Редактор буржуазной печати
Исполнявший обязанности главного редактора газеты "Бреслауер нойесте нахрихтен" Курт Петцольд, которому я рассказал о своем увольнении из судебных органов Пруссии ввиду материальных затруднений, пригласил меня выпить с ним по бокалу вина и не спеша обсудить все проблемы. Он рассказал мне об изменении политического климата в редакции. Его собственное положение осложнилось, поскольку многие редакторы держали нос по ветру и все больше ориентировались на фашистскую партию, и он уже не может говорить в редакции то, что думает. Он обещал мне, что постарается добиться для меня поначалу места помощника редактора.
Петцольд не поддерживал "Харцбургский фронт" и являлся решительным противником Гитлера. Ему было явно нелегко вопреки своим убеждениям выть с волками по-волчьи, чтобы не потерять место и профессию. Свои надежды он возлагал на то, что рано или поздно вмешается рейхсвер, чтобы не допустить прихода Гитлера к власти.
Мой вопрос он решил быстро. Уже через несколько дней я был принят на должность помощника редактора с окладом 165 марок. Вначале я работал во внешнеполитической редакции. Здесь я прежде всего научился быстро править текст и тому, как с помощью ножниц и клея из сообщений различных немецких и иностранных информационных агентств можно слепить "собственный" информационный материал. К этому следует добавить придумывание интригующих читателей заголовков.
Я все более сосредоточивал свое внимание на вопросах экономики. Это давало мне также возможность устанавливать во многих отношениях интересные связи с банковскими и промышленными кругами, что укрепляло мое положение в редакции и, следовательно, служило интересам партии. Благодаря серии статей о создававшейся тогда системе военизированной трудовой повинности мне удалось обеспечить прочный контакт с комендатурой рейхсвера в Бреслау. По моей просьбе компетентные господа из рейхсвера объяснили мне, сколь важная роль отводится этой системе в деле перехода от 100-тысячной кадровой армии к созданию сильной массовой армии. Корректный учет рекомендаций рейхсвера в статьях для "Бреслауер нойесте нахрихтен" открыл мне двери для дальнейших запросов и бесед в армии.
После 30 января 1933 года, когда германская крупная буржуазия сделала Гитлера рейхсканцлером, капиталистические газетные концерны поспешили "унифицировать" свои редакции, приобщив их к установившей свое господство фашистской идеологии и выбросив на улицу, наряду с подозревавшимися в марксизме, редакторов еврейского происхождения. У нас таким образом был уволен заведующий отделом экономики Эренхауз. У меня установились с ним хорошие деловые отношения, и он знал, что я - противник фашизма. Очевидно, поэтому перед своим уходом он предложил передать мне - поначалу на время руководство отделом экономики. Теперь мне в качестве руководителя и единственного редактора экономического раздела газеты приходилось ежедневно делать две-три газетных страницы по вопросам экономики. Относительно подготовки еще одной-полутора страниц, где публиковались биржевые курсы и новости биржи, уже давно существовала договоренность с одним специалистом-биржевиком. Собственные репортеры и постоянные авторы были только в некоторых разделах газеты. Наконец, я использовал и то, что наряду с солидными экономическими подразделениями в крупных немецких и международных информационных агентствах имелось несколько журналистских бюро, которые, будучи в определенной мере зависимыми от промышленных объединений, обрабатывали также и специальную международную прессу.
Между прочим, у меня имелась возможность помещать в экономическом разделе "Бреслауер нойесте нахрихтен" довольно объективную информацию об экономическом развитии Советского Союза. Как раз тогда в Советском Союзе был досрочно, в четыре с небольшим года, выполнен первый пятилетний план, который ранее в капиталистическом мире подвергался насмешкам и характеризовался как несбыточная фантазия. Началась работа над выполнением второй пятилетки.
У буржуазии промышленно развитых капиталистических государств росла потребность в информации. "Красная торговля угрожает!" - так называлась книга американского публициста Кникербокера о первом пятилетнем плане, которая быстро стала бестселлером международного масштаба. Свою вторую книгу, которая снова имела успех, он озаглавил "Красная торговля завлекает!". Капиталистические журналистские и информационные агентства были вынуждены уже писать о развитии и планировании советского народного хозяйства более реально и подробно. Я использовал эту тенденцию, не вызывая к себе политических подозрений.
Массовый террор и пропаганда войны
Господствующие классы Германии сделали Гитлера рейхсканцлером, отдав в его руки немецкое государство, все инструменты власти. Фашистский террор приобрел невиданный размах. Организованный Герингом и Геббельсом поджог рейхстага должен был послужить оправданием массовых арестов и убийств, запрета на профессии десяткам тысяч людей самых различных специальностей, оправданием создания адских камер пыток и концлагерей. Коричневая фашистская чума стремилась изолировать и физически уничтожить коммунистов и прогрессивных социал-демократов, профсоюзных деятелей, демократов и гуманистов. Уже на первом этапе гитлеровского господства были убиты, изувечены, замучены в концлагерях и тюрьмах или вынуждены эмигрировать десятки тысяч лучших сынов и дочерей немецкого народа. Все это сопровождалось небывало жестоким преследованием евреев, показавшим, на что были способны коричневые властители. И когда штурмовики, а затем и рекруты вермахта заводили песню о "дряблости" мира, который "бросала в дрожь" приближавшаяся "великая война", каждому немцу, собственно, должно было стать ясным, что затевали фашисты и к чему они вели ставшую нацистской Германию. "Мы будем идти маршем, пока не превратим все в развалины, ибо сегодня в наших руках Германия, а завтра будет весь мир". Более определенно сказать о своих намерениях фашисты просто не могли.
Утрата связи с партией
В конце февраля или в первой половине марта 1933 года у меня состоялась последняя встреча со связным окружкома партии. Он сообщил мне об аресте многих членов партии и о бесчеловечных пытках, которым их подвергли. Уже провалилось два состава окружкома КПГ Бреслау, его члены были арестованы или убиты. Возможно, что фашистам удалось внедрить в партийный аппарат своего провокатора.
Вскоре после этой встречи неподалеку от оперного театра Бреслау я увидел людей в арестантской одежде, которых охраняли вооруженные штурмовики. Они подметали улицу. Вдруг в человеке, который толкал впереди себя тачку с мусором, я узнал Вернера. Он также узнал меня, но не подал и виду. Мы незаметно обменялись приветственными взглядами. Я ничем не мог помочь ему. Больше я его не видел. Провод, связывавший меня с партией, продолжавшей теперь борьбу в глубоком подполье, был порван.
10 апреля 1933 года фашисты фальсифицировали день международной борьбы пролетариата - 1 Мая, заменив его "днем национального труда", для чего приняли соответствующий закон. Эта демагогия должна была сбить с толку рабочих относительно антинародной сущности фашизма. И правление Всегерманского объединения профсоюзов призвало членов профсоюзов к участию в фашистском первомайском празднике. На одной из самых оживленных улиц Бреслау я видел колонну демонстрантов. Более 100 тысяч человек шли под флагом со свастикой и фашистскими лозунгами, часть из них явно делала это по принуждению. Среди демонстрантов - множество рабочих! Я был удручен.
В редакции мне поручили написать восторженную статью очевидца. По указанию Геббельса все газеты должны были посвятить майской демонстрации и торжествам целые страницы. Я вежливо, но твердо отказался участвовать в этой затее.
На следующий день я получил от руководства редакции указание как можно быстрее отправиться к дому профсоюзов Бреслау. О происходивших там событиях я должен был написать репортаж.
Улица была оцеплена штурмовиками, которые не пустили меня к дому. Но я все же видел, как вооруженные штурмовики силой заняли здание. Из дома с поднятыми руками выходили профсоюзные работники, их ударами загоняли на стоявшие наготове грузовики, среди них имелись тяжелораненые, а несколько человек было убито. Нападения на профсоюзные учреждения произошли в тот день по всей Германии. Нацисты конфисковали многомиллионную кассу профсоюзов, арестовали и насильственно увезли множество их функционеров. Собственность разгромленной организации рабочих передали в распоряжение основанной через несколько дней фашистской организации "Германский трудовой фронт". Мой отчет обо всем этом был признан абсолютно негодным.
Спустя примерно две недели руководство издательством и я получили из Берлина сообщение, что за марксистские взгляды я вычеркнут из "списков немецких редакторов". От издательства, которое не могло больше пользоваться моими услугами, я получил уведомление об увольнении. В нем говорилось о якобы согласованном со мной условии, что я могу быть уволен с предупреждением за три месяца, - в действительности мне этого не полагалось. Такое уведомление я воспринял как дружественный жест со стороны директора издательства Тугендхата, который также оказался в "черном списке" ввиду своего еврейского происхождения. Во всяком случае, жалованье за три месяца мне пригодилось.
Форма и содержание сообщения о том, что моя фамилия вычеркнута из списка журналистов, дали мне основание предполагать, что против меня не имелось какого-то конкретного изобличающего материала. И я решил закинуть удочку. Я написал протест, сославшись на свое хорошее сотрудничество с кругами промышленников и рейхсвера, и потребовал сообщить мне фамилию и адрес доносчика или доносчиков, чтобы возбудить против них судебное дело. Тут мне также помог неожиданный забавный случай.
Как было сказано выше, еще во время учебы в школе я стал членом спортивного общества Бреслау "Форвертс", где очень старательно посещал тренировки. А потом, ко времени учебы в университете, мой старший брат сманил меня в Академический гимнастический союз, где срочно требовался инструктор по занятиям на снарядах и хороший спортсмен для участия в межвузовских соревнованиях.
Упомянутый Академический гимнастический союз, который очень быстро фашизировался, в 1931 году исключил меня за "марксистское умонастроение" некоторые члены союза из рядов фашистской партии или штурмовиков во время одного реакционного студенческого мероприятия видели, как я участвовал в организованном срыве этого мероприятия: мы пели "Интернационал". Особенно любившие спорт члены гимнастического союза, который, между прочим, входил в состав Немецкого союза гимнастов, хотели во что бы то ни стало оставить меня в нем. Но нацисты, которые уже находились там в большинстве, категорически потребовали моего исключения. В течение двух вечеров до поздней ночи мы в союзе ожесточенно спорили об "Интернационале", о том, что говорит его пение, о самом певце. Я открыто признал, что пел "Интернационал", и заявил, что считаю фашизм смертельным врагом немецкого народа, подлым обманным маневром реакционных сил. Нацисты и их попутчики составляли, повторяю, большинство, и я был исключен.
Чтобы заниматься спортом и дальше, я активизировал свое пассивное тогда, но не прекращавшееся членство в спортивном клубе "Форвертс". Я уплатил просроченные членские взносы, которые для студентов были невелики, и меня снова допустили к спортивным занятиям.
После того как государственная власть была передана фашистам, они ликвидировали спортивное общество "Форвертс" - причиной для этого явился хороший спортивный зал, который они хотели присвоить. Это было хорошее, крепкое общество, оно находилось под влиянием прежде всего буржуазных левых и социал-демократических кругов, оказывавших ему солидную финансовую поддержку. Фашисты конфисковали и заняли спортивный зал и другие площадки. На этой основе, располагая всеми материальными ценностями и списками членов, они основали новое нацистское спортивное общество. Тем самым они также избежали и выплаты старых долгов, и взятия на себя пассивов общества "Форвертс". Теперь возможность занятия спортом была исключена для меня и здесь.
В середине мая 1933 года, когда я только что обратился в центральную инстанцию Берлина с протестом против запрета заниматься своей профессией, против исключения меня из "списка редакторов", я получил письмо от секретаря этого нового спортивного общества. В письме мое внимание вежливо обращалось на то, что мной уже в течение нескольких месяцев не уплачены членские взносы, и содержалась просьба как можно скорее погасить задолженность. Посоветовавшись с одним из товарищей, который находился в таком же положении, я отреагировал на это письмо, уплатив все свои долги и, кроме того, внеся плату еще за несколько месяцев вперед. Я направил в правление общества письмо с извинением за свое упущение и просил сделать мне любезность - выдать справку, подтверждающую мое членство, которая мне нужна для подыскания работы. И я получил такую справку. Там была всего лишь одна фраза примерно следующего содержания: соотечественник Герхард Кегель в течение многих лет является членом обозначенного на бланке письма спортивного общества.
Теперь я решил идти ва-банк и использовать этот документ. Заготовив несколько его копий, я обратился к знакомому нотариусу с просьбой заверить их своей подписью и печатью. Одну такую копию я направил в дополнение к моему протесту против запрета на профессию в Берлин, откуда поступило уведомление мне и издательству газеты об исключении моей фамилии из "списка редакторов". При этом я лишь заметил, что прилагаемый заверенный в нотариальной конторе документ, может быть, ускорит решение по моей жалобе, ответа на которую я, к сожалению, пока еще не получил.
