а художник.

«Не поэт и не художник», – уныло думал Саня, оставшись один в своей комнате. Он сидел перед камином и бесцельно ворошил пылающие головешки. Лист с красиво напечатанными стихами бросил в огонь. «Вот и все. Вот так бы и с картинами…»

И вдруг холодным потом прошибло: он же хотел показать стихи Зине! Хвастать бездарными первобытными виршами?! От этой мысли Сане стало так стыдно, что он застонал. Собственная жизнь в этой эпохе показалась ему фактом не только ненужным, но и постыдным. Уйти, немедленно уйти от позора! Но куда? И тут мысль о небытии, об уходе из жизни ледяным ветром пронизала его.

Он смешон и первобытен! Его жизнь нелепа и постыдна в мире, где все заняты своим делом.

Всё ли? За эту мысль Саня поначалу ухватился, как утопающий за соломинку. Он вспомнил о так называемых «вечных» туристах… Не о тех, кто после трудов и напряженных творческих поисков уходил в леса и луга или совершал месячное турне по планетам Солнечной системы. Он вспомнил о других «туристах» и втором, обидном значении этого слова. Так называли людей, работавших от случая к случаю или вообще не работавших. Все свое время они проводили в развлечениях: путешествовали по континентам Земли, по городам Марса, Ганимеда, Венеры, охотились на искусственных зверей в густо разросшихся джунглях Луны. Такие люди не были особой обузой для общества, но частенько становились не очень привлекательными персонажами произведений искусства, особенно юмористических и сатирических телепредставлений.

Саня знал: как представитель далекой эпохи он мог бы стать пожизненным, «вечным» туристом, не вызывая обидных усмешек. К нему отнеслись бы с пониманием. Но жить «просто так», не отдавая себя людям? Жить впустую?… Этого Саня представить не мог. «Вечный» туризм представился ему засасывающей дырой, чёрной ямой, концом более жутким, чем смерть.

Утром после завтрака Саня сказал:

– Я побываю в «Хроносе».

– Конечно! – согласился Иван. – Посидишь у хроноэкрана, развлечешься.

Для сотрудников «Хроноса» Саня был желанным гостем. Они вместе сидели у хроноэкрана и наблюдали за жизнью в ареале, за перелетами птиц и поведением зверей. Обратно Саня прилетал к обеду или даже вечером.

Однажды он не вернулся домой и вечером. Это не обеспокоило Ивана. Однако вскоре из видеоблака возник Октавиан.

– Почему сегодня не отпустил к нам брата? Мы к нему уже привыкли.

– Как? – удивился Иван. – Он не был у вас? Где же он?

– Тогда, вероятно…

– Думаешь, сбежал? Опять сбежал? Другого объяснения друзья придумать не могли. Но где он на сей раз скрывался? На другой планете? Исключено. Об этом сразу стало бы известно: на межпланетных лайнерах велся строгий учет пассажиров…

«Полонез». Второй побег

Утром следующего дня Иван не находил себе места. Ожидая сообщений от поисковых групп, бесцельно бродил по саду, Прохладный сентябрьский ветер гнал по земле опавшие листья. «В ареале сейчас все наоборот, – подумал Иван, – По натуральному времени там начинается весна».

Мысль об ареале вызвала почему-то тоскливые предчувствия, и он поспешил покинуть сад. Зашел в Санину комнату. Но и она казалась пустой и холодной, несмотря на то, что увлекшийся Афанасий развел в камине слишком жаркий огонь.

Иван поднялся в мастерскую и от неожиданности замер. Среди вернувшихся с выставки картин было и давно уничтоженное Саней полотно «Свет и тьма». Мистика!

– Откуда это? – спросил он у Афанасия.

– Это я! – порученец хвастливо ткнул себя в грудь. – Я видел, как Саня собирался и долго не решался смыть краски, и раздобыл редкий аппарат – нейтронный молекулятор. С его помощью можно до последнего атома скопировать любую вещь.

– И ты успел снять молекулярную копию?! Молодец!

– Здесь есть еще одна картина, – сказал польщенный Афанасий. – Саня никого к ней не подпускал. Но я все же заглянул… Красиво! Показать?

Афанасий притронулся к стене, и дымчатый бархат покрывала заструился, поднялся вверх и растворился в потолке. Большое полотно открылось глазам Ивана.

Холмик на переднем плане, поросший овсюгом и клевером, был как будто знаком. Совсем недавно братья отдыхали здесь в тени редких берез, и за холмом плавал причудливый город-парусник… На картине города не было. С холма распахивалась странная, волнующая бесконечность. Современная среднерусская лесостепь как-то незаметно и плавно, окутываясь сиреневой дымкой, переходила в древнюю саванну с густыми травами и одиночными раскидистыми деревьями. Словно вся история открывалась перед Иваном, словно он видел мир глазами людей всех времен сразу. Саня запечатлел, конечно, всего лишь один миг. Но в этом миге ощущалось дыхание вечности.

– Удивительно, – шептал Иван, то отходя от полотна, то приближаясь.

Между тем его ждали вещи еще более удивительные. Сначала все на картине – травы, деревья, сам воздух – выглядело застывшим в немой печали. Но чем больше Иван всматривался, тем больше казалось, что пейзаж что-то говорит, что-то шепчет. Это ощущение исходило от шумящих трав и листьев, от таинственных перепадов света. Чудилось, что висит в небе жаворонок и сплетает серебристые узоры своих песен. И еще река… Ее ритмично чередующиеся извивы, усиливая впечатление бесконечности, навевали грустную протяжную песню о чем-то безвозвратно утерянном, оставшемся в глубине тысячелетий – в этой повитой синью дали.

Иван встряхнул головой, пытаясь избавиться от слухового наваждения. Потом закрыл глаза и попытался рассуждать трезво.

Своей необычностью и совершенством картина Сани создавала сильный и своеобразный эмоциональный настрой, воздействовала одновременно на центры зрительные и слуховые. Видимо, так. Но что ему послышалось? Один из старинных грустных вальсов?

Иван открыл глаза. И снова перед ним все заискрилось, наполнилось шелестом трав, напевами реки, музыкой степей. Нет, это не вальс. Тут что-то более глубокое и нежное, трогающее до глубины души, до слез. Но что?

И вдруг взгляд Ивана упал в затененный угол картины, где светилась подпись-намек, подпись-подсказка: «Полонез».

Верно! Как он мог забыть? В старину полонезы писали Чайковский, Шопен и многие другие. Но здесь слышался единственный в своем роде полонез, уже не одну сотню лет тревожащий души людей, – «Полонез» Огинского.

