Узнай меня

Глава 9. Михаил

Она — Маугли? Или у нее просто атрофировано чувство стыда и размыты границы допустимого?

Просто так мыться абсолютно голой, глядя в упор на мужика, с которым не просто едва знакома, а который еще меньше суток назад чуть ее не убил — для нее норма? Кажется, больших психов, чем она, я за всю свою жизнь еще не встречал.

Помывшись и собрав влагу со стройного тела так, будто у нас тут с ней свиданка, блондинка надела обычное бельё. С пистолетом почти не расставалась. Ровно так же, как не прекращала смотреть на меня в упор.

Девчонка вышла из ванной комнаты и вернулась через несколько секунд с аптечкой в руке, оставила её у края раковины и, положив рядом с ней пистолет, сорвала с раны пластырь, который после контакта с водой и так держался на честном слове.

Во время всех манипуляций с раной девчонка не пикнула, не поморщилась — только шумно дышала носом или иногда вовсе задерживала дыхание.

Интересно, откуда такая подготовка?

Мои руки, скованные наручниками за спиной, так и рвались в бой. Мне было дано сотни возможностей для того, чтобы обезвредить блондинку, наступить берцем ей на голову и выдавить из нее нужную информацию. Но рациональная часть моего сознания понимала, что нужно ждать. С такой железобетонной сучьей натурой и несгибаемостью эта девчонка не расскажет мне ничего, даже если я буду изощренно ее пытать.

Нужно просто еще немного подождать. Пока не прошло даже суток с момента моего «угона» ею. Наверняка, ублюдок Луневича уже ищет свою сучку и, возможно, тоже жаждет мести.

А пока можно безнаказанно и без зазрений совести смотреть на стройную девчонку, кожа которой казалась настолько светлой, будто никогда не видела солнца. Тонкие руки, как я теперь точно знал, только с виду казались слабыми и хрупкими. Удар эта стерва держать умеет. В ней слишком много дерзости и силы для кукольной внешности. Даже в обманчиво наивных голубых глазах можно было отчетливо прочитать один большой «иди нахуй!».

Закончив с оказанием медицинской помощи самой себе, девчонка свернула аптечку и, прихватив ее и пистолет, вышла из ванной комнаты. Прислушался к тому, что она будет делать дальше.

Замок рюкзака, шуршание тканей, тяжелый вздох, зевание. Шуршание пакета, звон посуды, удар лезвия ножа о разделочную доску. Аппетитный запах, от которого желудок свело болезненным спазмом.

Она реально готовит? Даже не знаю, что из этого выбивает почву из-под ног больше — тот факт, что она свободно чувствует себя голой рядом с потенциальным убийцей или то обстоятельство, что совершенно спокойно готовит, будто у нее обычный скучный выходной.

Снова тихий звон посуды, чайник закипел и выключился. На пороге появилась блондинка, которая прикрыла нижнее белье и белую кожу свободной мужской футболкой и шортами. В руках её были большая тарелка и кружка с чаем.

Войдя в ванную комнату, девчонка ногой опустила крышку унитаза и села на нее. Кружку с горячим чаем оставила у края раковины. С невозмутимым лицом перемешала бурду из яиц, колбасы и помидоров в тарелке. Подцепила немного этого месива на кончик вилки и поднесла к моим губам.

— Какого хрена ты делаешь? — отстранился я и хмуро посмотрела на блондинку, лицо которой не выражало ничего. Только тонкая светлая бровка слегка дернулась вверх.

— Прививаю тебе стокгольмский синдром. Разве не видно?

— Стокгольмский синдром? И на что ты рассчитываешь?

— Хочу, чтобы к моменту, когда (или если) меня поймают и предъявят обвинения о твоем похищении, ты настолько проникся мной и своими чувствами ко мне, что не смог бы допустить надо мной суда и следствия.

— Да? — всмотрелся в её лицо.

Меланхолично-скучающее выражение красноречиво говорило о том, что шуткой её слова не являлись.

— Да, — кивнула она плавно. — А теперь жри.

В губы мягко, но настойчиво уперлась вилка с яичницей.

— Ложечку за маму, — давила блондинка. — Не хочешь ложечку в рот, будет ножичек в печень. Жуй.

Отвернулся. Хрена с два я стану жрать с ее руки, да еще и в толчке.

— Не отравлено, — сказала девчонка и в качестве доказательства съела то, что было на вилке. — Хотя, повар из меня не очень, так что вполне возможно, что нам с тобой минут через сорок придётся драться за унитаз. Точно не будешь кушать?