Примерно неделю спустя поступил ответ из Берлина. В нем, правда, не приводилось ни фамилии, ни адреса доносчиков, но зато оно содержало куда более важное для меня сообщение о том, что исключение меня из "списка редакторов" произошло по ошибке и поэтому признано недействительным. Заверенные копии этого сообщения я направил в отвечавший за вопросы печати отдел нацистского полицей-президиума - бывшего "оплота социализма" Людемана.
Я хорошо понимал, что выполнил, так сказать, номер на канате под куполом цирка без сетки. Ведь могло случиться так, что там уже имелся изобличающий меня материал. Но все обошлось. Господа нацисты положили в мое досье заверенную ими самими копию бумажки. И я думаю, что несколько позднее это облегчило мне получение заграничного паспорта и необходимых выездных и въездных виз.
Однако оставаться дальше в Бреслау мне было опасно. Я чувствовал, что мне срочно необходимо изменить климат. И вот я решил - о разрешении или согласии просить было некого - отправиться скорым поездом на Восток вместе с одним из своих друзей, адвокатом из Бреслау, которого также "удостоили" запрета заниматься профессиональной деятельностью. Первым этапом нашего путешествия являлась Варшава.
ВАРШАВА.
СОТРУДНИК В ФАШИСТСКОМ ПОСОЛЬСТВЕ
Поездку в Польшу я подготовил основательно. В дружеской беседе с Петцольдом, исполнявшим обязанности главного редактора "Бреслауер нойесте нахрихтен", я уведомил его о своем намерении выехать на несколько лет в Варшаву в качестве зарубежного корреспондента немецких газет. Я вручил ему для досье издательства и редакции заверенную в фашистской полиции копию уведомления нацистского официоза о недействительности исключения меня из списка журналистов. Полагая, что с места моей будущей работы или из гестапо могут поступить запросы, я решил облегчить господам труд. Петцольду понравилась перспектива публикации в будущем сообщений и статей "от нашего собственного корреспондента" из Варшавы, которая теперь все больше оказывалась в центре навязчивого и лицемерного "дружелюбия" со стороны гитлеровского правительства.
Однако у него были и некоторые сомнения. В редакции и издательстве обо мне все еще много болтают. Статьи из Варшавы под моим именем могут оживить старые ожесточенные споры и до сих пор не забытые политические разногласия. Он думает, что ему пока не удастся добиться заключения со мной договора о работе в Варшаве в качестве зарубежного корреспондента газеты. И вообще концерн Хука никогда не пойдет на направление за рубеж своего собственного корреспондента с твердым окладом. Вместе с тем он заверил меня, что будет публиковать в газете две-три моих статьи в месяц и, кроме того, направляемую мной информацию. Но я должен согласиться с тем, что мои материалы будут публиковаться в газете - по крайней мере в первое время, - без моей подписи, а возможно, под псевдонимом "КГ" или просто "от нашего варшавского корреспондента "К". Он, Петцольд, считает нецелесообразным "дразнить собак". Сказав, что согласен с его предложением, я попросил Петцольда дать мне два рекомендательных письма от редакции газеты: одно в отдел печати министерства иностранных дел Польши с просьбой аккредитовать меня в качестве постоянного корреспондента "Бреслауер нойесте нахрихтен", второе - в дипломатическую миссию Германии в Варшаве. Тогда дипломатические отношения между Варшавой и Берлином поддерживались еще на уровне миссий.
Петцольд написал для меня два очень любезных рекомендательных письма; высказав несколько лестных слов о моих качествах, он просил о всемерной поддержке моей деятельности в Варшаве, которая "будет служить интересам обоих государств". Этими письмами он оказал мне неоценимую услугу, обеспечив поддержку со стороны миссии фашистской Германии, аккредитацию при министерстве иностранных дел Польши, получение важного официального удостоверения аккредитованного зарубежного корреспондента и, не в последнюю очередь, разрешения на постоянное пребывание в Польше и ее столице.
Переселение в Варшаву
Поздней осенью 1933 года я с небольшим чемоданом вышел из подъезда на Главном вокзале Варшавы. Моей самой ценной вещью и необходимейшим рабочим инструментом являлась надежная портативная пишущая машинка "Ремингтон", которую я приобрел несколько лет тому назад в рассрочку, с трудом оплатив ее стоимость в течение года. У меня с собой имелось около 400 марок наличными. Я собрал их, мобилизовав все явные и скрытые резервы, продав все свои вещи, за которые можно было хоть что-нибудь выручить, - велосипед и т.п. На эти деньги мне требовалось прожить по меньшей мере два месяца - ранее на получение каких-либо гонораров рассчитывать не приходилось.
На следующее утро я сначала направился в миссию Германии, находившуюся в Золотом переулке. Пресс-атташе миссии, некий господин Штайн, которому я вручил письмо издательства "Бреслауер нойесте нахрихтен", принял меня с подчеркнуто дружеской снисходительностью как коллегу, представляющего немецкую провинциальную печать, которая обычно не имеет за рубежом собственных корреспондентов. В беседе он как бы между прочим заметил, что во время работы в качестве зарубежного корреспондента его интересовали лишь крупные газеты. Он никогда не соглашался на работу, которая позволяла бы ежемесячно откладывать меньше тысячи марок.
Но я не намеревался говорить с ним о своих финансовых делах, а попросил его рассказать обо мне посланнику фон Мольтке и сообщить, когда тот смог бы принять меня с визитом для представления. При удобном случае, заметил я, мне также хотелось бы познакомиться с коллегами, представляющими в Варшаве немецкую прессу. Штайн обещал свое содействие. Он дал мне несколько деловых советов относительно моей аккредитации при польском министерстве иностранных дел и вступления в варшавский союз зарубежных корреспондентов.
Я был дружелюбно принят в отделе печати министерства иностранных дел Польши, и через несколько дней получил официальное удостоверение аккредитованного в Польше корреспондента. У меня создалось впечатление, что министерству представилось важным направление в Польшу собственного корреспондента одной из наиболее крупных газет Силезии, которая к тому же не отличалась в прошлом особенно объективным, не говоря уже дружественным, освещением польских дел.
Теперь мне предстояло найти более или менее подходящую и по возможности недорогую комнату, что удалось довольно быстро. Затем наступила очередь решения другой чрезвычайно важной для меня проблемы: я располагал аккредитацией, разрешением на жительство и крышей над головой, но еще совсем не имел постоянного заработка. Чрезвычайно неприятным являлось то, что я даже не мог прочесть польскую газету или понять радиопередачу на польском языке. Газет на немецком языке в Польше выходило мало, и они приходили в Варшаву с большим опозданием. По финансовым соображениям я и думать не мог о том, чтобы прибегнуть к услугам помощника, знавшего бы польский язык и обладавшего хоть небольшими навыками журналистской работы, - таких помощников имело большинство корреспондентов крупных немецких газет в Варшаве.
Чтобы решить не терпевшую отлагательства проблему языка, я решил вставать каждый день в 5 часов утра и до завтрака, до 8 часов, в течение двух - двух с половиной часов учить польский язык. Кроме того, раз в неделю я брал двухчасовой урок польского языка у студента, которому необходимо было заработать несколько злотых. Примерно через три месяца я уже мог говорить и понимать обычные передовые статьи польских газет на политические и экономические темы, лишь изредка прибегая к словарю. По моим наблюдениям, которые затем подтвердились во время пребывания в других странах, авторы передовых статей, особенно по обычным вопросам внутренней и внешней политики и экономики, в основном обходятся весьма скудным словарным запасом, чрезвычайно облегчающим чтение таких статей.
Через два года, слушая мою речь в небольших беседах, во мне уже нельзя было сразу узнать иностранца. Благодаря своим успехам в польском языке я позднее, когда на официальных германо-польских переговорах о совместных мерах борьбы со свекольным вредителем вдруг почему-то не оказалось переводчика, смог, хотя и не блестяще, выступить в такой роли. При этом я не имел никакого понятия ни об упомянутом вредителе, ни о борьбе с ним, а в начале беседы даже не знал, как он называется по-польски. Примерно в тот же год я вместе со своей женой и соратницей по борьбе проводил двухнедельный отпуск в польском пансионате в Закопане. И лишь на третий день во время оживленной беседы за общим столом один из поляков задал мне вопрос: "Извините меня, пожалуйста, не ошибаюсь ли я, думая, что вы откуда-то из-под Познани? Вы говорите иногда с заметным немецким акцентом".
С финансовыми проблемами я управился собственными силами. Конечно, невозможно было жить длительное время на скудные доходы, получаемые от публикации в "Бреслауер нойесте нахрихтен". И тогда, ссылаясь на свою прежнюю редакторскую деятельность и нынешнюю работу в качестве зарубежного корреспондента, аккредитованного при германской дипломатической миссии и польском МИД, фамилия которого, разумеется, значилась в "списке немецких редакторов", я начал готовить почву для постоянного сотрудничества и с другими разбросанными по всей Германии газетами концерна Хука. Это были газеты среднего калибра, которые не могли позволить себе собственных зарубежных корреспондентов. Почти все редакции, которым я предложил свои услуги, ответили, что принимают мое предложение о сотрудничестве. В конечном итоге я стал представлять в Варшаве шесть или семь газет и большинство своих статей заготавливал в соответствующем количестве экземпляров. Этого мне оказалось вполне достаточно, чтобы прожить; к тому же я был не особенно прихотлив.
Я сосредоточил внимание прежде всего на экономических проблемах, на происходивших в польской экономике процессах, на вопросах внешней торговли. Скоро я приобрел репутацию хорошего знатока в этой области. И когда меня стали привлекать для консультаций по данной проблематике миссия и позже посольство, а широко известный экономический еженедельник "Дер дойче фольксвирт" начал не только от случая к случаю публиковать мои небольшие статьи, но и заказывать мне также закрытые информационные обзоры, я мог сказать, что добился признания как корреспондент по вопросам экономики.
Мое решение при любых обстоятельствах стать в ряды подпольных борцов против ненавистного фашистского режима еще более окрепло в связи с лейпцигским процессом о поджоге рейхстага. Как и десятки тысяч других антифашистов, я с волнением и с растущим воодушевлением следил за процессом в Лейпциге. Я был очень рад тому, что имел в Варшаве возможность читать зарубежные газеты. При этом меня интересовали прежде всего газеты, которые ежедневно печатали подробные, со всеми деталями сообщения о ходе процесса.
Мудрость и мужество, которые каждодневно проявлял Георгий Димитров, защищая КПГ, международное коммунистическое движение и свою честь коммуниста и борца за лучшее будущее, укрепляли также и мою уверенность в нашей конечной победе. Его всегда выдержанное в наступательном духе противоборство с Герингом, гитлеровским имперским судом и другими высокопоставленными представителями "тысячелетнего" фашистского рейха разоблачало преступный характер фашистского режима и в то же время его гнилость и слабость. Я восхищался этим коммунистом, который из беззащитного, закованного в цепи пленника, положение которого казалось почти безнадежным, в результате бескомпромиссной борьбы превратился в беспощадного обвинителя. Я впервые видел запятнавший себя кровью фашистский режим на скамье подсудимых перед всей мировой общественностью.
Восстановление прерванной связи
С первого же дня в Варшаве я стремился восстановить связь с активными борцами против гитлеризма, которая была прервана в результате массовых арестов в Бреслау. В то время в Варшаве должен был находиться хорошо знакомый моему другу, бывшему адвокату в Бреслау, активный коммунист и антифашист Рудольф Гернштадт. У нас имелись основания полагать, что у него существовали связи, которых мы искали, и что он сам участвовал в борьбе против гитлеровского фашизма. Я с нетерпением стремился как можно скорее включиться в такую борьбу.
Но это оказалось совсем не просто и потребовало немало времени. Прошло несколько месяцев. Тогда подобная затяжка вызывала у меня раздражение. И лишь позднее я понял причины такой осмотрительности и потребовавших немало времени изучения и проверки моей политической биографии. В конечном итоге было условлено о встрече с одним из руководителей боевой организации, которая в дальнейшем заняла почетное место в героической антифашистской борьбе против гитлеровского режима, - в гестапо называли эту организацию "Красной капеллой". Эта встреча, в ходе которой состоялся подробный разговор, была проведена в фешенебельном кафе на улице Курфюрстендамм в Берлине.
Поскольку я тогда жил и работал в Варшаве, мое сотрудничество с указанной группой антифашистов являлось довольно слабым и недолговременным. В Варшаве была создана особая организация участвовавших в антифашистской борьбе патриотов. В состав этой небольшой варшавской группы кроме Рудольфа Гернштадта и меня входила и незабвенная Ильза Штёбе. Нашу опасную деятельность поддерживала также моя жена и соратница, с которой мы поженились в 1935 году и которую я забрал к себе в Варшаву.
Ильза Штёбе попала в 1942 году в руки гестапо и в канун рождественских праздников была казнена на гильотине нацистскими палачами. Ее мать, которую Ильза очень любила, фашисты заключили в женский концлагерь Равенсбрюк, где она умерла от голода и жестоких побоев. Погиб от рук нацистов и ее сводный брат Курт Мюллер. Так была уничтожена вся семья.