Иван глядел на картину и слышал бессмертную мелодию – невыразимо грустную и в то же время будто пронизанную солнцем и светлыми чувствами. В ней было все, что тревожило Саню: и тоска по утраченной родине, и радость приятия нового, и благоговение перед жизнью, и снова печаль,

– Или я совсем ничего не понимаю в искусстве, или это…

– Красиво! – торжественно возвестил Афанасий, закончив начатую Иваном фразу. При этом он поднял вверх указательный палец.

– Помалкивай, знаток, – усмехнулся Иван и бросился вниз.

В своем кабинете он окутался облаком связи и отыскал Дениса Кольцова. Тот отдыхал, сидя в глубоком кресле. Увидев гостя, он живо встал.

– Нашелся?

– Саня? Пока нет. Но я нашел нечто иное, удивительное. Очень прошу ко мне…

Старый художник проявил расторопность и минут через десять был в мастерской.

– Воскресла? – остановился он в изумлении перед полотном «Свет и тьма».

– Афанасий постарался. Он успел снять молекулярную копию. Но я не за этим звал. – Иван кивнул в сторону покрывала и сказал сияющему Афанасию: – Открой.

Признанный мастер, как и всегда в подобных случаях, взглянул на полотно как профессионал и холодный аналитик. Он говорил о таинственных ритмах света, о законах простоты и античного лаконизма форм. Это огорчило Ивана. «Я, видимо, ошибся в своей оценке», – додумал он.

Но Кольцов внезапно смолк. «Пробрало!» – торжествовал Иван. Глаза старого учителя изумленно расширились. Он наконец увидел картину и «услышал» ее, он видел полотно, где все трепетало и мерцало, воздух струился, а краски светились, взаимно проникали друг в друга и… говорили, пели, звучали.

Когда взгляд художника переместился в нижний угол, где чуть приметно светилась подпись, он прошептал:

– Верно. Поразительно верно…

Наконец он оторвался от полотна, повернулся к Ивану.

– Где мальчик? А ну, подай мне его сюда! Ах, да. Сбежал… Найти! Немедленно найти!

– Ищут, – улыбнулся Иван. – Найдется.

– Да ты понимаешь, что это такое? Редчайшее явление! Связать в одно целое живопись с музыкой, искусство пространственное с искусством временным удалось пока лишь одному Ришару. Но та картина и ее творец погибли во время извержения сверхвулкана…

«Полонез», а с ним «Свет и тьму», старый учитель решил взять с собой.

– Жюри еще не закончило работу, – пояснил он. – И мы вместе подумаем, что делать.

Этот грузный и обычно медлительный пожилой человек удивил Ивана своей напористостью и расторопностью. Вечером того же дня Ясное увидел его возникшим из облака связи.

– Удача! – улыбался Кольцов. – «Свет и тьма» уже в пути на всемирную выставку, а «Полонез» в виде исключения сразу отправляется в Солнечную галерею. Так что можешь поздравить Саню с почетнейшим званием лауреата «Золотого кольца».

Иван сдержанно поблагодарил. Тревожные мысли, далекой зарницей мелькнувшие еще утром, в саду, с новой силой завладели им. А тут еще Зина подлила масла в огонь. Едва успел Денис Кольцов «раствориться», как облако связи вновь заструилось.

– Я боюсь! – Зина едва сдерживала слезы. – Саня уже не мальчик, чтобы прятаться в лесу. Тут что-то другое…

Опасения Зины и недобрые предчувствия Ивана сбылись. Утром из облака связи явился Октавиан Красе,

– Саня… Его искали не там. Он прятался у нас, в «Хроносе», в металлических лесах энергосистемы.

– А сейчас?

– Сбежал… В полускафандре. К себе, в свою эпоху.

– Лечу к вам, – коротко бросил Иван.

Из «ласточки» он выжал предельную скорость и через семь минут был уже у хроноэкрана. Здесь собралось около десятка сотрудников «Хроноса».

– Скоро «Скала» реализуется на Горе Духов, – говорил Октавиан. – Хроношока у Сани не будет. Он ведь, абориген той эпохи.

– А если этот абориген появится в племени? – сказал кто-то из сотрудников. – Он же поднимет там переполох. Вся история племени пойдет кувырком.

– Саня все знает и понимает. Он не допустит этого, – возразил Иван.

Хроноглаз отфокусировался и нацелился на седловину Горы Духов. Кроны деревьев уже закутались в полупрозрачный весенний бархат, На гибких ветвях появились клейкие листья, слышался их влажный лепет. Стоило, казалось, протянуть руку, и пальцы коснутся верхушки ближней березы.

Между стволами виднелись ярко освещенные солнцем одиночные островерхие скалы, охваченные снизу зазеленевшей майской травой. Внезапно, как гриб с острой шляпкой, выросла из земли еще одна скала, ничем не отличавшаяся от своих сестер. Трещина на ее стене разошлась, оттуда, из капсулы времени, высунулась голова. Вернее, непрозрачный колпак полускафандра.

Секунду-другую Саня колебался, потом осторожно ступил на поляну перед «Скалой», откинул колпак, огляделся.

– А «Скалу» забыл закрыть, – прошептал кто-то.

– Он вернется, потому и не закрыл, – предположил Октавиан.

Надеждам этим как будто суждено было сбыться, Саня взглянул вверх и наверняка увидел «звездочку» – хроноглаз. На лице юноши отразилась растерянность. Тревожное мигание «звездочки» он, конечно же, понял как приказ вернуться. Не спуская с нее завороженного взгляда, Саня попятился, нащупал за спиной неровные края входа в «пещеру» и наполовину скрылся в ней. Еще полшага, и вход закроется, капсула автоматически начнет обратный бег во времени.

Затаив дыхание, все ждали этого полушага. Но Саня, в нерешительности постояв, вдруг кинулся прочь от «Скалы», ее зев остался открытым. Юноша миновал седловину и показался на другой, более высокой.вершине.

– Что он делает? – разволновался Октавиан. – Скоро на тропинке появится колдун. Он уже где-то у подножия. Они столкнутся!

Но Саня недаром провел много часов у хро-ноэкрана. Он запомнил, как будет протекать жизнь племени в близком будущем. Юноша остановился, накинул на голову колпак и свернул с тропинки.

Вскоре в пределах видимости хроноэкрана показался Ленивый Фао. Немощный и дряхлый, он заметно горбился, брел медленно и часто останавливался, чтобы перевести дыхание.

Склоны горы так густо поросли высоким кустарником, что трудно было сказать, наблюдает ли Саня за колдуном или спускается вниз.

Внимание сотрудников «Хроноса» было приковано сейчас к колдуну. Не заметил ли тот что-нибудь лобозрительное?