Кушать?! Она приставила к моей башке ствол, затем упаковала в багажник, а сейчас удерживает в заложниках на стуле в толчке и говорит милым голоском такое уютно-бытовое слова — «кушать»? И плевать, что я сам позволил ей, всё это с собой сделать, но играть после всего случившегося заботливую хозяюшка — верх лицемерия и психической нестабильности.

— Ты реально считаешь нормальным — кормить своего пленника? — спросил я у блондинки, которая как ни в чем не бывало ела.

— А как я должна себя с тобой вести? — резко вскинула она голову и посмотрела прямо в глаза. Тон её оказался неожиданно холодным. — Раз в три дня поить водой из унитаза? Или, может, паяльник тебе в жопу вставить? Как? Это только ты и подобные тебе уроды можете издеваться над беззащитным человеком, который не в силах оказать никакого сопротивления. Глумиться, насмехаться, втаптывать лицом в грязь и находить это забавным. Хочешь так?

Её трясло. Голубые глаза приглушенного оттенка вдруг стали яркими и смотрела на меня с такой ненавистью и отвращением, что стало не по себе.

— Тебя когда-то пытали? Издевались? — чуть сощурился я, глядя в ее глаза-блюдца.

— Не твоего ума дело, — бросила она резко. — Ты жрать будешь или нет?

— А если нет? Что тогда придёт на смену стокгольмскому синдрому?

— Тогда… — возвела она взгляд к потолку. Задумавшись, облизала пухлые мягкие губы, сверкнув ровным рядом белых зубов. — Тогда придёт нежный наивный цветок.

— Цветок?

— Угу, — кивнула девчонка и поставила тарелку к себе на колени. Опустила голову, шумно вдохнула и медленно выдохнула. Подняла на меня лицо, от вида которого я растерялся. Крупные слёзы катились по её щекам, нижняя губа дрожала, а в ярких глазах плескался такой страх и отчаяние, что на долю секунды даже мне стало ее жалко. — Эти люди… — начала она говорить, всхлипывая. — …Я не знаю, кто они… Они… Они расстреляли мой дом… А потом, когда поняли, что не убили меня, взяли с собой и увезли куда-то… Они держали меня силой… Наручниками… Издевались… били… Я пережила ужасное…

Чем больше она говорила, тем сильнее текли слезы по ее щекам, и даже я начинал верить всему тому, что она тут несла.

— Как-то так, дедуль, — вздохнула она буднично и утерла слёзы краем футболки. — Как думаешь, кому из нас поверят? М? У меня как раз есть синяки по всему телу, дом разнесен в щепки, даже колотая рана в боку имеется, и плакать я, как видишь, умею отменно. А у тебя что? Всплакнешь?

— Ты точно ебанутая.

— Ну, так что? Стокгольмский синдром — и мы расходимся, или я безупречно отыгрываю свою роль в полиции? — снова поднесла к моим губам вилку с яичницей.

— Есть ещё третий вариант, девочка.

— Какой же, дедуль?

— Я стреляю в твою башку, и моя жизнь налаживается.

— Да? И чем ты будешь в меня стрелять? Харизмой? Обаянием? Сексуальным прищуром? Всё! Стой! Остановись! — застонала она. Раздвинула ноги и прижала пальцы к промежности поверх ткани шортов. — Кажется, ты добился своего. Я теку. Правда, не уверена, что это кровь. Но можешь дождаться месячных, если тебе принципиально видеть мою кровь.

— Ты можешь заткнуться?

— Я не общалась с живым человеком хренову тучу лет. Дай выговориться.

— Сходи в соседний домик.

— Зачем? Я уже нашла себе компанию, которой, если надоест, можно рот заклеить скотчем, — снова вилка оказалась у моих губ. — Ешь, пока горячо, и я пойду спать.

— Я же сказал, что не стану есть с твоей руки.

— Ну, и хрен с тобой, золотая рыбка, — фыркнула она и резко встала. Остановилась у выхода из ванной комнаты. — Решишь лакать из унитаза, делай это тише. У меня очень чуткий сон.

Стиснул зубы, закрыл глаза и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Желание придушить её здесь и сейчас застилало здравый смысл, который упорно пытался держать на плаву мысль о том, что мне нужно немного потерпеть и дождаться момента, когда к её спасение подключится тот, кто действительно заслуживает быть мной убитым.