Ильзе Штёбе я обязан тем, что остался в живых. Когда ее расспрашивали обо мне в застенке гестапо, она не выдала меня, рассказав лишь то, что не могло причинить мне вреда. За несколько дней до своего мученического восхождения на эшафот она в беседе со своей подругой по несчастью выразила глубокое удовлетворение тем, что ей удалось спасти нескольких товарищей и членов их семей. Одним из них являюсь я. Она любила жизнь, любила немецкий народ и очень хотела участвовать в строительстве социализма в новой Германии.
Удивительное предложение
В конце 1934 - начале 1935 года меня пригласил к себе посол господин фон Мольтке. Незадолго до того, в ноябре 1934 года, в связи с повышением германской миссии и миссии Польши в Берлине до уровня посольств он получил ранг посла.
Посол, принявший меня в присутствии заведующего отделом торговой политики Крюммера, сказал мне примерно следующее: крутой поворот к лучшему в отношениях с Польшей и значительное расширение германо-польских торговых отношений, к чему стремится имперское правительство, обусловливают необходимость усиления отдела торговой политики путем включения в его состав знающего дело и язык сотрудника. Работник посольства, который в определенной мере занимался этими вопросами, в скором времени должен вернуться в Берлин. Дело, таким образом, довольно срочное. Он, как и Крюммер, следил за моими публикациями, касающимися главным образом экономики Польши и наших с ней торговых отношений, - о них постоянно докладывал им пресс-атташе. Министерство иностранных дел не имеет сейчас возможности прислать из Берлина сотрудника с хорошим знанием актуальных проблем экономического развития Польши и польского языка. И вот они хотят спросить меня, готов ли я взять на себя одну из задач отдела торговой политики посольства.
Я поблагодарил за доверие, но попросил дать мне время, поскольку этот вопрос следует всесторонне обдумать. Ведь, в конце концов, дело идет о серьезном изменении моего профессионального и личного положения. Посол сказал, что не возражает, и предложил, чтобы я поддерживал связь с доктором Крюммером, обсудив с ним также детали моего возможного поступления на службу в посольство.
Как сообщил мне Крюммер, в посольстве убеждены, что в Берлине можно добиться утверждения меня в качестве научного сотрудника с месячным окладом в размере 750 марок. Но тут есть одна загвоздка. Он знает, что я не являюсь членом НСДАП, а МИД запрещено принимать на работу людей, не являющихся членами этой партии. Он обо мне уже говорил с господином Бюргамом, сотрудником посольства среднего ранга, являющимся одновременно главой парторганизации НСДАП в Польше, входящей в состав общей зарубежной организации этой партии Бюргам готов поддержать мою кандидатуру в своей организации в Берлине, но может сделать это лишь при условии, что я по крайней мере обращусь к нему с заявлением о приеме в партию.
Положение складывалось непростое. Если бы я мог принять решение единолично, я, конечно, отклонил бы это предложение. Стать членом фашистской партии, которую я ненавидел и против которой боролся как только мог, было выше моих сил. Но сначала данный вопрос следовало обсудить с членами нашей небольшой группы в Варшаве. Товарищ Гернштадт уведомил о неожиданном предложении. Центр, указав на открывающиеся перспективы для нашей антифашистской работы и разведывательной деятельности, а также сообщив о моих возражениях. Результат консультаций был таков: предложение принять, обеспечив по возможности максимальную безопасность. Помнится, я потребовал гарантий - в той обстановке это являлось, конечно, наивным, - что после победы над гитлеровским фашизмом меня не будут упрекать за членство в фашистской партии.
К счастью, двое товарищей, участвовавших в принятии этого столь нелегкого для меня решения, остались в живых после второй мировой войны и смогли подтвердить сообщенные мной о себе сведения. И чтобы мне не пришлось снова и снова рассказывать свою политическую биографию в каждом полицейском участке и адресном столе или при заполнении более или менее важной анкеты, мне был выдан следующий документ:
"Удостоверение. Дано гр-ну Кегель Герхард, рожд. 1907 г. в том, что на основании произведенной Центральной Комендатурой проверки материалов немецких групп сопротивления против гитлеровского режима он действительно являлся активным членом одной из таких групп, в период с 1933 по 1945 г. активно боролся в городах Бреславле, Варшаве и Берлине, а в 1935 г., согласно заданию этой группы, он вступил в члены НСДАП в целях получения более лучших возможностей для проведения антифашистской борьбы.
В связи с этим членство гр-на Кегель Г. в НСДАП следует считать несуществующим.
Центральная Комендатура не возражает против работы гр-на Кегель Г. в редакции и издательстве "Берлинер цайтунг" или в каких-либо других немецких учреждениях или предприятиях.
Уполномоченный Центральной Комендатуры по очистке немецких учреждений от нацистских элементов. Печать. Подпись. Берлин, 25 июня 1945 г."
Но было бы неверно утверждать, будто членство в зарубежной организации НСДАП совсем не доставляло мне неприятностей. Я не имею в виду злостные выпады прессы ФРГ и одной из сионистских организаций в Вене, меня никогда не трогали злопыхательства классового врага. Но когда ко мне проявлял недоверие тот или иной старый член КПГ, то хотя это и было понятно, но все же причиняло боль.
КАКОЙ Я ВИДЕЛ ТОГДА ПОЛЬШУ
Прежде чем вновь обратиться к политическим событиям, приведшим ко второй мировой войне, хотелось бы по крайней мере кратко рассказать читателю о том, какой я видел тогдашнюю Польшу.
20 лет нулевого роста
Буржуазная Польша двадцатых и тридцатых годов со своим необычно влиятельным феодальным укладом, с режимом Пилсудского и множеством элементов фашизма была отсталым в экономическом и социальном отношении аграрно-промышленным государством. Господствующие классы этой Польши в течение всего периода между двумя мировыми войнами оказывались неспособными решить какие-либо экономические и политические проблемы страны. Но если в тогдашних условиях Европы страна хотела выжить и сохранить независимость, эти проблемы необходимо было решать.
Примерно за два десятка лет существования Польши под властью сил буржуазии и феодалов индекс промышленного производства ни разу не превысил индекс 1913 года. При этом не раз производились весьма солидные капиталовложения в ряд отраслей промышленности и инфраструктуру. Но общий промышленный индекс не повышался, поскольку старые традиционные отрасли промышленности были в то же самое время охвачены перманентным кризисом. Этот продолжавшийся уже более двух десятилетий застой промышленного производства при одновременном сильном естественном приросте населения означал постоянное снижение общего жизненного уровня огромной массы польского народа.
Конечно, воссозданному польскому государству пришлось столкнуться с большими объективными трудностями. Отдельные части страны в течение более столетия входили в состав России или Пруссии, Германии или Австрии, их пути и степень развития - не в последнюю очередь в экономической области являлись различными. В течение более ста лет эти районы имели между собой в лучшем случае поверхностные, чрезвычайно слабые экономические связи. Превратить их в единое польское государство с единой экономикой было сложно. Но полное отсутствие промышленного роста за два десятилетия объяснялось, по моему мнению, несостоятельностью тогдашнего буржуазно-помещичьего режима и прежде всего тем, что положить конец исторически обусловленной отсталости на основе капиталистического общества наживы для Польши, очевидно, было уже невозможно.
Во время частых прогулок по Варшаве, которая мне очень нравилась и где я нашел немало добрых друзей, я всегда поражался почти повсюду бросавшемуся в глаза противоречию между роскошью и крайней нищетой. В Варшаве тогда насчитывалось около 1,2 миллиона жителей, из которых 300 - 400 тысяч являлись евреями, в руках последних находилась значительная часть торговли и ремесла. Велика была доля евреев и среди интеллигенции. Имелся также довольно многочисленный еврейский пролетариат. Наконец, немало евреев относились к категории люмпен-пролетариев.
Приведу некоторые данные из "Малого статистического ежегодника" за 1935 год - единственной из моих польских книг и книг о Польше, уцелевшей во второй мировой войне.
Национальные меньшинства
Население Польши составляло тогда 32 миллиона человек, из которых почти 30 процентов, то есть около 10 миллионов, входили в состав того или иного национального меньшинства: белорусов, украинцев, евреев, немцев и других. При этом число евреев в Польше превышало 3 миллиона.
В связи с опубликованием некоторых выдержек из моих воспоминаний в журнале "Горизонт" один из внимательных читателей затронул проблему еврейского меньшинства в Польше.
Особый характер тогдашнего еврейского меньшинства в Польше - оно почти целиком было истреблено командами убийц немецко-фашистских оккупантов - во многих отношениях интересен, и в то же время его непросто понять. В Германии и ряде других европейских и неевропейских государств граждане еврейского происхождения в значительной степени ассимилировались, не представляя собой в каждой из этих стран особую национальную группу. В Польше же, напротив, пожалуй, большая часть насчитывавшего несколько миллионов человек еврейского населения была еще не ассимилирована. Там существовали целые еврейские селения и крупные городские районы, население которых имело свою собственную культуру и не только сохраняло свою религию - это явление общее, - но и свой язык, литературу и искусство.
Принадлежность в буржуазной Польше тридцатых годов к тому или иному национальному меньшинству, в том числе и к еврейскому, между прочим, определялась не расой или религией, а прежде всего языком, на котором говорил или который считал своим родным тот или иной гражданин. Если родным языком назывался польский, украинский, белорусский, немецкий или идиш, то и человек считался - по закону и в статистике - поляком или принадлежащим к соответствующему национальному меньшинству. Все они, конечно, являлись гражданами Польши с равными, по крайней мере формально, правами и обязанностями.
Нищие деревни и феодальная роскошь
Более 70 процентов польского населения было сельским, то есть проживало в деревнях и поселках, число жителей которых не превышало 5 тысяч. Городское население составляло около 30 процентов всего населения.
Главной отраслью экономики являлось сельское хозяйство. Оно характеризовалось тем, что 2,1 миллиона мелких крестьян с наделами до пяти гектаров, составляющие почти 65 процентов всех сельских хозяев, владели всего лишь 15 процентами сельскохозяйственных угодий страны. В то же время 45 процентов земли в Польше приходилось на владельцев всего лишь 0,6 процента сельских хозяйств, то есть на 19 тысяч крупных землевладельцев. Статистика рассматривала все хозяйства с наделами свыше 100 гектаров как крупные. Уже эти цифры, которые еще приукрашивают действительную картину, свидетельствуют о том, что политическая и экономическая власть принадлежала семьям крупных феодалов-помещиков.
Настоящие крупные феодалы-помещики - а их замки по размерам нередко можно было сравнить с Версалем, причем жизнь в этих замках, как пишет тогдашний посол Франции в Варшаве Леон Ноэль, отличалась поистине королевским размахом и роскошью, - имели угодья, размеры которых, конечно, значительно превышали 100 гектаров. Князья Радзивил, Любомирский, Сапега, графы Замойский, Потоцкий, Рачинский и другие крупные феодалы еще в 1939 году нередко владели более 10 тысячами гектаров каждый. Некоторые из них имели сотни деревень, лесопильные и винокуренные заводы, консервные фабрики, огромные леса и даже собственные школы для подготовки хорошо вымуштрованных лесников и егерей. В отдельных замках были театральные залы, напоминавшие о временах, когда крупные магнаты держали собственные театры с крепостными актерами. В собственности семьи графа Замойского ко времени возрождения Польши после первой мировой войны находилось "столько деревень, сколько дней в году". И если даже действительное число деревень несколько преувеличено, то все равно их насчитывалось не менее 300. Крестьяне таких деревень, их жены и дети своим тяжким трудом зарабатывали для членов графской семьи столько, что этого хватало не только для привычной роскошной жизни в Польше, но и для накопления все больших богатств. Помимо того, дамы и господа этой феодальной прослойки имели обыкновение проводить лето на французской Ривьере, а зиму - в Давосе или в Париже, где кое у кого из них также были довольно приличные дома и имения.
Владения семей феодалов находились большей частью в областях, которые при разделах Польши захватывались царской Россией, Пруссией и австрийской короной. Поэтому члены таких семей нередко занимали представительные должности при дворе русского царя, немецкого кайзера и австрийского императора. Одним из генерал-адъютантов немецкого кайзера Вильгельма I являлся, например, князь Радзивил. Так во времена величайших национальных бедствий в Польше сохранялось феодальное сословие. Впрочем, они поступали тут не иначе, чем земельные и промышленные магнаты Германии, которые после первой мировой войны предусмотрительно побуждали того или иного члена семьи переходить в польское гражданство, чтобы более надежно сохранить за собой феодальную и буржуазную семейную собственность.