Включили боковой экран. На нем жила и шумела листвой та же Гора Духов, но зафиксированная в визуальном, наблюдаемом времени – времени, обращенном в будущее. «Раздвоения» событий никто не углядел. На обоих экранах Ленивый Фао вел себя одинаково. Он медленно приблизился к кострищу, потоптался, сел на камень, почесал спину о ствол березы. Потом разгреб угли и навалил на них сухих веток.

Загорелся костер, обдавая колдуна приятным жаром. Фао с наслаждением прислонился к березе и закрыл глаза.

– Так он продремлет часа полтора, – сказал Октавиан шепотом, словно опасаясь, что его услышит колдун.

– А Саня? – забеспокоился кто-то. – Где он?

Дремлющего колдуна оставили в покое. Хронрглаз фокусировался й поисках беглеца. Он то выхватывал отдельные холмы и ложбинки, когда видна была каждая травинка, то с трехкилометровой высоты осматривал весь ареал.

Лишь через час далеко в саванне отыскался Саня. Он вынырнул из густых трав и быстрым шагом приближался к озеру Круглому, к тому берегу, где почти восемь лет назад произошла его встреча с «колдуном Ваном». Берег этот был охвачен кустарником, над которым царственно высились два старых тополя. Свежие листья их шелестели от набегавшего ветра и серебрились под солнцем.

– Что он делает?! – встревожился Октавиан. – Ему несдобровать, скоро здесь появится носорог…

Иван уже догадывался, что делает Саня: он шел навстречу своей гибели. Никто не заметил, как побелели губы космопроходца. Никто не мог слышать его немых криков: «Остановись, Саня!… Вернись!…» Но тут же Иван с кривой усмешкой подумал, что похож на колдуна, произносящего бессмысленные заклинания. Остановить ход событий уже нельзя…

– Вот и носорог, – сказал кто-то. – Саня успеет укрыться в кустарнике, и носорог пройдет к водопою.

Однако Саня и не думал укрываться. Как только из-за холма выплыла горбатая спина, он сделал несколько шагов навстречу.

– Это же самоубийство! – воскликнул Октавиан.

Зверь на миг замер. Потом кинулся вперед, нацелив на юношу свой страшный рог, способный проткнуть ствол дуба.

В последний момент Саня, видимо, испугался. Он стремительно нырнул в кустарник. Но зверь не отставал. Его серая спина скрылась в высоком ивняке, ветви которого трещали и качались, как во время урагана.

– Только бы Саня успел залезть на дерево. Там он спасется… – услышал Иван чей-то напряженный голос.

Вскочить на тополь Саня, видимо, не успел, Из кустарника выбежал носорог. На своей бугристой морде он нес обмякшее в скафандре тело юноши.

– Убит, – глухо прошептал Октавиан. Носорог сбросил скафандр на землю, и тот почти скрылся в густой высокой траве. Но зверь не оставил его в покое. Кипя яростью и злобой, он начал топтать скафандр своими чудовищными лапами… Сознание Ивана на миг помутилось. Когда туман рассеялся, он заметил, что сотрудники «Хроноса» уже переместили хроноглаз на Гору Духов.

– События совпадают…

На хроноэкране и на боковом экране синхронно, в такт раскачивались под ветром макушки деревьев, с ветки на ветку перелетали те же птицы и пели одинаковыми голосами.

– Это сейчас совпадают, – проворчал Октавиан. – Но как поведет себя дальше наш колдун?

Ленивый Фао натурального, текущего времени.пока в точности повторял все движения Ленивого Фао с бокового экрана, где прокручивалась пленка, запечатлевшая события, какими они должны быть. Вот он встал и пошел к седловине горы в поисках топлива для костра. Наклоняясь, он на обоих экранах одинаково постанывал от болей в пояснице, подбирал те же сухие ветки.

– Сейчас он должен повернуть обратно, – сказал Иван, к которому вернулось обычное самообладание.

Ленивый Фао около кривой сосны остановился. На обоих экранах он стал поворачиваться. И вдруг началось расщепление событий. На боковом экране колдун, как и положено, шел обратно, а на хроноэкране застыл на месте, уставившись на «Скалу». Не сама скала привлекла его внимание, а глубокая пещера, заметно отличающаяся от обычных выемок. I

Октавиан забеспокоился.

– Прстоит да и вернется к костру, – убеждал егр Иван.

Однако колдун пошел в сторону, противоположную той, которая была предписана ему историей. Крадучись, он медленно приближался к «Скале». Вот он отшатнулся и выронил хворост. Постоял немного, испуганно озираясь по сторонам и принюхиваясь. Любопытство все же взяло верх. Он вошел, в «пещеру»… и вход за ним замкнулся. Биополе включило автоматику. «Скала» растаяла.

Октавиан, натыкаясь на кресла, бегал вдоль хроноэкрана и бормотал что-то нехорошее в адрес колдуна.

– Перестань суетиться!… Металлические нотки в голосе Ивана отрезвили «повелителя времени». Он остановился и воскликнул:

– Надо что-то делать!

– Сначала встретим гостя, а потом решим, что с ним делать, – спокойно сказал Иван. – С ним и с этой дыркой в истории.

У хроноэкрана остались лишь дежурные. Остальные через полминуты были уже ив двух холмах, имитирующих Гору Духов. Здесь находились и подоспевшие медицинские работники.

– Уверяю вас, – заявил один из них. – Колдун стар и немощен, он просто умрет в капсуле от потрясения и страха.

Он оказался прав. Из пучин времени выплыла «Скала», ее зев раскрылся, вывалилась груда грязных шкур. Медик повернул голову колдуна лицом кверху и наклонился. Бесцветные глаза Ленивого Фао, широко раскрытые от застывшего ужаса, немигающе глядели на яркое искусственное солнце «Хроноса».

– Мертв… Оживить не удастся.

– Но там… – Октавиан вновь засуетился. – Колдун должен работать там на историю еще три дня! И под конец спасти мальчика. Очень важного мальчика!

Октавиан вдруг остановился. В голову ему Пришла спасительная мысль.

– Иван! – воскликнул он, умоляюще глядя на своего друга. – Больше некому… Заменить колдуна больше некому!

– Понимаю, – усмехнулся Иван и подумал, что лучшей кандидатуры и в самом деле не найти. Он уже побывал в той эпохе, адаптировался, и хроношока не будет.

– Ты знаешь язык, – продолжал Октавиан. – Знаешь жизнь племени, обладаешь актерскими способностями. У тебя получится! А загримируем так, что сам себя не узнаешь. Времени для подготовки достаточно…

Времени однако оставалось не так уж много. К вечеру, еще засветло, Фао должен спуститься с горы и войти в стойбище.