Промышленность и рабочий класс
Промышленность тогдашней Польши была чрезвычайно раздробленной и не отвечала, за редкими исключениями, потребностям экономического развития государства. В 1933 году Польша вырабатывала лишь 2,4 миллиарда киловатт-часов электроэнергии (в 1985 году в социалистической Польше вырабатывалось более 137,7 миллиарда киловатт-часов. - Ред.). В то время, в 1933 году, Польша производила всего 833 тысячи тонн стали (в 1985 году она давала более 16,1 миллиона тонн. - Ред.). Торговля и ремесло, находившиеся главным образом в руках граждан еврейского происхождения, были раздроблены на бесчисленное количество мелких и мельчайших предприятий, мастерских и лавчонок. Имевшиеся немногие крупные промышленные предприятия, как и банки, страховые общества, большие магазины и т.д., чаще всего являлись иностранной собственностью. Решающее влияние имел французский капитал. За ним с большим разрывом следовали капиталы США и Германии.
В течение десятилетий ожесточенной борьбы за национальное и социальное освобождение, в бесчисленных классовых схватках исключительные стойкость и героизм проявили польский рабочий класс и его боевой авангард, которые также сыграли важную роль, выступив на стороне сил демократии, свободы и прогресса в освободительной борьбе испанского народа в тридцатые годы. Наряду с обнищавшим мелким крестьянством рабочим буржуазно-феодальной Польши пришлось нести на себе главное бремя отсталости страны, ее особенно тяжелых экономических кризисов, дополнявшихся к тому же неспособностью и бездарностью ее господствующих классов. Согласно официальной статистике, в 1933 году в Польше насчитывалось около 800 тысяч промышленных рабочих и 400 тысяч батраков. Средняя месячная зарплата рабочих промышленных предприятий составляла примерно 100 злотых в месяц. Заработок рабочих на мелких предприятиях перерабатывающей промышленности, в торговле и ремесле был ниже приведенного среднего месячного заработка промышленных рабочих.
С другой стороны, в Польше в 1931 году имелось около 5 тысяч граждан, уплачивавших налог с годового дохода, составлявшего 40 тысяч и более злотых. О размерах состояния и доходов самых богатых статистика, как обычно, ничего не сообщает.
В Варшаве середины тридцатых годов на 10 тысяч жителей в среднем приходилось примерно 20 врачей, а в целом по стране - лишь 3,3. В Чехословакии к тому времени было по 6,5 врача на 10 тысяч жителей, в Австрии - 12. На 10 тысяч жителей Польши в 1929 году имелось 20 больничных коек, в Чехословакии - 35,7 и в Австрии - 67,2. Средняя продолжительность жизни в тогдашней Польше составляла 46 лет, в Швеции - 62 года, в Германии 57 лет.
Безработица и богатые витрины
По официальным данным, в 1933 году в Польше было 400 тысяч зарегистрированных безработных, из которых лишь 67 тысяч получали пособие по безработице. Но подлинная численность безработных, к которым следует причислить также так называемых скрытых безработных - а это миллионы людей без работы и заработка, прозябавших в безгранично перенаселенных деревнях и небольших поселках, - определялась цифрой примерно в 5 миллионов. Указанная цифра, пожалуй, соответствует действительности. Никто не мог сказать, на что существовали миллионы польских семей и как им вообще удавалось оставаться в живых.
В тридцатые годы в нескольких районах Польши, особенно в переполненных безработными и умирающими от голода людьми деревнях и небольших городках, почти ежегодно вспыхивала эпидемия страшной болезни - тифа. Санитарно-гигиенических средств борьбы против этой болезни и для ее предупреждения было совершенно недостаточно. В газетах того времени почти каждый год и в одно и то же время года публиковались потрясающие сообщения о том, как и на что приходилось перебиваться семьям крестьян-бедняков, чаще всего многодетных, когда в феврале или марте у них кончались последние прошлогодние запасы. Практически единственной пищей становились тогда картошка, картофельные очистки и свекла, часть которых надо было еще скармливать свинье или отощавшей корове, чтобы дотянуть до первой весенней травы и новых кормов. А денег нередко не хватало даже на соль и спички. Рассказывая о таких терпевших бедствие районах, газеты писали, что сберегалась для повторного использования даже вода, в которой варили картофель, - таким образом экономилась соль. В некоторых деревнях крестьянам приходилось складываться, чтобы купить коробку спичек. А польская спичечная монополия специально для голодающей деревни выпускала спичечные коробки с меньшим, чем обычно, количеством спичек, которые были короче обычных. Такой коробок стоил 5 злотых (обычный коробок стоил 10 злотых). Кроме того, в находившихся в бедственном положении районах люди придумали, как делать из одной обычной спички две или даже четыре.
Иностранец мог тогда довольно дешево и неплохо жить в Варшаве. Хорошие театры, замечательные концерты, интересная, стремившаяся к экспериментаторству литература свидетельствовали о высоком уровне старой и новой польской культуры. Имелась весьма солидная, известная и за рубежом прослойка интеллигенции, добившаяся ряда крупных успехов в области науки и искусства. Были достижения и в области образования, и все же в буржуазной Польше в 1938 году имелось 23 процента неграмотных граждан.
По потреблению высококачественных продуктов питания на душу населения Польша тридцатых годов находилась среди европейских государств на последнем месте. Годовое потребление мяса на душу населения составляло 18,6 кг, сахара - 10 кг. (В 1985 году в народной Польше годовое потребление мяса и мясных изделий составляло 67,3 кг на душу населения, а сахара и изделий из сахара - 41,3 кг. - Ред.)
При этом в тридцатые годы мясные лавки ломились от мяса и мясных продуктов. Но то было не подлинное изобилие. За полными витринами скрывались нищета и голод миллионов людей, которые вообще не могли покупать эти продукты или позволяли себе такое крайне редко.
Режим Пилсудского
О режиме Пилсудского говорилось уже много. Но поскольку людям молодых поколений это понятие теперь мало о чем говорит, мне представляется необходимым разъяснить его. Под этим режимом следует понимать очень специфическую, в своей основе диктаторскую, имевшую немало черт фашизма систему правления, созданную в буржуазно-феодальной Польше в двадцатых годах польским маршалом Пилсудским, особенно после его прихода к власти в результате военного переворота в 1926 году, и просуществовавшую до второй мировой войны. В возродившемся польском государстве она служила обеспечению господства и интересов польской и международной буржуазии, а также польских крупных землевладельцев-феодалов. Она играла роль оплота борьбы против решительных требований боевого рабочего класса Польши и многомиллионных масс малоземельных, в большинстве своем обнищавших мелких крестьян-бедняков. Кроме того, целью этой системы было удержать, с использованием диктаторских методов, под своим контролем соперничество внутри господствующих классов Польши - борьбу, которая велась всеми средствами, включая насилие и политические убийства.
Кто такой был Пилсудский?
Пилсудский происходил из польско-литовской семьи, проживавшей вблизи нынешней литовской столицы Вильнюса. Это происхождение - по крайней мере так утверждалось - явилось одной из причин того, что ставший польским маршалом и главой государства Пилсудский в начале двадцатых годов без объявления войны направил в Литву превосходящие по силе польские войска, оккупировав и присоединив к Польше Вильнюсскую область. Следствием этого наряду с прочим было длившееся около двадцати лет состояние войны между Польшей и Литвой; в течение этого времени не происходило сколько-нибудь крупных военных действий, но зато граница между двумя соседними государствами оказалась закрытой. Из близких к Пилсудскому кругов стало известно, как он действовал, осуществляя аннексию Вильнюса. В один прекрасный день в октябре 1920 года он вызвал к себе генерала Желиговского и сказал ему примерно следующее: "Дорогой генерал! Сейчас ты со своими войсками направишься в Вильну, возьмешь ее и останешься там. Западные державы будут протестовать. Я дам тебе выговор и отзову. Но Вильна останется в наших руках". Примерно так и случилось. Западные державы скоро успокоились, а Пилсудский удержал за собой Вильну, которая, однако, с 1939 года снова стала Вильнюсом, столицей провозглашенной в 1940 году Литовской Советской Социалистической Республики. Но в течение почти двух десятилетий, с 1920 по 1939 год, польско-литовская граница была герметически закрыта. Не было ни железнодорожной, ни вообще транспортной, ни почтовой связи. Чтобы осуществить корреспондентскую и информационную поездку из Варшавы во временную столицу буржуазной Литвы, мне как-то раз пришлось ехать через Берлин.
Из бурной жизни Пилсудского, начавшего свой политический путь националистически настроенным студентом-медиком в харьковском университете, выступавшего против русского царизма и ставшего наконец при помощи Польской социалистической партии фактическим диктатором в буржуазно-феодальной Польше, упомяну лишь отдельные этапы: первый арест еще в молодые годы, заключение в Петропавловской крепости, пятилетняя ссылка в Сибирь, активная деятельность в рядах Польской социалистической партии, преследования со стороны царской охранки, нелегальная деятельность, новый арест, побег, несколько лет жизни в эмиграции в Лондоне, поездка в Японию во время русско-японской войны 1904 - 1905 годов с целью предложения японскому правительству союза против России.
С 1905 по 1907 год он работал в Кракове, при поддержке со стороны Австрии, над созданием школы будущих офицеров и формированием отрядов польских добровольцев, которые открыто проводили в занимавшейся тогда Австрией Галиции военные занятия, дневные и ночные маневры. В конечном итоге ему удалось создать несколько центров военного обучения. Людей для себя и для подготовки кадров на будущее он стремился также найти в Париже, Женеве, Цюрихе и Брюсселе. Правительство империалистической Австро-Венгрии рассматривало все эти военные приготовления как поддержку в явно надвигавшейся войне с царской Россией. И действительно, уже 6 августа 1914 года Пилсудский во главе польской добровольческой бригады, вооруженной, разумеется, Австрией, перешел, с согласия генерального штаба Австрии, австрийско-русскую границу и вступил на территорию входившей тогда в состав Российской империи части Польши. Это наступление закончилось поражением.
В ходе первой мировой войны Пилсудскому удалось уберечь свои польские легионы от уничтожения в кровавых битвах как на западе, так и на востоке. Он с успехом отвел попытки центральных держав забирать, без гарантии восстановления независимой Польши, польскую молодежь в оккупированных областях в армии кайзеровской Германии и императорской Австро-Венгрии. В конечном итоге он отказался формально от верховного командования польскими легионами. Легионеров, не согласившихся по его приказу дать требовавшуюся от них клятву верности центральным державам, интернировали в концентрационных лагерях. Сам Пилсудский был в 1917 году арестован и заключен в тюрьму в Магдебурге. Оказавшись в результате Ноябрьской революции на свободе, он 10 ноября 1918 года вернулся в Варшаву, где сосредоточил в своих руках военную, а затем и гражданскую власть. Он находился во главе государства по 1922 год.
Предаваясь иллюзиям, что ему удастся расширить сферу господства Польши до Черного моря, Пилсудский со своими легионами принял участие в интервенции империалистических держав, а также и в войне белогвардейских армий против молодого Советского государства. Вместе с интервенционистскими войсками империалистических держав и белогвардейцами легионы Пилсудского были разбиты и отброшены на запад. Красная Армия дошла почти до ворот Варшавы, но затем вынуждена была отступить.
Пилсудскому пришлось похоронить свои честолюбивые планы. Однако ему удалось воспользоваться слабостью молодой Советской республики, истощенной мировой войной и длившимися четыре года гражданской войной и интервенцией, и включить по Рижскому мирному договору (1921 г.) в состав буржуазно-феодального польского государства значительные области с преимущественно украинским и белорусским населением. Теперь польско-советская граница проходила намного восточнее названной именем английского министра иностранных дел Керзона линии, которая в соответствии с предложениями империалистических западных держав должна была стать границей между Польшей и Советским государством. Эта "линия Керзона" вновь приобрела значение в ходе событий, последовавших за военным нападением гитлеровской Германии на Польшу.
После отступления Красной Армии и вплоть до начала второй мировой войны между высокопоставленными французскими военными и маршалом Пилсудским, а позднее "группой полковников" шел, то разгораясь, то вновь затухая, спор о том, кем и чем, собственно, был достигнут перелом в военной обстановке, который польская буржуазная пропаганда назвала "чудом на Висле". Французские генералы, которые тогда выступали в роли военных советников в Варшаве, приписывали успех себе, ссылаясь при этом на крупную французскую помощь поставками оружия и деньгами. Реакция Пилсудского на эти утверждения, а также на заявления некоторых польских военных, что в "чуде на Висле" есть и их доля, была крайне болезненной. Успеха удалось достигнуть, настаивал он, лишь благодаря его полководческому гению.
Советская историография лаконично констатирует, что причинами отступления от Варшавы были военная помощь Польше со стороны западных держав и ошибки командования Красной Армии. Затем по предложению Ленина было решено, чтобы наступление Красной Армии больше не возобновлялось и был заключен, хотя и ценой определенных потерь, мирный договор с Польшей. Ленин рассчитывал на то - и его расчет, как известно, оправдался, - что этим договором будет положен конец империалистической интервенции против молодой Страны Советов, что он будет способствовать обеспечению столь необходимого для нее мира.
Это, как мы видим, весьма сомнительное "чудо", по моему мнению, способствовало тому, что руководящая прослойка буржуазно-феодального польского государства до самого своего конца значительно переоценивала военную силу Польши и в еще большей мере недооценивала силу Советского Союза. Пилсудский и его "полковники" почивали на лаврах "чуда на Висло" и моментального захвата Вильнюса. Они так запустили необходимую текущую модернизацию армии, что к моменту нападения гитлеровской Германии на Польшу техническое оснащение польской армии являлось безнадежно слабым, о сколько-нибудь эффективном военно-воздушном флоте не могло идти и речи. Но Пилсудский и его "группа полковников" считали, что польская армия представляет собой самую мощную военную силу Восточной Европы и германские империалисты никогда не рискнут напасть на Польшу.
Мне довелось однажды в качестве аккредитованного в Варшаве иностранного корреспондента присутствовать на крупном польском военном параде и наблюдать с почетной трибуны, как принимал этот парад уже тяжелобольной маршал Пилсудский. Когда он в своей безвкусной традиционной форме легионера появился на трибуне, присутствовавшие приветствовали его овациями и возгласами: "Дзядек! Дзядек!" ("Дедушка! Дедушка!") - на трибунах, конечно, находилось немало старых легионеров. Это был диктатор, который пользовался популярностью среди определенной части населения Польши и неоспоримым авторитетом у руководящих военных кругов буржуазно-феодальной Польши, довольно многочисленной прослойки работников государственного аппарата ведь почти все они так или иначе вышли из легионов Пилсудского и преклонялись перед ним. Он стремился выглядеть не по-военному. Когда я впервые увидел его вблизи, он произвел на меня впечатление внешне довольно симпатичного, сугубо гражданского человека, на которого надели военную форму. Было бы неправильно сравнивать Пилсудского с Гитлером или Муссолини. Но конечно, Пилсудский, как и они, представлял интересы крупной буржуазии и магнатов-землевладельцев. Коммунистов, социал-демократов и профсоюзных деятелей, а также своих политических противников из буржуазных партий он обычно отправлял в специально созданный для этой цели концлагерь в Березе Картузской.
С 1923 по май 1926 года о Пилсудском почти не было слышно, пока он в результате военного переворота не оказался в мае 1926 года снова у власти. Тогда он и положил начало своей системе диктатуры с элементами фашизма - то, что я вкладываю в понятие "режим Пилсудского".
Эту предысторию нужно знать, чтобы понять, что режим Пилсудского в Польше не был идентичен ни фашистскому режиму Гитлера в Германии, ни фашизму Муссолини в Италии.
"Группа полковников"
Какую же роль играла при режиме Пилсудского так называемая "группа полковников"? Речь шла прежде всего об офицерах польских легионов, созданных Пилсудским. То были выходцы из самых различных классов и слоев, представители различных профессий, если они до вступления в легион уже успели получить какую-нибудь профессию. В своем большинстве они являлись бывшими студентами и школьниками, но среди них имелись также и бывшие рабочие, члены польской партии социал-демократов, молодые врачи, артисты и люди, хотевшие стать учеными. После восстановления польской государственности эти люди, которые имели военный ранг, скажем, лейтенанта или генерала, либо остались в армии, либо были продвинуты Пилсудским на руководящие государственные и иные посты. Из них и сформировалась та "группа полковников", которая, заменяя ослабевшего старца, все в большей мере вер шила судьбами страны. После его смерти в 1935 году в их руках оказалась сосредоточенной вся государственная власть, которую они никому не уступали до самого конца буржуазно-феодальной Польши. Они еще меньше, чем "старик", церемонились с конституцией Польши. Но и оказавшись на постах начальника генштаба и премьер-министра, министров, послов, статс-секретарей и т.д., они всегда подчеркивали свою принадлежность к "группе полковников". Это являлось для них как бы дипломом, выданным лично маршалом.
Как уже отмечалось, члены "группы полковников" по своим первоначальным профессиям были чрезвычайно разными людьми, отнюдь не только военными. И их классовое происхождение весьма пестрое, так же как и в освободительной борьбе польского народа участвовали представители многих классов и слоев. Связующим звеном служило доброжелательное отношение к ним Пилсудского, с одной стороны, и их преданность Пилсудскому - с другой. Но всех их нельзя стричь под одну гребенку.
Министру иностранных дел Польши Беку, например, очень нравилось, когда его называли полковник Бек. Серьезные иностранные наблюдатели, знавшие его близко, - я не могу это подтвердить собственными наблюдениями - утверждают, что перед принятием важных решений он составлял гороскоп, в котором наряду с расположением звезд важную роль также играли даты рождения и смерти Пилсудского. В целом же в "группу полковников" входили самые разные люди от серьезного военного или государственного специалиста и вплоть до салонного офицера и даже политического авантюриста.
Во время моей работы в Варшаве, главным образом после 1935 года, эта "группа полковников" крепко держала в своих руках руководство режимом Пилсудского. Большинство людей продолжало так называть этот режим и после смерти Пилсудского - в правящей группировке не находилось другой такой личности, именем которой можно было бы назвать режим.
При этом после кончины Пилсудского возникла характерная для режима обстановка, в которой тогдашний президент Польши Мосьцицкий, ученый-химик с крупным именем, но не являвшийся сколько-нибудь крупным политическим деятелем, без обсуждения выполнял указания польского министра иностранных дел полковника Бека, так же как он раньше выполнял указания Пилсудского. Так же вели себя главнокомандующий вооруженными силами маршал Рыдз-Смиглы, премьер-министр Славой-Складковский, министр обороны генерал Каспшицкий и другие руководящие деятели. Они ничего не представляли собой ни в политической, ни в военной области, но издавна входили в состав "группы полковников" и пользовались благосклонностью маршала. В кругу друзей они, бывало, жаловались на то, что о принимавшихся полковником Беком чрезвычайно важных и даже сопряженных с риском внешнеполитических решениях, могущих оказать и оказывавших влияние на историю буржуазно-феодального польского государства, они нередко узнавали лишь из газет.
О "группе полковников" во время моего пребывания в Варшаве ходили бесчисленные, большей частью весьма нелестные анекдоты. Но были также популярные и остроумные "полковники".
Одним очень известным тогда человеком, которого сатирическая газета "Вробель на даху" ("Воробей на крыше") избрала постоянным объектом своих насмешек, являлся полковник Венява-Длугашевский, бывший врач из Парижа, переводчик на польский стихов Бодлера и, как утверждали, любимец варшавских женщин. За год или два до нападения на Польшу фашистской Германии его произвели в генералы. "Вробель на даху" в рисунках и словах так описала печальные последствия этого повышения для "полковника": после того как его сделали генералом, он в новенькой генеральской форме танцевал на праздничном балу с очаровательной молодой варшавянкой. Она спросила, кто он такой. И когда он с победоносным видом ответил, что он - Венява-Длугашевский, красавица влепила ему звонкую пощечину. Удаляясь от своего кавалера, она с презрением крикнула ему: "Вы жалкий обманщик! Каждый мальчишка в Варшаве знает, что Венява-Длугашевский - полковник. А вы - всего лишь самый обычный генерал!"
Незадолго до нападения фашистской Германии на Польшу министр иностранных дел полковник Бек направил "полковника" Венява-Длугашевского послом в Рим. Через несколько недель после вступления на этот пост у него взял интервью корреспондент крупной издававшейся в Кракове буржуазной газеты "Курьер краковски". Цитирую по памяти, но содержание передаю точно. Вопрос корреспондента: "Какую разницу, господин посол, вы видите между вашей нынешней деятельностью дипломата и вашим прежним положением полковника или генерала?" Ответ: "Главное различие я вижу в следующем: если в беседе со мной посол какого-нибудь другого государства или представитель здешнего правительства скажет мне глупость, то я вынужден ответить ему примерно так: "Ваше превосходительство! Ваши умные слова произвели на меня глубокое впечатление. Я восхищен вашими солидными знаниями и вашими чрезвычайно содержательными мыслями. Но, к моему огромному сожалению, я не могу полностью согласиться с тем, что вы сказали". Когда же, напротив, раньше в офицерском казино в Варшаве кто-нибудь из моих товарищей нес чепуху, то я обычно хлопал его по плечу и говорил: "Ты совсем спятил, дорогой!" В этом, по-моему, и состоит главная разница между моей прежней и нынешней деятельностью".
Другая Польша
Такие польские противники царизма, как, например, Пилсудский, стали позднее буржуазными националистами. Они действовали как враги молодого Советского государства и социализма. Но истинные польские революционеры и борцы против царского строя, как, скажем, Феликс Дзержинский и другие польские коммунисты, проявили себя в Польше, в защите строящего социализм молодого Советского государства, на полях сражений в Испании как пламенные социалисты, коммунисты и интернационалисты. Я хорошо понял это в те годы. Польский народ, среди которого действовали силы прогресса и реакции, на какое-то время стал жертвой национализма и реакции. Однако прогрессивные силы польского народа никогда не складывали оружия в борьбе за прогресс и социализм.
Тогда я чрезвычайно сожалел о том, что в силу особого характера моего участия в борьбе против Гитлера я был лишен возможности установить и поддерживать связь с боровшимися в подполье коммунистами Польши. В отличие от этого мне совершенно не требовалось скрывать свой интерес к римско-католической церкви.
Роль и влияние церкви
Влияние тесно связанного с семьями феодалов высшего духовенства Польши, сильные позиции церкви в городе и деревне, несомненно, в значительной мере сдерживали развитие демократии и социальный прогресс в буржуазно-феодальной Польше.
Анализируя влияние римско-католической церкви на огромную массу населения тогдашней Польши, следует учитывать одну обусловленную историческим развитием особенность. Польское низшее и среднее римско-католическое духовенство, особенно низшее, зачастую жило в гуще народа и, как и народ, испытывало на себе гнет чужеземных захватчиков. Эта часть священников нередко играла немалую роль в сопряженной с большими жертвами освободительной борьбе польского народа. Представители же церковной верхушки являлись выходцами из богатейших семей польских феодалов. И они, бывало, стояли ближе к господствующим классам разделивших Польшу держав, нежели к собственному, подвергавшемуся двойной эксплуатации народу.
В царской России, которая в течение длительного времени владела значительной частью Польши, господствующей была русская православная церковь. Она настолько тесно срослась с эксплуататорским царским строем, что находившиеся под национальным и социальным гнетом массы рассматривали ее как удлиненную руку царского самодержавия. Римско-католическая церковь Польши была враждебна как русско-православной церкви, так и царизму. И поскольку национальные и социальные течения в массах польского народа занимали такую же позицию, представители низшего и среднего римско-католического духовенства участвовали в освободительной борьбе, нередко даже с оружием в руках.
Эта историческая особенность находит отражение в польских литературе и искусстве. Так, в поэме знаменитого поэта и публициста Адама Мицкевича "Пан Тадеуш" поэт описывает наряду с прочим участвовавшего в освободительной борьбе ксендза.
По слухам, квестарем таким был ксендз в повете...
Сам вид монаха и осанка,
Казалось, говорил, что скрыта тут изнанка,
Что не всегда носил клобук он и сутану
Да отпускал грехи холопу или пану.
Над правым ухом шрам, след пули или пики,
И на щеке рубцы - бесспорные улики
Того, что наш монах бывал знаком и с битвой
И раны получил не в келье за молитвой.
И не одни рубцы, - за подвиги расплата,
Но каждый жест и взгляд в нем выдавал солдата.
Когда из алтаря с простертыми руками
Он прихожанам пел. "Господь да будет с вами",
Он делал поворот так ловко и так браво,
Как опытный солдат "равнение направо".
Молитвы каждый раз читал таким он тоном,
Как офицер приказ пред целым эскадроном.
За мессой весь приход, бывало, удивлялся.
В политике наш ксендз не хуже разбирался,
Чем в житиях святых. Когда же он, бывало,
За сбором уезжал, он дел имел немало
В уездом городе, и если там же, кстати,
Он письма получал, то никогда печати
При людях не срывал.*
______________
* Мицкевич Адам. Пан Тадеуш. М., 1954, с. 34. Перевод с польского Музы Павловой.
Прусско-немецкая евангелическая церковь во временно находившихся под властью Германии частях Польши была тоже тесно связана с империалистической монархической системой господства и политикой германизации.
Между прочим, в большинстве захваченных Пруссией областей Польши слово "поляк" было равнозначно слову "католик". Однако, насколько мне известно, по каким-то историческим причинам во входившей тогда в состав Австро-Венгрии Тешинской области на польско-чешской границе дело обстояло наоборот. Там по обе стороны границы - "евангелик" означал "поляк", а "католик" - "чех".
В той части Польши, которая была временно захвачена Австрией, столь острых церковных противоречий не было, поскольку в монархическом государстве Габсбургов тон задавала римско-католическая церковь.