А пока Гора Духов пустовала, Иван перед хроноэкраном готовился принять сан колдуна.

– Давай, Ваня! Спасай историю! – посмеивались гримеры.

На боковом экране не раз прокручивались кадры, показывающие, как в недалеком от натурального момента будущем должна протекать жизнь племени. Иван запоминал каждое слово, каждый жест Ленивого Фао, кое-что тут же отрепетировал.

Не успело весеннее солнце уйти за бескрайнее болото Урха, как на Горе Духов вновь бесшумно возникла «Скала». Створки ее разошлись, на землю каменного века ступил новый колдун.

Кряхтя и постанывая, лже-Фао нагнулся, подобрал хворост, оброненный прежним колдуном. С частыми передышками взобрался на вер-шину, где темнели каменные «духи Фао», оживил огонь под березой.

Новый колдун сел на камень, до блеска отполированный задом подлинного Фао, согрел руки над костром. Затем откинулся и, жмурясь от удовольствия, почесал спину о ствол березы. Усмехнувшись, взглянул вверх, как бы спрашивая: так ли? Сквозь зеленое кружево мелкой листвы разглядел «звездочку»-хроноглаз. Та спокойно и еле приметно светилась: так!

Ленивый Фао грелся около костра еще минут пятнадцать. В стойбище он вошел в точно определенное время, когда длинные вечерние тени растворялись в сгущающихся сумерках.

И вот прошли три дня – внешне бездеятельных, но мучительных, потребовавших от Ивана немалых нервных усилий. Подходит к концу и последняя ночь. Роль Ленивого Фао он исполнил, кажется, хорошо, без срывов и отклонений. Завтра старый колдун должен уйти из мира, утонуть в пенистом водовороте реки…

Иван взглянул на часы. Нет, не завтра, а уже сегодня. До рассвета осталось полчаса.

Утро выдалось тихое и безоблачное. Ленивый Фао выполз из землянки, когда Огненный Еж уже выкатился из-за дальних холмов и вовсю припекали землю горячими лучами. Добрые духи, говорили в такие дни старые люди, несут на своих крыльях тепло и удачу.

Удача и впрямь сопутствовала охотникам племени. В дальнем конце стойбища послышались крики, радостный детский визг. Подслеповато щуря глаза, Фао долго смотрел в ту сторону и наконец разобрал: охотники принесли из саванны тушу еще одного оленя. Тут же, у крайней землянки, разожгли костер.

С противоположного берега к костру торопился Гзум – тот самый «важный мальчик». Привычно и ловко хватаясь за высохшие, а в иных местах и полусгнившие сучья, он шел по бревну. На него из-под насупленных бровей посматривал лже-колдун, знавший наперед каждое движение мальчика.

Шагах в десяти от землянки колдуна кипел водоворот, грохотали камни. Здесь Гзум поскользнулся и упал. Одной рукой он успел ухватиться за ветку и, вереща от страха, пытался подтянуться к бревну. Но тугие спирали во ворота крутили его, тащили в глубину.

Толпившиеся у костра люди повернули головы в ту сторону, откуда сквозь шум воды прорывались отчаянные вопли. Один из охотников бросился на выручку. Но вряд ли успел бы он спасти мальчика. Было слишком далеко.

И тут Ленивый Фао удивил всех. Видимо, не совсем забыл он охотничью сноровку, не вся сила угасла в его мышцах. В три-четыре прыжка он подскочил к бревну, на четвереньках подполз к мальчику и схватил его за руку в тот миг, когда ветка обломилась.

Вытащив Гзума на бревно, Фао сердито заворчал и дал такого пинка, что мальчик перевернулся в воздухе и упал в неглубоком месте. Ленивый Фао спас Гзума, но сам не удержал. равновесия, покачнулся и грузно плюхнулся в воду. Рухнул без вскрика, без единого звука. Видимо, он потерял сознание. Еще какое-то мгновение сухие шкуры крутились на поверхности. Но вот и они, намокнув, скрылись в пенистых струях водоворота.

Снова в саванне

У самого дна Иван уцепился за каменистый выступ, нащупал в шкурах кислородную маску и натянул ее на лицо. Чтобы не всплыть на поверхность, сунул за пояс под шкуры увесистый камень.

Подгоняемый упругим течением, он наискось пополз по дну к другому берегу. Там, в излучине, образовался уютный заливчик со стоячей водой. С песчаного дна в бугорки вязкого ила Иван вошел с предосторожностями, побаиваясь водяных крыс и пиявок. Их здесь, к счастью, не оказалось.

Раздвинув головой слой ряски, Иван всплыл и очутился в тихой заводи с редкими кочками. На широких глянцевитых листьях кувшинок сидели любопытные лягушки и таращили на Ивана глаза. Иван замер и прислушался. Шуршали камыши. Подобравшись к самому краю зарослей, Иван осторожно раздвинул камыши и выглянул,

На противоположном берегу и на мосту стояли охотники и глядели в водоворот, поглотивший колдуна. Женщины и дети, крича и размахивая руками, бегали вдоль берега. Слов Иван разобрать не мог. Но все движения людей, все жесты были в точности такими, какими он не один раз видел их на хроноэкране.

Бывший колдун усмехнулся и поздравил себя с успешным завершением исторической миссии,

Теперь надо убраться подальше от стойбища, Иван нырнул. По дну зашагал на четвереньках.

Через полчаса он вышел на берег. Желая вытряхнуть воду из ушей и одновременно согреться, отчаянно запрыгал. Потом отжал шкуры, бороду и помчался к Горе Духов. Видели бы охотники, как лихо бегает воскресший колдун! Но людей поблизости не было и не могло быть.

На горе чуть дымилось вчерашнее кострище» Но разжигать огонь уже нельзя… Иван быстрым шагом направился к «Скале». Нажал кнопку и, не заходя в раскрывшуюся кабину, дотянулся до пульта, переключая капсулу на ручное управление. Теперь можно входить… Закрыв кабину, Яснов скинул амуницию колдуна – шкуры, ожерелье, амулеты. С трудом отодрал бороду, парик и биопластиковые наклейки раствором смыл грим. Голый сел в кресло и включил массаж,

Вокруг Ивана закружились вихри теплого, почти горячего воздуха. Сверху брызнул волновой душ, встряхивающий каждую клетку организма. Иван ворочался в кресле, вздыхая и постанывая от наслаждения. Не хватит, казалось, никаких сил вырваться из этих теплых объятий, из убаюкивающих волн. Но через минуту странник времени приказал себе: «Довольно нежиться». Он оделся в костюм, плотно облегающий тело, напялил комбинезон и вышел наружу.