Политическое значение свидетельства о крещении
В областях, которые когда-то захватила Пруссия в результате трех разделов Польши, поселившиеся там немцы, включая многочисленное и почти исключительно состоявшее из немцев чиновничество, являлись протестантами и входили в состав какой-либо из действовавших там евангелических церквей.
В Варшаве, между прочим, тоже была евангелическая церковь, которая существует и по сей день. С ней мне пришлось иметь дело в 1936 году, когда родился мой старший сын Петер.
В Польше тогда все новорожденные заносились в церковный регистр. Регистрировалось крещение, и свидетельство о крещении одновременно играло роль свидетельства о рождении. Ни жена, ни я не имели, собственно, намерения крестить нашего первенца. Однако добрые друзья не советовали нам отказываться от имевшейся возможности получить при соответствующем уведомлении властей официальное свидетельство о рождении. Отказ от обряда крещения, сказали мне, может привести к тому, что польская разведка, особо натасканная на слежке за коммунистами, станет оказывать нам больше внимания, чем нам хотелось бы.
И мы обратились в находившуюся неподалеку от Саксонского парка в Варшаве церковь евангелическо-лютеранской общины с просьбой крестить нашего отпрыска. Это позволило нам также избежать того, что нашему сыну в течение всей его жизни пришлось бы обходиться без официального свидетельства о рождении. А это, несомненно, создало бы для него немалые трудности. В просьбе о крещении мы указали выбранное нами имя: Карл-Эрнст-Петер. Когда же мы после свершенного обряда крещения сына водой из Вислы получили свидетельство о крещении, то оказалось, что официальным именем сына теперь являлось польское Кароль Эрнест Петр. Поскольку это могло, в свою очередь, вызвать подозрение у властей фашистской Германии, то ради осторожности я решил перевести польское свидетельство о крещении на немецкий язык и заверил несколько экземпляров этого перевода в консульском отделе посольства Германии в Варшаве.
Между прочим, во время наших семейных поездок в народную Польшу наш сын Петер с любопытством, а иногда и с недоверием спрашивал, как могло случиться, что он родился в Варшаве, а живет теперь в Берлине и является немцем.
Вера в чудеса и религиозная истерия
Бедность и невежество широких масс и обусловленные этим взрывы религиозной истерии производили на меня во время шестилетнего пребывания в Варшаве потрясающее впечатление. Приведу лишь два примера, о которых тогда очень широко и отчасти в сенсационном духе писали польские газеты.
Одна старушка в Восточной Польше как-то стала утверждать, что во время работы в поле ей явилась божья матерь Мария, которая неожиданно спустилась с неба на облаке.
С громкими восклицаниями благодарности Марии за оказанную милость старая женщина бросилась в деревню, чтобы поведать там о свершившемся чуде. Жители деревни и местный ксендз в восторге побежали в поле, упали на колени и стали молиться. Но явление не повторилось. Лишь еще одна из женщин уверяла, что и ей было такое же явление. На следующий день на том же поле собрались не только жители этой деревни, но и крестьяне из других близлежащих деревень. Газеты стали публиковать сообщения о "чуде". Тогда на то поле устремились пешком и в повозках десятки тысяч людей. Они спали под открытым небом, чтобы не пропустить ожидавшееся в любой момент и якобы объявленное заранее явление святой девы. Они почти все время молились и пели гимны. Вскоре, как сообщали польские газеты, на том месте собралось сначала 50 тысяч, затем 60 тысяч и наконец 100 тысяч и более людей - женщин, мужчин, детей и стариков, бесчисленное множество больных и калек, надеявшихся получить исцеление от своих недугов.
Польское церковное руководство, по всей видимости, не хотело подтверждать "подлинность" этого "чудесного" события и отмежевалось от связанных с ним массовых сборищ людей. И поскольку о том, что видение было, утверждали лишь несколько экзальтированных женщин, люди в конце концов постепенно возвратились в родные места. А о том, скольким надеявшимся на чудесное исцеление больным пришлось поплатиться жизнью за такой взрыв религиозной истерии, ибо у них не хватило сил выдержать все эти мытарства, польские газеты тогда не писали.
В мою бытность в Варшаве там произошло и другое событие подобного рода. Я был, так сказать, его косвенным свидетелем. Как-то раз у меня имелись дела в центре города, но я не смог пробраться через образовавшуюся на улице толпу. Улица была буквально забита людьми. Многие стояли на коленях и молились, другие смотрели куда-то вверх. Толпа все прибывала. Чтобы не оказаться затертым в пришедшей в религиозный экстаз толпе, я выбрался из нее, а затем обходным путем добрался до нужного мне места. Тогда я решил, что это была какая-то процессия или что-нибудь подобное.
Между прочим, несколькими месяцами ранее в Кракове, где я с интересом наблюдал с тротуара какое-то шествие, мне сбили с головы шляпу и, угрожая неприятностями, заставили быстро убраться восвояси, поскольку я, не зная обычаев и нравов, не встал на колени, не обнажил голову, как это сделало большинство других прохожих.
На другой день после описанного мной небольшого происшествия в Варшаве в одной из газет я прочел отгадку. На той оживленной улице какой-то пожилой женщине вдруг показалось, что на стоявшей поблизости колокольне появилась святая Мария, которая ей приветливо улыбнулась и кивнула. Женщина тут же опустилась на колени и объявила о "чуде" всем, кто хотел и кто не хотел слышать это. Теперь и нескольким другим людям показалось, что они видят на колокольне божественное явление. Сотни людей на улице в мгновение ока оказались на коленях, через десять минут их стало уже несколько тысяч. Движение полностью прекратилось, а поспешившие сюда со всех сторон полицейские оказались не в силах что-либо предпринять. По сообщению газеты, потребовалось около трех часов для того, чтобы побудить людей встать, очистить улицу и восстановить нормальное движение.
"...А ЗАВТРА МЫ ЗАВОЮЕМ ВЕСЬ МИР"
ПУТЬ К КАТАСТРОФЕ
С передачей в январе 1933 года господствовавшими в Германии силами монополистического капитала и крупного землевладения государственной власти фашистам началась систематическая, целеустремленная, непосредственная подготовка второй мировой войны. Теперь это, конечно, виднее, чем в то время, когда приходилось сталкиваться с огромным количеством противоречивых сообщений и с целенаправленной дезинформацией. Тем большее значение приобретает тот факт, что в Германии существовала партия, которая открыто и ясно заявила немцам и всему миру: "Гитлер - это война!", "Тот, кто голосует за фашистскую партию, голосует за войну!" Этой партией была Коммунистическая партия Германии, которая хорошо понимала, что цель Гитлера означала путь к катастрофе войны, говорила народу правду, чистую правду, хотя большинство немцев, в том числе и противники Гитлера, не хотело ей верить.
Новые заправилы в Берлине не скрывали своих стратегических планов насильственное присоединение Австрии и раздел Чехословакии, ликвидация и аннексия Польши, захват крупных областей Советского Союза, установление господства германского империализма в Европе и во всем мире.
Свой путь к катастрофе второй мировой войны гитлеровская Германия разделила на ряд этапов. На нервом этапе абсолютный приоритет отдавался кровавому подавлению любого проявления внутренней оппозиции, вооружению, созданию служащей агрессивным целям вымуштрованной и хорошо оснащенной армии. Офицерские и унтер-офицерские кадры, достаточные для миллионной армии, были подготовлены в рамках создания 100-тысячного войска во времена Веймарской республики. При этом, разумеется, оказались нарушенными все решающие положения Версальского договора. Но западные державы, в особенности Англия, даже помогали фашистской Германии достигнуть цели ее первого этапа готовности к войне. Это делалось, например, путем заключения англо-германского морского соглашения в 1935 году и других соглашений, дававших гитлеровцам возможность безудержно вооружаться.
Еще до того, как была полностью достигнута первая цель, началась реализация мероприятий и второго этапа. Речь идет о военном захвате демилитаризованной Рейнской зоны, который осуществили в 1936 году. Это чувствительно затронуло интересы безопасности Франции. И именно поэтому такая операция оказалась весьма подходящей как проба, чтобы посмотреть, какой может быть реакция империалистических западных держав на более крупные военные акции гитлеровской Германии в будущем. Кроме нескольких словесных протестов реакция западных держав, и прежде всего Великобритании, была в основном такова, что они стали еще более уступчивыми, сделав заманчивые предложения все быстрее вооружавшемуся агрессору.
Затем последовала военная оккупация и "присоединение" Австрии. Потом расчленение Чехословакии и включение части ее в состав фашистского рейха. Правительства Франции и Великобритании приняли чрезвычайно активное участие в организации капитуляции и расчленения буржуазной Чехословакии. Шантажируя свою союзницу, они фактически выдали ее гитлеровской Германии.
Диаметрально противоположной этой губительной линии была политика СССР, направленная на объединение и обеспечение единства действий всех государств и народов, заинтересованных в сохранении мира и отпоре агрессии.
Политика умиротворения и капитуляций, проводившаяся Великобританией и Францией, являлась прямой поддержкой агрессора. Крайне антисоветские империалистические силы этих стран хотели не пресечь стремление гитлеровской Германии к войне и захватам, а направить его на Восток, против Советского Союза.
Некоторые руководящие представители фашистского рейха, прежде всего военные, тогда еще оценивали первый и второй этапы пути ко второй мировой войне как чрезвычайно опасные. Решительное "нет" Великобритании и Франции вместе с другими подвергавшимися угрозе со стороны гитлеровского фашизма странами, к чему терпеливо, выдвигая множество различных конструктивных предложений, стремился Советский Союз, могло бы положить конец агрессивной политике фашистов, не доводя дело до мировой войны. Но империалистические западные державы и после мюнхенского сговора хотели, чтобы гитлеровская Германия развязала войну против Советского Союза. Они были готовы и на второй Мюнхен, на сей раз за счет своей союзницы - Польши. Однако Гитлер и его генералы уже не желали второго Мюнхена, они желали только войны, чтобы стереть Польшу с географической карты и включить ее в состав великогерманского фашистского рейха.
Исходя из опыта, приобретенного на первом этапе осуществления своей экспансионистской политики, Гитлер надеялся, что Великобритания и Франция примирятся с военным захватом Польши в надежде на скорое военное столкновение гитлеровской Германии с Советским Союзом. Но на "польском этапе" гитлеровский план уже не сработал. Германские империалисты задумали поначалу несколько изолированных войн с ограниченными целями. Но их жажда захватов намного превосходила их способность трезво оценивать развитие политической обстановки и реальное соотношение сил в мире. И в результате они получили то, что сам Гитлер в своей книге "Майн кампф" расценил как губительную, даже смертельную опасность для своего рейха, - мировую войну, которую Германии пришлось вести на два фронта. После более двенадцати лет ужасного фашистского террора эта война принесла фашистской Германии бесславный конец. Эпилогом стал судебный процесс над группой главных нацистских военных преступников, проведенный в Международном военном трибунале в Нюрнберге.
Антинародная роль режима Пилсудского
Правительство в Варшаве как до смерти Пилсудского, так и после нее не могло не знать о планах и намерениях фашистского правительства в Берлине. В конце концов, тираж книги Гитлера "Майн кампф" составлял миллионы экземпляров. К тому же буржуазная Польша издавна имела в Германии хорошие источники информации. Но ни Пилсудский, ни его коллега Бек совсем не хотели расхлебывать столь круто заваренную кашу. Кроме того, они чрезвычайно нереалистически оценивали собственные силы. И, наконец, даже когда у них не могло оставаться сомнений в том, что Польша избрана следующей жертвой фашистской агрессии, у них не хватило сил отказаться от своей антисоветской политики.
Уже 2 мая 1933 года, писал впоследствии французский посол в Варшаве Леон Ноэль в своей книге "Нападение Германии на Польшу", Пилсудский направил своего посланника в Берлине Высоцкого к Гитлеру, чтобы получить от него заверение, что "ни он сам, ни правительство рейха не намерены нанести какой-либо ущерб интересам Польши в вольном городе Данциге" (теперь Гданьск). Гитлер заверил польского посланника в своей любви к миру. В докладе Высоцкого своему правительству о беседе наряду с прочим говорилось: Гитлер заявил, что у него "нет никаких намерений изменить существующие договоры, и это он считает для себя обязательным; он не хочет, чтобы внешняя политика его правительства когда либо оказалась запятнанной кровью; это полностью противоречило бы его идеологии; он желает... улучшения германо-польских отношений". А в опубликованном коммюнике об этой беседе было сказано: "Рейхсканцлер подчеркнул твердое намерение правительства Германии определять свою позицию и действия строго в соответствии с существующими договорами. Рейхсканцлер выразил пожелание, чтобы обе стороны еще раз беспристрастно обсудили свои общие интересы".
Какая безграничная лживость политики фашизма! Но это явно произвело на Варшаву нужное Гитлеру впечатление.
17 мая 1933 года Гитлер сделал в рейхстаге заявление по внешнеполитическим вопросам. О восточной границе Германии, по вопросу, который больше всего интересовал Польшу, он заявил: "...никакое правительство Германии не пойдет по своей инициативе на нарушение согласованных обязательств (Версальского договора. - Авт.), которые нельзя ликвидировать, не заменив их лучшими!" Пилсудский и его министр иностранных дел клюнули на эту приманку. Они не хотели видеть, что своими показными миролюбивыми заверениями и жестами дружелюбия в отношении Польши Гитлер хотел лишь обеспечить себе спокойную обстановку на Востоке, обезопасить тылы для первых основополагающих этапов своей экспансионистской политики.
Тем временем Пилсудский и Бек назначили посланником в Берлине пользовавшегося их особым доверием господина Липского, личность во многих отношениях сомнительную. Он считался поклонником Гитлера, другом Геринга и докладывал в Варшаву прежде всего то, что там хотели слышать и что поэтому шло на пользу его собственной карьере. 26 января 1934 года Липский и министр иностранных дел гитлеровского правительства фон Нейрат подписали вызвавшее сенсацию соглашение, предусматривавшее отказ от применения силы в двусторонних отношениях, срок действия которого поначалу предусматривался на десять лет. Пилсудский и Бек считали, что нападение гитлеровской Германии не грозит им по крайней мере в течение указанных десяти лет. За этим последовало подписание 7 марта 1934 года "Протокола об экономическом мире" между Германией и Польшей. В октябре 1934 года миссии в Берлине и Варшаве были преобразованы в посольства. Одновременно начался поток визитов высокопоставленных нацистских заправил в Варшаву. Все эти господа, от Геббельса и Геринга до Риббентропа и ставшего впоследствии "генерал-губернатором Польши" Франка, фигурировали позднее в качестве обвиняемых на Нюрнбергском процессе военных преступников. Геббельс, правда, лично на процессе не присутствовал - в конце войны он покончил с собой, но это не помешало тому, что его фамилия и преступления часто назывались на процессе в Нюрнберге. Всех их я видел в Варшаве тридцатых годов в непосредственной близости.
Геринг имел личное поручение Гитлера с особым вниманием следить за развитием германо-польских отношений. Не реже одного раза в год он приезжал в Польшу на охоту. Эти поездки Геринг всегда использовал для того, чтобы усыпить бдительность правительства Польши. Как пишет Ноэль, в январе 1935 года Геринг, например, на охоте в Беловежской пуще говорил заместителю статс-секретаря МИД Польши графу Шембеку о том, что Германии нужна сильная Польша, чтобы создать прочный заслон против СССР. Польша, говорил Геринг, является связующим звеном между Черным и Балтийским морями, и для Польши откроются в будущем широкие возможности на Украине.
Конечно, всю эту информацию и другие сведения, которые нам удавалось получить, мы передавали нашим советским друзьям в Москву, ибо их, безусловно, не могло не интересовать, сколь беззастенчиво уже говорилось о разделе обширных районов Советского Союза.
Во время упомянутой выше охоты Геринг говорил без обиняков. "В этой связи, - пишет Ноэль, - он сказал, что Украина должна войти в зону влияния Польши, а северо-западная Россия - Германии".
В ходе этого визита в Польшу Геринг в беседе с Пилсудским поднял вопрос о "совместном польско-германском походе на Россию, подчеркнув выгоды, которые могла бы получить Польша на Украине в результате подобной акции". Как следует из сделанной графом Шембеком записи этой беседы, Пилсудский в ответ заметил, что он не может долгое время стоять с примкнутым штыком на столь протяженной границе, какой является граница между Польшей и Россией.
По мнению Пилсудского, предложение о совместном военном нападении на Советский Союз шло, стало быть, слишком далеко. По-видимому, он представлял себе, что значило бы для Польши ее превращение в соучастника гитлеровской Германии и поставщика пушечного мяса для ее агрессии против Советского Союза. Но ввиду постоянных дружественных заверений со стороны правительства Гитлера тогдашнее польское правительство, которое после смерти Пилсудского в мае 1935 года стал представлять, и не только в области внешней политики, авантюрист полковник Бек, убаюкивало себя тем, что безопасность страны обеспечена. Своими многими политическими действиями оно поддерживало усилия правительства Гитлера, направленные на то, чтобы любой ценой сорвать достижение договоренности о создании действенной системы европейской безопасности с должными гарантиями против военной агрессии. И дело при этом не ограничивалось только дипломатическим маневрированием.
Заправилы фашистской Германии в польской столице
Одним из самых отвратительных типов среди нацистских заправил, которые в те годы наносили в Варшаву визиты и которых я наблюдал в непосредственной близости, был, несомненно, Герман Геринг. К тому времени он стал одним из самых влиятельных фашистских представителей германского империализма. Жестокость и моральная беспринципность сочетались у него с поистине безудержным стремлением к обогащению и развращенностью. В качестве сопровождающего он привез с собой генерала по имени Мильх, который как своим богатством, так и генеральским чином был обязан Герингу. К этому генералу Мильху, между прочим, относилось известное изречение Геринга, которое он повторял и стремился претворять в жизнь до самого конца "третьего рейха": "Кто еврей, а кто - нет, решаю я!" Мильх, сотоварищ Геринга со времен первой мировой войны, являлся в соответствии с фашистской расовой теорией, жертвами которой стали многие миллионы мужчин, женщин и детей еврейской национальности, "полуевреем", и другие нацистские заправилы не раз хотели его расстрелять. Таким образом, он находился в абсолютной зависимости от Геринга.
В поездках Геринга Мильх, по-собачьи ему преданный, обычно сопровождал его. Он обладал также незаурядной способностью удовлетворять жажду Геринга к обогащению и коррупции, устраивать для него различные грязные сделки.
Таким же был и адъютант Геринга Боденшатц.
Тогдашний советник-посланник посольства Германии в Варшаве фон Шелиа, который, будучи отпрыском старинного дворянского рода, несколько свысока относился к семье посла фон Мольтке, принадлежавшей, как он считал, к чиновному дворянству, имел в Берлине отличные связи с крупными промышленниками и консервативными политическими руководящими кругами. Как-то раз он вернулся в Варшаву из Берлина, где провел несколько дней, буквально кипя от гнева. Он позвонил товарищу Гернштадту и договорился о встрече с ним - ему хотелось излить кому-то свою душу, не подвергая себя опасности. Дело в том, что в Берлине он наряду с прочим "из абсолютно надежного источника" узнал о том, какими методами второй по положению человек в нацистской Германии "организует" себе подарки.
Незадолго до дня рождения Геринга, рассказал фон Шелиа, генерал Мильх или адъютант Боденшатц регулярно обзванивали по телефону промышленных и финансовых магнатов, владельцев концернов, банкиров и других людей подобного калибра и говорили им в сугубо личном порядке, под большим секретом примерно следующее: "Я знаю, дорогой X, что вы уже давно подумываете о том, что бы такое подарить нашему глубокоуважаемому Герману Герингу к его предстоящему дню рождения. Мне хотелось бы несколько облегчить вам муки выбора, поскольку я могу точно сказать, чем вы могли бы действительно порадовать господина премьер-министра (или господина генерал-полковника, или господина генерал-фельдмаршала)". Затем следовали конкретные предложения насчет дорогих ковров, драгоценных украшений, еще более дорогих картин старых мастеров и вплоть до небольших охотничьих замков или морских яхт. И поскольку этим получившим столь "деликатный" намек людям в свою очередь была крайне необходима доброжелательная поддержка Геринга в осуществлении их зачастую нечистоплотных сделок - ведь от него многое зависело, - дорогой новорожденный получал морскую яхту, охотничий замок, собрание картин кисти старых мастеров и тому подобное. Ведь, в конце концов, речь шла о сделке таких масштабов, что они вполне оправдывали дополнительные расходы на упомянутые подарки. Но когда эти господа оставались одни в собственном кругу, они нередко без всяких околичностей обменивались своими весьма нелестными оценками поведения господина Геринга, который без их активной поддержки никогда не добился бы таких высоких чинов и положения, а теперь несколько перегибал, выкачивая у своих покровителей денежки.
Мне уже не раз, когда я работал репортером в Бреслау, доводилось видеть Геринга на крупных фашистских сборищах. Здесь же, в Варшаве, я впервые увидел его совсем близко - он пригласил аккредитованных в Варшаве представителей немецких газет на "пресс-конференцию", которая состоялась в просторном рабочем кабинете посла фон Мольтке.
Это была довольно странная пресс-конференция, такой я еще не видел. Геринг красовался на видном месте, у большого черного рояля. Для корреспондентов в кабинете поставили несколько рядов стульев. Когда корреспонденты собрались в назначенное время, их глазам представилась следующая картина: опершись левым локтем на крышку рояля, Геринг водил самопишущей ручкой по каким-то лежавшим перед ним бумагам. При этом он стоял, повернувшись своим необъятным задом к рядам стульев, где сидели около 15 корреспондентов и некоторые сотрудники посольства. Рядом с Герингом находился Мильх в подобострастной позе покорного слуги и каждый раз, когда Геринг делал какое-нибудь замечание, вытягивался в струнку со словами: "Так точно, будет сделано, господин премьер-министр!" Ни журналисты, ни другие участники "пресс-конференции" не были удостоены обоими ни словом, ни взглядом.
Через некоторое время я понял, что Геринг редактировал текст коммюнике о своем посещении Кракова, где он в качестве представителя фашистской Германии участвовал в похоронах Пилсудского в костеле на Вавеле. Геринг непрерывно давал Мильху указания, как следует улучшить или дополнить текст. Например: "Мильх! Здесь написано: "Граждане Кракова, собравшиеся у гостиницы, приветствовали Германа Геринга". Это слишком неуклюже! Лучше скажем так: "Многочисленная толпа людей, которая в течение нескольких часов терпеливо ждала у гостиницы Кракова появления Германа Геринга на балконе, встретила его восторженной овацией".
В таком духе это продолжалось около получаса. Геринг оставался все в той же позе, и для вызванных на пресс-конференцию людей не оставалось ничего иного, как любоваться его толстым задом. Наконец Геринг выпрямился, обернулся к присутствовавшим и заявил: "Собственно, мне больше нечего сказать вам. Вы получите текст коммюнике, и вам следует передать его в свои редакции. Но вы не должны ничего менять в тексте. Мне же нужно немедленно ехать. Хайль Гитлер!" Нацистские корреспонденты, обожавшие Геринга, на сей раз открыто выражали свое возмущение столь недостойным его поведением. Этот факт широко обсуждался.
Боевой пост на важном политическом участке
Польша играла важную роль в антисоветской политике империалистических держав. Она являлась одним из главных элементов их "санитарного кордона" в целях изоляции и военного окружения Советского Союза. В ходе уже начатой непосредственной подготовки новой большой войны она кроме всего прочего стала страной, в которой сталкивались многие затрагивавшие вопросы воины и мира течения, велись политические интриги и маневры, касающиеся европейской политики тех лет, хотя, конечно, главные решения принимались не здесь.
Варшава превратилась в важный участок политической борьбы и наблюдательный пункт. Отсюда можно было лучше следить за рядом процессов, прежде всего закулисных, чем в ряде других столиц Европы, которые имели значительно больший политический вес. В Варшаве, например, нам удавалось выяснить не только многое из того, что польский режим предпринимал или намеревался предпринять по важнейшим текущим вопросам. Здесь можно было также немало узнать, подтверждая установленное фактами, о том, что задумывалось в Берлине и как к этому относились Лондон и Париж. Посольства гитлеровской Германии, Франции и Великобритании получали от своих правительств или от друзей в министерствах иностранных дел подробную информацию по отдельным проблемам и сведения о тех или иных шагах и маневрах. Ведь какое-либо неуместное суждение, обусловленное неосведомленностью о том, что происходит за кулисами, и высказанное в дипломатических кругах Варшавы в столь напряженной предвоенной обстановке, могло иметь весьма неприятные политические последствия.
Поэтому моя деятельность в качестве сотрудника посольства Германии в Варшаве, то есть в сфере гитлеровского министерства иностранных дел, являлась в тех условиях ценным дополнительным источником информации для нашей небольшой антифашистской подпольной группы. Нашу политическую работу, нашу разведывательную деятельность мы строили на основе хорошо продуманного разделения задач, таким образом, чтобы обеспечить максимальную полноту и надежность получаемых сведений и их анализа, подкрепленных, насколько возможно, соответствующими документами, и должную личную безопасность всех участвовавших в этой работе товарищей. В течение многих лет такой работы в Варшаве у нас не было провалов. Мы совершенно не пользовались радиопередатчиком - тогда подпольная радиосвязь легко обнаруживалась средствами радиоперехвата служб контрразведки, в результате чего многие антифашисты-подпольщики оказались в руках гестапо. У нас существовали другие возможности регулярной передачи в Москву полученных сведений, связанные со значительно меньшим риском.