С горы спускался уже давно знакомыми склонами, свободными от вереска и колючего шиповника. Наверх, в небо, старался не смотреть, знал, что в «Хроносе» с тревогой и недоумением следят за каждым его шагом.

Солнце все выше поднималось к зениту и уже припекало вовсю, почти по-летнему. От земли и сочных трав поднимались горячие испарения, дрожал воздух. Все реже слышались птичьи песни – саванна готовилась к полуденному зною.

Вспотевший от быстрой ходьбы Иван выбрался из низины с негустым ивняком и поднялся на сухой пригорок, чтобы передохнуть и осмотреться. И вздрогнул: совсем близко, в сотне шагов, увидел то самое место, где три дня назад буйствовал носорог. Страшась узнать правду, Иван медлил, стал думать почему-то о полускафандре, который был на Сане.

От полускафандра, конечно, мало что осталось. Он запрограммирован так, чтобы, лишившись биополя живого организма, быстро истлеть, распасться на составлявшие его элементы. Ничего, никаких следов будущего не должно сохраниться в древней степи. Но сам человеческий организм на это не запрограммирован…

Встряхнув головой, Иван побежал. Вот и та самая ложбинка, Раздвигая упругие стебли конопли, овсюга и других злаковых трав, внимательно всматривался под ноги. Вот один дотлевающий кусок полускафандра, в метре от него еще три клочка, а вот почти целиком сохранившийся пояс и… больше ничего! Как ни всматривался – вокруг ничего больше не было!

На Ивана вдруг нахлынуло такое облегчение, что, обессилев, он сел на траву: жив! Хруст, который он слышал с хроноэкрана, не был хрустом костей. Трещал каркас полускафандра.

Вслед за облегчением поднималось какое-то странное, радостно-мстительное чувство. Иван даже потер руки от злого удовольствия: ну, подожди, милый братишка, я тебе задам взбучку! Ты у меня попляшешь!

Оставалось лишь отыскать беглеца. Сначала Иван решил исследовать заросли ивняка и вербы. В плотную стену кустарника проник по следам носорога. Тот проложил здесь широкий коридор, кое-где сохранились наполненные водой вмятины от чудовищных лап. Особенно много следов вокруг тополя. Иван осмотрел его могучий старый ствол, покрытый многочисленными дуплами и наростами. По ним нетрудно добраться до ветвей даже в полускафандре, что и сделал, вероятно, Саня. Оттуда, как догадывался Иван, он и сбросил полускафандр на растерзание рассвирепевшему зверю. Сейчас там Сани, конечно, нет. На всякий случай Иван, глядя вверх, обошел вокруг дерева. Сквозь шелестящую листву пробивались тоненькие лезвия солнечных лучей, кое-где темнели гнезда с горластыми птенцами.

Из кустарника Иван вышел уже на другом берегу Круглого озера. И здесь ему сразу повезло: на небольшой песчаной отмели обнаружил рубчатые следы эйлоновых кед – мягкой, но прочной и обогревающей обуви космопроходцев. На Иване сейчас, под комбинезоном, были такие же кеды.

Следы вели в сторону Дубовой рощи, зеленевшей в полукилометре от озера. По характеру следов можно догадаться – Саня не шел, а бежал, стараясь поскорее проскочить открытое пространство и укрыться от всевидящего хроноглаза.

Роща – отличное укрытие от крупных хищников и людей, она опоясалась болотистыми низинами с труднопроходимым ельником и колючим кустарником. Восемь лет назад Иван уже бродил в этих зарослях, приходя в себя после хронршока. Но тогда царила осенняя тишина, а сейчас стоило Ивану войти, как встревоженные птицы подняли невообразимый гвалт.

Иван с трудом выбрался из цепких зарослей, миновал редкий сосняк и ступил на поляну с низкорослой травой и царственным дубом посередине. Взглянул вверх, ничего не заметил в зеленом океане листвы. Но Саня наверняка там: внизу еле приметные следы кед. Здесь же – сочные стебли, кучка продолговатых листьев какой-то съедобной травы. Иван пожевал их и ощутил приятно-кисловатый вкус. Щавель! «Роскошный обед, – усмехнулся он. – Этим, видно, и питался…»

Вверху послышался шорох листвы, треск сучьев. Иван отступил, спрятался за кустом. Из ветвей высунулись кеды, потом показался и Саня. Цепляясь за бугорчатые наросты, он спустился вниз и прислонился к стволу. Увидев выступившего из-за куста Ивана, вскрикнул:

– Брат! Ваня!

– Ну и отощал же ты, Александр, – вместо приветствия проворчал Иван и протянул Сане галету с тонизирующими веществами. – Сначала подкрепись, а потом уже я тебе устрою сцену под дубом!

Саня откусил большой кусок и попытался проглотить его целиком. Поперхнувшись, закашлялся.

– Не торопись!

Саня начал старательно пережевывать галету. На его исхудавших щеках задвигались желваки,

«Мальчишка. Совсем еще мальчишка!» – с остро кольнувшей жалостью подумал Иван. Однако чувства жалости и всепрощения считал пока неуместными. Когда младший брат проглотил последний кусок, Иван спросил, усмехнувшись:

– Хорошо здесь устроился? Как думаешь дальше жить-поживать?

– Не знаю… – Саня понурил голову. – Хотел погибнуть, чтобы все видели и не искали… А потом… Потом страшно стало. Не помню, как очутился на дереве. Вынырнул из скафандра… Видел, как носорог топчет его. Думал, что искать меня не станут. Все же видели сверху, как я погиб… Испугался, я в последний момент. Понимаешь? Испугался! – Глядя на старшего брата, тихо спросил: – Я трус?

– В основном ты дурак, – хмуро заверил Иван.

На губах Сани невольно дрогнула улыбка.

– Не улыбайся! – повысил голос Иван. – Вернемся, я уже ругать не буду. Бить буду! Вот только вернемся домой.

– Домой? – Мигом вспомнив, где он и почему здесь очутился, Саня в ужасе заметался по поляне. – Домой? Нет мне там места. Нигде нет!

– Прекрати истерику! Не суетись!

Голос Ивана зазвенел такой жесткой, сковывающей чужую волю силой, что Саня послушно сел на траву и потерянно смотрел на старшего брата. Таким он Ивана еще не видел. А тот сел напротив, с неприкрытой досадой заговорил:

– Ну и чудак же ты, Александр! Дома ему, видите ли, места нет. Доже мне – талант, одолеваемый комплексами неполноценности! Но о таланте позже. Сначала о трусости. Пожалуй, что и трус… Жалкий и постыдный! И вот почему.

Иван рассказал, как тяжело переживает его побег Зина.

– По-моему, она питает к тебе чувства более нежные, чем дружба. Да и ты, как я заметил, неравнодушен к ней. И вот этот галантный кавалер, – Иван усмехнулся, – вместо того, чтобы объясниться, трусливо сбежал. Позор!

Саня смутился и, желая переменить тему, спросил:

– А Юджин? Иван нахмурился.

– С Юджином ты поступил еще более безобразно. В твоем присутствии он. душевно подтягивался, старался не отставать, брал с твоего трудолюбия пример. А теперь… Он познакомился с людьми, ведущими рассеянный образ жизни, и уже отправился с ними в годовой туристский круиз.

– В годовой! – воскликнул Саня. – А потом… Потом в бессрочный!

В своем воображении он вдруг ярко, до мельчайших подробностей увидел уютный салон транспланетного лайнера. Увидел и Юджина, мягко развалившегося в кресле. Он ведет пустой разговор с попутчиками – «туристами» и предвкушает беззаботное времяпрепровождение в отелях Марса и Ганимеда, охотничьи приключения в джунглях Луны… Сане стало так обидно и страшно за своего друга, что он в волнении воскликнул:

– Так что же вы? Его же спасать надо!

– Надо, – согласился Иван. – А кто спасать будет? Я? Не имею с ним профессиональных контактов. Денис Кольцов? У того и своих забот хватает, да и стар он. Своим лучшим другом Юджин считал тебя. И этот лучший друг предал его. Да, да! Не смотри на меня испуганно. Ты трус и предатель, сбежавший от своих обязанностей перед друзьями!

Иван понимал, что, пожалуй, хватил через край. Но остановиться уже не мог и с каким-то мстительным наслаждением («Так тебе!» – ду-мал он) бил по самому обостренному чувству Сани – чувству долга. Словами «эгоизм», «трусость», «обязанность», «долг» он буквально хлестал Саню, щеки которого покраснели, как от пощечин. Саня затравленно, со слезами на глазах смотрел на старшего брата.

«Кажется, хватит», – смягчился Иван и уже другим тоном продолжал:

– Наконец, о главном. О долге перед всеми людьми. Талант твой – не только твоя собственность, это достояние всего общества, воспитавшего тебя. А у тебя редкий талант, в чем никто не сомневается, кроме самого художника. Доказательства? Да хотя бы успех картины «Свет и тьма» на всемирной выставке!

– «Свет и тьма»! – изумился Саня. – На выставке в Венеции! Но откуда она взялась?

– Афанасий успел снять молекулярную копию…, Как видишь, даже он оказался умнее тебя! Он же показал твою лучшую картину. Ты почему скрывал «Полонез»? Ах, не придавал значения! Считал непонятной!… Да в уме ли ты? Знаешь ли, какое впечатление она произвела на Дениса Кольцова, на живописцев, на весь художественный совет? В порядке редкого исключения она сразу же представлена в Солнечную галерею, в «Золотое кольцо». Ты – лауреат «Золотого кольца»!

На лице Сани изумление сменилось недоверием, с засиявшими глазами он тихо спросил:

– Это правда?

– Не знал, что меня лгуном считаешь…

Саня вскочил и заметался, забегал по поляне, от переполнявших его чувств не в состоянии вымолвить ни слова.

– Да я еще не такие картины напишу!

– Это где же? – насмешливо спросил Иван и кивнул в сторону дуба. – Там, что ли? В логове из дубовых листьев? Уютное местечко. Самое подходящее для лауреата!

На иронические выпады брата Саня, казалось, не обращал больше никакого внимания.

– Я понял свою ошибку! – восклицал он. – Понял, может быть, только сейчас! Сдерживал себя, топтал свое я… Писал, как все…

– Невероятно! – Иван театрально всплеснул руками. – Поумнел! Надо же – поумнел!

Лишь короткая улыбка мелькнула на губах Сани.

– Я задумал еще одну картину, – возбужденно говорил он. – Будет называться «Тревога»…

– Ладно, Саня. О картинах поговорим в другом месте. Мы и так загостились. Идем, нас там ждут, – Иван показал пальцем в небо. – А то, может, передумаешь? Останешься?

– Не ехидничай! – рассмеялся Саня. – У тебя сегодня что-то плохо получается. Идем!

Братья зашагали в сторону Круглого озера. Прокладывая дорогу, впереди шел Иван. В густом, ощетинившемся колючками кустарнике ему пришлось накинуть на голову прозрачный гермошлем. Легко одетому Сане пришлось бы совсем худо, если бы не брат.

На опушке Саня, обладавший более тонким слухом, предостерегающе поднял палец.

– Слышишь топот? Это табун лошадей. В этом году они поздно вернулись с юга.,

– Нам нельзя туда, – тихо сказал Иван.

– Пойдем левее. Там никого не спугнем…

Дорога оказалась не из приятных. Братья обходили наполненные водой ямы и овраги. Перед болотистой низиной остановились.

– Я-то пройду в комбинезоне, – сказал Иван. – А тебя придется посадить на плечи. Превращусь в Урха – доброго духа болот.

– Добрых Урхов не бывает, – весело возразил Саня.

За болотом до самой Горы Духов простиралась сравнительно сухая равнина с шелковистой травой, редкими рощицами и одиночными деревьями. В тени шумного, говорливого под ветром тополя братья на минуту задержались. Сзади доносился еле слышный плеск воды, всхрапывание лошадей.

– Саванна оживает, – вполголоса говорил Саня. – Скоро вернутся бизоны. У охотников будет богатая добыча.

Через полчаса, уже километрах в двух от Горы Духоё, Иван и Саня разговаривали во весь голос, громко смеялись, подталкивали друг друга. Догадывались, что хроноглаз сейчас должен отчаянно мигать, призывая к порядку разгулявшихся странников времени. Но вот братья подняли головы. Искорка хроноглаза горела тихо, спокойно и как будто даже приветливо. Окта-виан, видимо, доволен был исходом вылазки Ивана и смотрел на неуместные шалости братьев снисходительно.

– Слушай, Урх! – с улыбкой спросил Саня. – Нет ли у тебя за пазухой еще одной галеты?

– Проголодался? – весело откликнулся Иван. – Есть у меня за пазухой галета. Но мы ее поделим пополам. Я ведь тоже наголодался, пока был…

Чуть было не сказал – «колдуном», но спохватился. «Еще переживать будет! Из-за него же я подвергся этому испытанию. Пусть потом узнает…»

Братья сели на сухой пригорок, Спугнув стайку гревшихся на солнце мышей. Поели. Саня, поглядывая на Гору. Духов, сказал:

– Опустела гора. Все же жаль старого колдуна. Кто бы мог подумать, что Ленивый Фао способен на такую прыть? Он пожертвовал собой, спасая Гзума!

«Знал бы ты, кто был Ленивым Фао!» – усмехнулся Иван, а вслух отметил:

– А ты, оказывается, неплохо изучил ход событий, прежде чем улепетнуть сюда!

Саванна, милая сердцу Сани родная степь незаметно меняла свой лик. Только что она знойно дремала. Недвижные травы источали горячие ароматы, с басовитым гулом переплывали с цветка на цветок шмели, упоенно трещали кузнечики. И вдруг/насекомые, мгновенно исчезнув куда-то, притихли. С легким вздохом шевельнулись верхушки трав, поднялся упругий ветер, и саванна зашелестела, заколыхалась зелеными валами.

– Гроза, – прошептал Саня. – Скоро будет майская гроза.

Наслаждаясь прохладой, Иван закрыл глаза. Шум трав, плескавшихся у подножия холма, показался ему гулом морского прибоя. Вспомнив, какую неизъяснимо-пугающую, мучительную власть имел ветер над Саней, он открыл веки и осторожно скосил глаза на брата. Но нет, не муку выражало его лицо, а радость. Однако странную, задумчиво-печальную и даже горькую радость.

«Эолова арфа», – подумал Иван. Ветер, догадывался он, проникает в глубь души брата, шевеля ее самые затаенные и нежные струны.

– Хорошо здесь, – шумно вздохнул он. – Но нам пора.

Саня послушно шел рядом с братом. Был он задумчив и малоразговорчив. На горе, уже вблизи «Скалы», смущенно признался:

– Одно меня сильно беспокоит. Как люди посмотрят на мой нелепый побег?

– Чудак же ты все-таки! – хмуро бросил Иван, вызвав на губах Сани улыбку. – Закрой глаза и представь, как встретят тебя. Представил? И что же подсказывает тебе твое тощенькое воображение? Да все только рады будут! Никто не осудит тебя не только словом, но и в мыслях своих!

– Все же постоим еще немного, – попросил Саня и показал на. сухую сосну, одиноко стоявшую метрах в двадцати от горы. – Посмотрим.

– Посмотрим,…согласился Иван.

Незаметно подкралась лохматая черная туча, обложила все небо. Стало темно, как в сумерках, и очень тихо. Дождя все не было.

В туче сверкнула кривая, как ятаган, упругая молния и с треском впилась в сосну, в ее давно пожелтевшие ветви. Ствол дерева медленно обволакивался спиральками дыма. И вдруг она вспыхнула, как факел, разбрызгивая искры и горящие ветки. Послышался гул пламени, на притихших холмах и низко висевшей туче заплясали отсветы.

– Здорово! – шепнул Саня. – Прощальная иллюминация…

Но вот по листьям берез защелкали крупные, ртутно тяжелые капли дождя, и братья укрылись в распахнувшемся зеве кабины. «Скала» вновь закрылась и растаяла.

Ветер тысячелетий

На другой день после возвращения братьев Юджин,. моментально сбежавший с Ганимеда, взял Саню на Меркурий. Там под исполинским куполом, защищавшим от испепеляющих лучей близкого Солнца, шло строительство нового комплекса института «Гелиос», Саня помогал Юджину в планировке садов и парков, в художественном оформлении интерьеров жилых помещений и лабораторий. Новая работа увлекала. Однако вскоре Саня почувствовал такую тоску по Земле, по ее тихим зорям и шумным ветрам, что Юджин сжалился и отпустил друга.

А на Земле – учеба в «Хроносе», встречи с Денисом Кольцовым в студии.

Но больше всего Сане нравились вечера дома. За ужином братья обменивались новостями, спорили, подтрунивали друг над другом и сообща – над Афанасием. Тот не оставался в долгу: научился отвечать обидчикам вычитанными где-то колкостями и афоризмами. Получалось иногда довольно метко, но чаще всего невпопад.

После ужина Саня с полчаса простаивал за спиной брата в звездном кабинете. Потом поднимался наверх, нажимом кнопки убирал прозрачный купол своей мастерской, и та превращалась в веранду. За перилами ее шелестели верхушки деревьев сада, а с высоты открывались прибайкальские дали. Саня садился за стол и вызывал светокнигу. Читая, то и дело посматривал на горизонт. В один из вечеров дождался своего часа – на западе развертывался изумительный по красоте закат.

«Начинается, – с неудовольствием подумал в тот вечер Иван, – Заснет теперь под утро». Но вмешиваться Иван не стал.

В творческой жизни Сани наступал один из редких моментов. Закат для молодого художника был не только праздником освобожденных красок. Сюда, на веранду, вместе с ветрами и гаснущими лучами солнца врывалось дыхание ушедших веков…

Солнце, покрываясь тускнеющей окалиной, уходило в туман, за зубчатую стену леса. Уходил вместе с ним и Саня, уходил в дальние времена. Странные образы и видения проносились перед ним.

Зябко поеживаясь от ночной прохлады, Саня убегал под другой, непрозрачный купол мастерской. Включив свет и приплясывая от нетерпения, хватался за кисть. Как изобразить на холсте небывалую игру красок и обрывки видений, только что обнаруженных им в пурпуре вечерней зари? Как воплотить в самой современной картине дыхание угасших, как закат, веков?

Решение пришло неожиданно, после того, как Саня совершил две прогулки в одиночестве, что, кстати, весьма не понравилось старшему брату.

– Мечтатель, – иронизировал Иван. – Эолова арфа…

К стыду своему, он завидовал Сане. У того трудно было провести грань между творчеством и жизнью» Саня, казалось бы, просто жил, жил – как все, а в лесу и в поле – просто отдыхал. Он бродил по лугам, и голова у него кружилась от шалфейных, медовых, чайных запахов и… от наплыва невиданных образов и замыслов.

Однажды Сане показалось, что из зыбкого строя видений, из этой радужной пены тумана выплывает нечто доселе невиданное, такое, чего не выразить ни рисунком, ни формой, ни словом, а можно лишь намекнуть звуком, неясной музыкой. И что-то внешнее, степное служило это у толчком и началом. Но что? Не запахи же? И вдруг, вздрогнув, понял: ветер!

Саня садился на пригорок спиной к городу-паруснику и смотрел, как травы, набегая друг на друга, катились шелковистыми валами. Потом закрывал глаза и слушал. Если раньше ветер терзал его душу, то сейчас он нес отраду. Но странную, мучительно-сладкую, творчески ненасытную отраду. Чувство более властное, чем тоска по родине, овладевало им – тоска по прекрасному, ностальгия по невиданной красоте.

В песнях ветра Саня слышал теперь не только шорохи родной саванны, но и гул всех отшумевших веков – звон мечей в битве на Каталаунских полях, топот конницы Буденного и многое, многое другое, И что-то.значительное, емкое, огромное вставало перед ним. Это огромное хотелось воплотить в одном образе, в одной картине и назвать ее… «Ветер времени»!

Саня даже вскочил на ноги от волнения, от предчувствия нового, неслыханного замысла.

Домой он вернулся счастливо оживленным. Но Иван встретил его мрачным молчанием: обижался на то, что не приглашает с собой, не делится настроениями и мыслями.

Саня видел, что старший брат понемногу становится знаменитым «колючим Иваном». Юноша знал, брат будет долго дуться на него, иронизировать, сыпать язвительными замечаниями.

«Еж», – улыбался Саня. Желая загладить свою вину, он через несколько дней за завтраком позвал брата в поле, в пампасы гравитонного века.

– Некогда, – угрюмо отговаривался Иван.

– Ты не разгибаешь спины над своими вычислениями, – не отставал Саня и в отместку за прежние колкости съязвил: – В математической пустыне ты высох и скрючился, как знак интеграла.

– Не остри, – отмахивался Иван, но в конце концов сдался. – Разве что посмотреть твои пампасы…

Братья отправились в путь и через час приземлились на пригорке, где их обступили Зина, Юджин, Денис Кольцов и его шумные ученики. В первые минуты Иван не успел как следует оглядеться. Но вот Саня отвел его в сторону и показал рукой: смотри.

Давным-давно, когда еще не знали синтеза белка, здесь, видимо, волнами колыхалась пшеница. А сейчас – безбрежное холмистое море васильков с белопенными, как буруны, островками ромашек. Вдали, заштрихованные знойным маревом, голубели рощи.

– Ну как? – спросил Саня.

Иван хмуро взглянул на расстилающиеся дали.

– Красиво, как сказал бы наш Афанасий.

– Не туда смотришь! – рассмеялся Саня. – Взгляни сначала налево, на юг, а потом направо.

Слева парил город Калуга. Он сливался с окружающим пейзажем, придавая ему странное очарование. Справа, далеко на севере, высился еще один город. Чудо гравитехники, он походил на исполинскую триумфальную арку, сотканную из мерцающего света. «Москва! – сообразил Иван и, взглянув на вольно раскинувшиеся внизу луга и рощи, внутренне согласился с Саней: – И в самом деле пампасы гравитонного века…»

– Самое замечательное в том, – говорил Саня, словно угадав мысли брата, – что вся гра-витехника естественно, не нарушая гармонии, вписывается в древние степи и леса. Москва меж грозовых туч, наверное, не отличается от редкого по красоте погодного явления, она и сейчас смотрится, как радуга на картине Куинджи. Или взгляни в небо! Не сразу скажешь, летят ли там настоящие, живые лебеди или это группа отдыхающих на летательных аппаратах. Вот эту естественность и гармонию нашего века я хочу показать в новой картине. А назову ее…

Саня вдруг замолк, осененный какой-то догадкой. Потом, размахивая руками, заговорил с возрастающим воодушевлением.

– Нашел!… Я нашел зримую основу для будущей картины! На полотне, предположим, ты увидишь всего лишь вот эту степь. В ней то солнце печет, то гуляют веселые грозы и свистящие ливни…

– Изящно говоришь, – съехидничал Иван. – Красиво!

– Не перебивай и не язви, – рассмеялся Саня. – Да, ты увидишь природу, не подавленную человеком, а эстетически им облагороженную, Все эти «лебеди», летящие в чистом небе, города-парусники и семицветные радуги будут ее t естественным, гармоничным продолжением. Но это лишь видимая, зримая основа картины. Главное в ней – ветер, его многозвучная музыка. Как передать ее? Еще не знаю. Скорее всего, через особое настроение зрителя. Он должен услышать в ветре дыхание отшумевших веков – голоса рабов, строящих Парфенон, звон битвы на Каталаунских полях, скрип скифских повозок… Труд и жертвы предков лежат в фундаменте нашего века. Пампасы гравитонного века – это венец предшествующей истории. Зритель должен почувствовать это. Он будет видеть на картине свои города-радуги и нетронутые луга, а слышать во всем этом – песни древнего ветра, дующего из-за горизонта, и гул тысячелетий…

После обеда Иван наблюдал, как действует «полевой филиал» студии Кольцова. По заданию учителя художники рисовали портрет Зины.

«До чего хитер», – восхищался Иван Кольцовым, выбравшим в натурщицы именно Зину. Посмеиваясь над художниками, она смотрела на них с забавными ужимками. Потом становилась серьезной, долго и задумчиво глядела в степь, грусть затуманивала ее лицо. Но печаль исчезала, и легкая улыбка трогала ее губы. Вот и попробуй тут уловить отблески чувств и переливы настроений!

Художники хмурились и, вытирая пот со лба, поругивали Зину, уверяли, что натурщица из нее никудышная. На это старый учитель с усмешкой возражал, что никудышных натурщиц не бывает, а бывают никудышные художники.

Иван улыбнулся и, понаблюдав немного за работой Сани, решил прогуляться.

Переходя вброд речку, заметил поодаль широкую излучину. Там величаво плавали гигантские птицы-«лебеди». Увидев человека, они дружно повернули головы в ожидании команды.

На другом берегу Иван выбрался из зарослей черемухи и зашагал в синие васильковые просторы. Шел долго, ни о чем не думая, прислушиваясь к шорохам трав и пению жаворонков. На одном из холмов обернулся и увидел, что художники разбрелись кто куда.

Далеко в стороне Иван заметил белокурую голову брата. Саня шел и, наверное, размышлял над своей будущей картиной.

И снова Ивана кольнула легкая зависть: Саня погружался в свою сладкую творческую жизнь. Иван, впрочем, тут же одернул себя: сладкую?! Нет, милый братишка, сладенькой жизни не жди! Впереди у тебя радость и горе, взлеты и падения. Ведь счастье – в том числе и счастье творчества – вовсе не в моментальном исполнении любого желания, любого замысла. Как ни парадоксально, но счастье – это мука, постоянное недовольство собой, и вечная тревога.

Иван накинул на нос пенсне-бинокуляр, чтобы разглядеть лицо брата. Саня шагал в степь, где пели птицы, где между облаками неугасимой радугой светился город. Он шел и улыбался… Его волосы развевались, под ногами качались и шумели травы – древние и вечно юные травы… Иван мысленно попытался проникнуть в его Душевный мир, сжиться с его чувствами и переживаниями. Сейчас Саня, наверное, слушал. Только слушал… И, наверное, нечто далекое, радостное и мучительное теснило ему грудь, сжимало сердце – ветер тысячелетий пел в его ушах…