После 1945 года были опубликованы документы различных правительств, в которых раскрывалась предыстория второй мировой войны и которые содержали строго секретные в свое время записи и информацию о закулисных переговорах и достигнутых договоренностях. Я, конечно, с особенно большим интересом читал указанные публикации, поскольку некоторые из этих документов проходили и через мои руки в Варшаве. Среди них наряду с другими были записи секретных переговоров, которые в течение ряда предвоенных лет вплоть до нападения гитлеровской Германии на Польшу вели правительства Великобритании и Германии. Речь шла, по сути дела, о широком империалистическом переделе сфер влияния и "интересов", о действиях, направленных против Советского Союза. И это происходило даже в то время, когда Лондон под давлением общественного мнения официально, хотя, разумеется, лишь для вида, вел с Советским Союзом переговоры о совместных военных мерах по предотвращению исходившей от гитлеровской Германии угрозы агрессии. Британское правительство, конечно, и не подозревало, что Советский Союз хорошо знал о происходившем за кулисами в Лондоне.
"Великодушие", проявлявшееся представителями британского империализма в секретных переговорах с Гитлером в отношении, например, Украины и Прибалтики, которые без зазрения совести предлагались гитлеровской Германии, выглядит сегодня вроде даже смешным. Но тогда правительство Великобритании стремилось убедить фашистскую верхушку в Берлине в том, что Лондон считал бы военное нападение гитлеровской Германии на Советский Союз с целью лишить его Украины, Прибалтики и других частей страны законным и весьма желательным. И в то время это имело чрезвычайно важное значение.
Информировать Советский Союз о том, какие интриги плелись за ширмой официальной политики правительств против дела мира и против первой страны социализма, являлось почетным долгом нашей маленькой группы борцов-антифашистов, как и множества других патриотов и интернационалистов. И я испытываю чувство большого удовлетворения в связи с тем, что добытыми нами сведениями, которые всегда были достоверными, мы внесли наш, хотя, конечно, и небольшой, вклад в борьбу миллионов поборников мира против преступного гитлеровского фашизма.
Мюнхенский сговор
прелюдия ко второй мировой войне
В мою задачу не входит излагать предысторию, ход и итоги позорной мюнхенской конференции, результатом которой явились раздел и ликвидация Чехословакии и которая послужила не укреплению мира, а лишь приблизила вторую мировую воину. Эта тема в литературе затрагивалась уже неоднократно. Всесторонне раскрыто поведение буржуазного правительства Чехословакии и поведение империалистических западных держав, которые за сущую безделицу продали гитлеровскому фашизму своего союзника.
В тогдашней кризисной обстановке, явившейся прелюдией ко второй мировой войне, лишь Советский Союз из связанных с Чехословакией договорами о взаимной помощи государств был готов выполнить по отношению к ней все свои обязательства и сделать даже больше того. Как известно, по предложению правительства Чехословакии оказание обещанной Советским Союзом военной помощи в случае агрессии было ограничено оговоркой, что эта помощь будет предоставлена лишь при условии одновременного оказания военной помощи и Францией. Когда оказалось, что правительство Франции предпочло выполнению своего союзнического долга капитуляцию перед гитлеровским фашизмом, Советский Союз заявил о своей готовности оказать Чехословакии военную помощь даже без участия Франции при условии, что правительство в Праге обратится к Советскому Союзу с просьбой о такой помощи и Чехословакия сама окажет сопротивление агрессору.
С нашего "наблюдательного поста" в Варшаве, естественно, особенно хорошо были видны те аспекты трагических мюнхенских событий, которые прямо или косвенно имели отношение к действиям тогдашнего польского правительства. Правительство Польши, которое представлял полковник Бек, крайне недооценивало размах экспансионизма фашистского германского империализма, что сопровождалось самоубийственной переоценкой собственных сил и своей роли на международной арене. И на решающем этапе подготовки фашистской Германией второй мировой войны Бек сделал все, что мог, чтобы сорвать создание системы коллективной безопасности в Европе, то есть создание реальных предпосылок для обуздания агрессора. Без активного и, конечно, равноправного участия Советского Союза создание такой системы было бы невозможно. Но даже в тех редких случаях, когда западные державы проявляли готовность учитывать это, правительство в Варшаве выступало с возражениями, что, понятно, вызывало у Гитлера лишь одобрение. Польша категорически отказывалась от участия в договорной системе коллективной безопасности с участием Советского Союза.
Когда в самый разгар чехословацкого кризиса Советский Союз заверил находившуюся под угрозой со стороны гитлеровской Германии Чехословакию в своей решимости выполнить договорные обязательства, правительство в Варшаве заявило даже о том, что оно будет силой оружия противодействовать любой попытке Советского Союза оказать Чехословакии военную помощь. Тем самым оно, разумеется, лило воду на мельницу фашистов, а также французских и английских капитулянтов.
Еще в марте 1936 года, когда войска Гитлера заняли демилитаризованную Рейнскую зону, Варшава уведомила Париж, что Польша готова принять участие в совместных военных мерах против этого нарушения Версальского договора. И когда Франция ничего не сделала для обеспечения собственных интересов, Варшава, естественно, была чрезвычайно обеспокоена. Теперь она стала еще больше ориентироваться на сепаратную сделку с Гитлером. Затем в 1938 году части нацистского вермахта вступили в Вену. Было объявлено о "присоединении" Австрии к "третьей империи". Население Польши охватила тревога. Но полковник Бек, который за несколько недель до того побывал у Гитлера и получил от него успокоительные заверения, считал, что экспансионистские устремления фашистской Германии будут направлены не на восток, а на юг. Бек был настолько убежден в искренности "дружественных заверений" Гитлера в отношении Польши, что он не только остался на своих антисоветских позициях, но и выступил против интересов Франции, оказав гитлеровскому фашизму активную политическую и дипломатическую поддержку в подготовке раздела Чехословакии. В конце концов он даже добился того, что при разделе добычи к Польше была присоединена важная в экономическом и транспортном отношении часть Чехословакии. Между прочим, аналогичную политику проводила и тогдашняя фашистская Венгрия.
В целях подготовки к участию в разделе добычи Бек в январе 1938 года поставил в варшавском сейме вопрос о польском национальном меньшинстве в чехословацкой Тешинской области, побудив его представителей в пражском парламенте выдвинуть требование автономии, которое являлось почти идентичным притязаниям судетских немцев из "пятой колонны" гитлеровского рейха. Эти акции варшавского режима были уже серьезной прямой поддержкой политики фашистского германского империализма, направленной на ликвидацию Чехословакии.
В течение какого-то времени Бек даже надеялся, что в качестве награды за свою активную поддержку Гитлера в деле ликвидации Чехословакии он кроме Тешинской области получит согласие фюрера на нечто вроде присоединения к Польше Словакии на основе федерации. В Варшаве устроили пресс-конференцию, на которой словакам рекомендовалось требовать не только автономию, но и полную независимость от Праги.
Оказавшись под совместным давлением и подвергаясь шантажу со стороны фашистской Германии, Великобритании и Франции, Прага в конечном итоге была вынуждена отдать гитлеровцам судетские области. Но позорный мюнхенский диктат шел еще дальше. Бек, по согласованию с Гитлером, в направленной правительству в Праге ноте впервые выдвинул официальное требование передачи Польше Тешинской области вместе с железнодорожным узлом Богумин.
Гитлер дал согласие на оккупацию Польшей Тешинской Силезии вместе с чехословацким железнодорожным узлом Богумин, во-первых, потому, что ему еще был нужен варшавский режим Бека, во-вторых, потому, что он был уверен: Варшаве недолго предстоит тешиться своими новоприобретениями. К планам Бека в отношении Словакии Гитлер всегда относился отрицательно, поскольку как раз на польско-словацкую границу были нацелены клещи его агрессии на юге.
Поначалу Прага отказывалась удовлетворить требование Польши, заявив о своей готовности к переговорам лишь после вмешательства Великобритании и Франции. Но вот правительству ЧСР был предъявлен ультиматум с требованием "принять до 12 часов дня субботы, 1 октября, территориальные претензии Польши в их совокупности". Тем временем в Варшаве была начата шумная кампания по "вербовке добровольцев" с целью насильственного "освобождения" чехословацкой области, на которую претендовала Польша. Под давлением своих империалистических союзников Праге пришлось капитулировать и здесь.
2 октября 1938 года польские войска вступили в Тешинскую область и в Богумин. 1 октября 1938 года началась оккупация частями гитлеровского вермахта определенных в Мюнхене районов Чехословакии. Порядок передвижения войск фашистской Германии и Польши был согласован между генеральными штабами вооруженных сил обеих стран. Незадолго до того Гитлер выступил во Дворце спорта в Берлине с заверениями: "Это последнее территориальное требование, которое я выдвигаю в Европе... Я... повторяю здесь еще раз, что, если эта проблема будет решена, у Германии больше не будет территориальных проблем в Европе".
На случай реализации выдвинутых Гитлером требований передела колоний Бек предусмотрительно выдвинул также и польские требования. О будущем Польши крупных помещиков и капиталистов, казалось, позаботились основательно. Но в действительности все получилось совсем иначе.
Подкрепление в подпольной антифашистской борьбе
Примерно в 1938 году наша небольшая варшавская группа сопротивления была усилена упоминавшимся уже дипломатом германского посольства в Варшаве Рудольфом фон Шелиа, у которого имелось немало отличных связей. Шелиа не являлся коммунистом, скорее это был консерватор. Но он был немецким патриотом, хорошо понимавшим, что Гитлер может ввергнуть народ Германии в катастрофу второй мировой войны, которая приведет страну к гибели. Он был убежден в том, что устранить нависшую над Германией смертельную опасность можно лишь путем ликвидации гитлеровского режима, который он ненавидел всей душой. Поэтому он принял решение вступить в борьбу против Гитлера. Вести работу на Советский Союз он не мог - это, видимо, превысило бы его готовность сотрудничать с нами в борьбе против Гитлера. Поэтому мы считали, что не следовало говорить ему что-либо об этой стороне нашей подпольной деятельности. Он считал, что мы работали на Великобританию, и мы не стали разубеждать его.
В неспокойной обстановке угрожающе близкой войны Шелиа оказался просто неоценимым для нашей подпольной деятельности. По соображениям безопасности мы решили, что с ним будет поддерживать связь только Гернштадт. Шелиа не имел никакого опыта нелегальной работы. Считая, что он принадлежит к правящему классу, Шелиа чрезвычайно наивно относился к грозившей ему опасности и был крайне неосторожен в беседах. О моей подпольной деятельности, а также о работе Ильзы Штёбе он ничего не знал. Лишь когда товарищу Гернштадту, который не мог вернуться в гитлеровскую Германию, пришлось незадолго до начала войны покинуть Польшу, связь с Шелиа была передана Ильзе Штёбе, о чем ему сообщили еще в Варшаве.
Как уже упоминалось, когда я был принят на работу в отдел торговой политики посольства фашистской Германии в Варшаве, мы приняли ряд мер. Все они были направлены на то, чтобы использовать чрезвычайно благоприятную обстановку для получения максимума важных сведений и в то же время обеспечить всем участвовавшим в нашей работе товарищам и другим антифашистам наибольшую в условиях того времени безопасность. Эти мероприятия касались также и наших квартир в Варшаве.
Поэтому у членов нашей небольшой подпольной группы в Варшаве вызвали большую тревогу полученные в конце 1937 г. сведения о соглашении между Германией и Польшей, которое держалось в тайне и которым предусматривалось сотрудничество органов полиции обеих стран в "борьбе с коммунизмом".
Смена жилья.
Наша конспиративная деятельность
Прибыв в столицу Польши, я поначалу поселился в меблированной комнате на улице Кругжа. Потом Гернштадт и я перебрались в новый дом на площади Збавичела. Мы считали, что наши тесные контакты не будут привлекать там к себе особого внимания.
Между прочим, поселившись там, я впервые в жизни позволил себе роскошь пользоваться услугами экономки. Мария, пятидесятишестилетняя полячка из деревни, была очень трудолюбива и, кроме того, превосходно готовила. У нее я научился готовить старопольский бигос - национальное блюдо из кислой капусты с тремя-четырьмя видами мяса, которому польский поэт Адам Мицкевич в своей поэме "Пан Тадеуш" посвятил несколько вдохновенных строк. В квартирках этого нового дома имелись малюсенькие кухоньки, в которых были сооружены еще более миниатюрные каморки с откидной постелью для прислуги. Когда мы договаривались с Марией о ее работе у меня, а я сказал ей, что буду платить немного больше обычного тогда в Варшаве жалованья прислуги "с питанием и жильем", она выразила единственное пожелание: каждый день рано утром отлучаться в церковь к утренней службе. Я, разумеется, не возражал. Что касается ведения хозяйства, то я предоставил ей полную свободу - о ведении домашнего хозяйства я тогда все равно не имел ни малейшего представления. Все шло наилучшим образом. Только иногда мне казалось, что она хотела, чтобы я стал борцом-тяжеловесом, и поэтому кормила меня до отвала.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги