В бурях нашего века (Записки разведчика-антифашиста)

Достигнутые в июне 1940 года территориальные изменения на юго-западной границе Советского Союза привели к улучшению его оборонительных позиций в отношении фашистской Германии. Речь шла о Бессарабии и Северной Буковине. Бессарабия была отторгнута от Советской России в 1918 году буржуазно-помещичьей румынской монархией, опиравшейся на империалистические западные державы. При этом следует учитывать, что буржуазно-помещичья Румыния наряду с Польшей всегда играла важнейшую роль в "санитарном кордоне" против Советского Союза. Находившиеся под влиянием западных держав правящие круги Румынии неоднократно отказывались решить вопрос о Бессарабии мирным путем.

И когда в обстановке 1940 года Советское правительство 26 июня вновь потребовало возвращения Бессарабии и передачи Советскому Союзу Северной Буковины, большинство населения которой составляли украинцы, королевское правительство Румынии приняло требования Советского Союза. В соответствии с достигнутой договоренностью Красная Армия 28 июня 1940 года вступила в эти области. Теперь советские войска стояли не на Днестре, а на реке Прут.

По оценке, данной в первом томе "Истории внешней политики СССР", "в результате воссоединения украинских и белорусских земель, возвращения Прибалтики и Бессарабии Советский Союз получил возможность значительно продвинуть на запад свои оборонительные рубежи, предназначенные для отпора надвигавшейся германской агрессии. Советское правительство завершило тем самым политическую подготовку создания "Восточного фронта" против гитлеровской Германии, что сыграло в высшей степени важную роль в дальнейшем развитии событий. Когда Германия 22 июня 1941 года напала на Советский Союз, ей пришлось начать войну со стратегически менее выгодных для нее рубежей, значительно более удаленных от жизненных центров СССР, чем его старая государственная граница, существовавшая до 1939 - 1940 годов"*.

______________

* История внешней политики СССР, 1917-1980. В 2-х т. М., 1980, т. 1. 1917-1945 гг., с. 404.

ПОСОЛЬСТВО ФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ В МОСКВЕ

Уже во время длившихся четыре месяца переговоров о торговом договоре я стремился - как в личном плане, так и в деловом отношении - как можно точнее оценить обстановку, в которой мне предстояло в дальнейшем в течение неопределенного времени вести легальную и в то же самое время нелегальную работу.

Что касалось взаимоотношений внутри посольства фашистской Германии в Москве, то главным влиянием там пользовались три человека, которые и решали все дела: посол фон дер Шуленбург, советник посольства Хильгер и военный атташе генерал Кёстринг. Другие ответственные лица в посольстве выглядели на фоне этой троицы бесцветно и казались мне менее интересными.

Например, второй человек в посольстве, остававшийся в отсутствие Шуленбурга поверенным в делах, советник посольства фон Типпельскирх, был вторым лишь на бумаге. В 1940 году он стал посланником. Он являлся двоюродным братом полковника, ставшего затем генерал-майором в генеральном штабе фашистской Германии, носившего ту же фамилию и занимавшегося наряду с прочим в течение длительного времени Советским Союзом. По своему положению и влиянию московский Типпельскирх не шел ни в какое сравнение с Хильгером. Далее, там был господин фон Вальтер, который возглавлял консульский отдел посольства и которого я считал возможным агентом фашистской партии и гестапо. Никакого толку не видел я и от советника Грёппера - спокойного и незаметного чиновника. Среди чиновников с дипломатическими рангами был советник Швиннер, в прошлом - австрийский дипломат, принятый на дипломатическую службу фашистской Германии. Этого совершенно запуганного человека, явно чувствовавшего себя в посольстве неуютно, пользовавшиеся нацистским жаргоном сотрудники называли "наш трофейный немец". До захвата Австрии гитлеровской Германией он работал в австрийском посольстве в Москве.

Доходные махинации

И наконец, среди сотрудников посольства обращал на себя внимание руководитель всего персонала среднего и нижнего звена, начальник секретариата и хозяйственного отдела господин Ламла. Он командовал множеством не поддававшихся моей оценке и учету служащих секретариата и архива, технических секретарей, машинисток и стенографисток, радистов и водителей, представителей службы обеспечения безопасности, немецких и советских работников на кухне и т.д. и т.п. У Ламлы было прозвище "канцлер". Будучи важным человеком в посольстве, он имел дипломатический ранг. Без него сложный экономический и технический аппарат посольства не мог бы действовать.

Господин Ламла обделывал также нелегальные или полулегальные дела сомнительного свойства, которые ввиду связанных с ними нарушений советского законодательства могли бы вызвать дипломатические осложнения. Так, он организовывал строго запрещенный советскими законами нелегальный ввоз из-за границы советских денег. Сотрудники посольства могли обменять у него по спекулятивному курсу все или часть своего жалованья в имперских марках на советские рубли и увеличить тем самым это жалованье раза в четыре.

Советский рубль - внутренняя валюта. Вывоз и ввоз советских денег, как уже говорилось, строго запрещен. В результате бегства или эмиграции многих противников Советской власти и различных незаконных махинаций за рубежом оказались крупные суммы денег в рублях. Эти рубли скупали капиталистические банки по цене, составлявшей лишь небольшую часть их нарицательной стоимости, и продавали затем с огромной прибылью, но все же значительно ниже номинала продавали таким людям, например некоторым дипломатам, которые могли ввозить в Советский Союз большие деньги в рублях нелегальным путем; а ведь внутри СССР эти деньги имели нарицательную стоимость обычного платежного средства.

Как я вскоре узнал, этим чрезвычайно выгодным для участников подобных операций способом обогащения за счет Советского Союза, не задумываясь, пользовались дипломатические представители всех капиталистических стран в Москве.

Такие контрабандистские махинации давали примечательный результат: даже начинающие немецкие и другие зарубежные дипломаты, получавшие сравнительно скромное жалованье, жили на широкую ногу, имея собственную повариху, прислугу и шофера. Оплатить все это, получая лишь обычное жалованье - будь то в Германии, или в какой-либо другой стране, - было бы совершенно невозможно. Имевшие в Москве собственное жилье секретарши, которые работали там в течение нескольких лет, также могли позволить себе держать собственную прислугу.

Когда я получал у "канцлера" Ламлы советские рубли в счет своего первого жалованья научного сотрудника, назначенного заместителем заведующего отделом торговой политики посольства, я был поражен. Из моего основного жалованья в сумме примерно 800 марок плюс надбавка за работу за границей, размеры которой я уже не помню, вдруг стало около 8000 рублей. И это несмотря на то, что несколько сот марок из своего основного жалованья я переводил в Германию для остававшейся там еще семьи.

Получив наконец примерно через 16 месяцев жизни в гостинице собственную квартиру, я, чтобы не отличаться чем-то от других сотрудников посольства, также нанял прислугу и шофера для своей новой 6-цилиндровой легковой автомашины, которую тем временем выписал через Швецию. Стоила она совсем недорого, и эти расходы я мог произвести, так сказать, не задумываясь. Впрочем, я нашел полезное применение этим непривычным для меня обильным денежным поступлениям, использовав их для своей антифашистской деятельности.

Весьма важная персона - "канцлер"

Еще несколько слов о "канцлере" Ламла. Хотя я и не входил в круг его непосредственных сотрудников и он, казалось, не имел никакого отношения к политической и дипломатической работе в узком смысле этого слова, он являлся для меня чрезвычайно важным человеком, с которым я должен был поддерживать самые дружеские отношения. Поскольку он занимался заказом гостиниц для приезжих, он всегда уже заранее знал, кто и зачем едет в Москву из Берлина или других мест Германии, откуда эти люди, какие ожидались курьеры - чаще всего речь шла о бывших офицерах и агентах гестапо, кто должен был приехать из числа известных промышленников, какие делегации направлялись в Советский Союз. Все эти представлявшие для меня интерес сведения я мог получить только от Ламлы. И поскольку большинство этих людей обязательно бывали у Ламлы, с его помощью можно было с ними познакомиться. Многие из них располагали лишь ограниченными средствами на путевые расходы. Выступая в роли гостеприимного хозяина, я с немалой пользой пускал в дело в гостиницах "Националь" и "Метрополь" свои немалые рублевые избытки для получения информации. А так как некоторым из этих визитеров - представителям деловых кругов, служебным курьерам и другим - приходилось приезжать в Москву не однажды, мы скоро становились "старыми знакомыми", которые в узком кругу, а еще лучше - с глазу на глаз рассказывали друг другу много интересного.

В Москве я, как и в Варшаве, стремился создать о себе мнение как о хорошем знатоке страны, где работал, и ее внешней торговли. Поскольку большинство приезжающих в Москву из фашистской Германии людей - как недругов, так и стремившихся к объективности - имело совершенно превратное представление о Советском Союзе, я пытался, проявляя необходимую осторожность и учитывая характер собеседника, сообщать им - кому в гомеопатических, кому в более солидных дозах - сведения о бурно развивавшейся советской экономике, о стремительно утверждавшейся реальности - Советском Союзе. Чаще всего я ограничивался вопросами экономики, ибо надеялся: мои собеседники сами сообразят, что экономика и общественная система неотделимы друг от друга.

Я, например, хорошо помню, что как-то раз Хильгер попросил меня показать двум молодым немецким ученым-аграрникам, приехавшим на какой-то срок в Москву в рамках обмена учеными, известную московскую Сельскохозяйственную выставку. Я хорошо знал эту великолепную выставку, где провел немало свободного времени. Увидев, что, побывав в чудесных павильонах и осмотрев выставленные там экспонаты, молодые ученые начали понимать значение и возможности социалистического пути развития сельского хозяйства, я показал и разъяснил им все, что произвело большое впечатление и на меня самого. Потом мы еще долго беседовали на эту тему. К сожалению, я забыл, как звали этих людей.

Бункер для секретных бумаг

Атмосфера в посольстве фашистской Германии в Москве характеризовалась недоверием.

Осматривая дом, обойдя все помещения и располагавшиеся в них отделы, я заметил, что в посольстве было несколько комнат, вход куда был запрещен всем, кто там не работал. Секретная часть с интересовавшими меня документами размещалась в специальном помещении с толстыми стенами и перекрытиями. Этот огромный бетонный бункер в форме куба был сооружен в 1937 - 1938 годах под крышей основного здания посольства. Он предназначался не для бомбоубежища, а для секретной части, которая была полностью изолирована от остальной части дома и куда пускали только допущенных к работе с секретными документами сотрудников.

Если для выполнения какого-либо служебного поручения мне требовался хранившийся в секретной части документ, то войти внутрь секретного бункера я все равно не мог. Я должен был нажать на кнопку звонка в входной двери. Когда раздавался звонок, появлялся дежурный, которому я сообщал о том, что мне требовалось. Если мне нужно было получить для работы тот или иной секретный документ или даже целую папку, то этот запрос фиксировался в контрольной книге с указанием даты, времени и цели выдачи документа, а его получение я подтверждал своей подписью. И поскольку эта контрольная книга регулярно просматривалась послом или его заместителем, что также фиксировалось соответствующей записью в контрольной книге, я мог ознакомиться с той или иной секретной папкой лишь в исключительных случаях, по предъявлении соответствующей служебной заявки.

Осматривая здание посольства, я также установил, что в помещения, где работали радисты, шифровальщики и где были установлены телефоны, "посторонним" вход запрещался. И поскольку я не принадлежал к числу сотрудников, имевших отношение к такой работе, этот участок был для меня тоже недоступен.

Когда я выразил Хильгеру удивление по поводу бункера под крышей посольства и необычных мер безопасности, он рассказал мне, что несколько лет тому назад в посольстве произошел так и оставшийся невыясненным инцидент с сейфом, в котором тогда хранились секретные документы. Как-то однажды поутру этот сейф оказалось невозможно открыть, так как в его главном замке торчала головка сломанного ключа. При этом все находившиеся на строгом учете ключи от сейфа были налицо и в целости. Значит, - таково было глубокомысленное заключение - чем-то находившимся в сейфе, очевидно, интересовался "посторонний" человек, который пользовался для этого подобранным ключом и сломал его, когда открывал сейф. В Берлине этот случай вызвал огромный переполох. Проведенное специальной комиссией расследование и чрезвычайно неприятный допрос, учиненный всем сотрудникам посольства, так и не привели к обнаружению этого таинственного "постороннего" и не прояснили, как долго он мог орудовать в посольстве и фотокопии каких находившихся в сейфе документов попали в "посторонние руки". На всякий случай были уволены восемь сотрудников посольства, которые либо имели родственные связи с советскими гражданами, либо сами являлись советскими гражданами. После этого по указанию из Берлина и был сооружен в здании посольства бетонный бункер, который день и ночь охранялся "надежными служащими". Одновременно были введены в действие чрезвычайно жесткие правила безопасности.

Присмотревшись, я понял, что в Москве мне будет куда труднее, чем в Варшаве, получить доступ к важным документам и важной информации, выходящей за пределы сферы внешней торговли, где мне все было доступно.

Отношения с моим новым непосредственным начальником, советником Густавом Хильгером, складывались хорошо. Его солидное, хотя, конечно, полное классовых предрассудков, знание истории России и развития Советского Союза вызывало у меня уважение. Я также ценил такое его личное качество, как всегда сдержанное и политически уравновешенное поведение. Я убедился и в том, что он по убеждению, которое, правда, основывалось на совсем ином мировоззрении, чем мое, считал готовившуюся Гитлером и явно приближавшуюся войну против Советского Союза несчастьем для Германии. Хильгер, со своей стороны, таково было мое мнение, все более ценил меня как постепенно набиравшегося знаний и опыта инициативного сотрудника. И когда я счел возможным сказать ему, что и я считаю военное нападение на Советский Союз самоубийственной для Германии авантюрой, он в беседах со мной с глазу на глаз стал откровеннее. Но я, конечно, не мог рисковать и дать ему понять, что я - участник борьбы против Гитлера.

Несколько слов о дальнейшем пути Хильгера. С нападением гитлеровской Германии на Советский Союз время Густава Хильгера кончилось. В МИД Риббентропа он еще нашел применение своим знаниям в качестве эксперта, заняв должность руководителя референтуры. Когда закончилась война, он после довольно длительного пребывания в США, где был временно интернирован, несколько лет работал в МИД Бонна в качестве "восточного эксперта". В 1965 году он умер.

О деятельности Хильгера во время войны существуют различные мнения. В 1943 году я посетил его дома в Берлине. О нашей длительной и чрезвычайно важной для меня беседе я расскажу в другой связи. Свое мнение о нем, сложившееся в течение почти полутора лет совместной работы в Москве в чрезвычайно сложное время, я не изменил.

Для посла фон Шуленбурга я поначалу был человеком, который ничем себя не проявил, - молодым и не представлявшим для него какого-то интереса сотрудником. И я не рассчитывал войти к нему в доверие. В его резиденции я бывал лишь на официальных приемах и случавшихся время от времени "рабочих обедах". То, что он постепенно все больше присматривался ко мне, я заметил по своему изменившемуся месту за столом. Если поначалу я, в соответствии с протоколом, сидел совсем с краю, то позднее мое место все чаще оказывалось рядом с такими гостями, которые либо говорили только по-русски, либо имели какое-то отношение к внешней торговле. И поскольку мало кто из дипломатов в посольстве знал русский язык и еще меньше людей разбирались в проблемах внешней торговли и экономики, то и военный атташе генерал Кёстринг тоже пришел к мысли, которую ему, возможно, подсказал Хильгер, использовать меня подобным же образом. Благодаря этому я познакомился с рядом интересных людей и участвовал во многих интересных беседах, в том числе и с советскими людьми - в большинстве случаев они являлись работниками внешней торговли. Из подобных бесед я узнавал о Советском Союзе кое-что такое, о чем не писали газеты.

Посол граф фон дер Шуленбург

Посол Фридрих Вернер граф фон дер Шуленбург родился в 1875 году и уже в 1901 году был на дипломатической службе. За рубежом он служил, в частности, в Варшаве, Тифлисе, Эрзеруме, Дамаске, Тегеране, Бухаресте. В 1934 году его в качестве преемника посла Надольного направили в Москву; Надольный ввиду принципиальных расхождений с Гитлером, особенно по вопросам политики последнего в отношении Советского Союза, был отозван фашистским правительством с поста посла в Москве и направлен "в резерв". Шуленбург считался более спокойным и бесцветным чиновником, со стороны которого не приходилось опасаться каких-либо подчеркнуто самостоятельных мнений и инициатив. Именно из-за этих качеств его и направили в Москву, ибо поначалу Гитлер намеревался довести германо-советские отношения до самого низкого уровня и сохранить их таковыми до тех пор, пока он не сможет навсегда покончить с Советским Союзом, развязав против него тотальную захватническую войну. И для этого периода замороженных дипломатических отношений вплоть до "casus belli". после чего уже не было бы никаких дипломатических отношений, спокойный, уравновешенный, никогда не проявлявший упрямства, крайне консервативный и почти готовый к отправке на пенсию карьерный дипломат был, казалось, самой подходящей фигурой. Он верой и правдой служил германскому кайзеровскому рейху и Веймарской республике; в 1934 году Шуленбург стал, после того как этого от него потребовали, членом фашистской партии и мог бы стать послушным, верным чиновником и слугой Гитлера.

Но Гитлер, Риббентроп и его министерство иностранных дел ошиблись в своей оценке Шуленбурга. Он оказался человеком, имевшим собственное мнение, которое он, однако, слишком часто скрывал, когда речь шла о выполнении указаний министра иностранных дел. И как он доказал позднее, у него имелись собственные политические и моральные принципы.

В период, когда отношения между фашистской Германией и Советским Союзом были заморожены, Шуленбург, как стало очевидно позже, с заметной последовательностью стремился сохранить эти свернутые до минимума отношения, с тем чтобы оставалась основа для их оживления и улучшения в дальнейшем.

Шуленбург с самого начала производил на меня впечатление хорошо образованного, опытного и осторожного дипломата, явно стремившегося ничего не усугублять в отношениях между Германией и Советским Союзом, которые и без того были испорчены и день ото дня ухудшались по вине фашистских заправил в Берлине. Когда Гитлер продемонстрировал в 1939 году интерес к улучшению и даже нормализации отношений с Советским Союзом и поручил Шуленбургу предпринять в Москве шаги в указанном направлении, посол расценил это как подтверждение правильности своей линии. То, что он был использован для беззастенчивого обмана, при помощи которого Гитлер хотел прежде всего обеспечить себе возможность временно нейтрализовать Советский Союз ради создания более широкой основы для большой и решающей войны против Москвы, от чего Гитлер никогда не отказывался, Шуленбург осознал, лишь окончательно убедившись в том, что решение о военном нападении на Советский Союз принято и оно предстоит в самое ближайшее время.

30 апреля 1941 года Шуленбург вернулся из поездки в Берлин, где встречался с Гитлером, и сообщил своим ближайшим друзьям о том, что "выбор сделан, война - дело решенное!". Незадолго до этого Шуленбург в более широком кругу рассказывал, однако, о том, что, прощаясь с ним, фюрер заявил: "И скажу вам еще, граф Шуленбург, я не собираюсь воевать с Россией!" Теперь же, говоря о войне как о "решенном деле", посол вызвал у собеседников понятное удивление. И он поспешил добавить: "Гитлер намеренно меня обманул". Шуленбург уже знал правду от своих абсолютно надежных старых друзей в Берлине.

Весной 1941 года посол фон дер Шуленбург, который все еще не был официально уведомлен о планах нападения на Советский Союз, решил изложить свое мнение об отношениях между Германией и Советским Союзом в солидной докладной записке. Главной целью этой предназначенной для Гитлера записки, в составлении которой наряду с послом участвовали прежде всего генерал Кёстринг и советник посольства Хильгер, было показать на основе исторического опыта, со ссылкой на опасность недооценки обороноспособности Советского Союза, но не покидая позиций германского империализма, огромный риск войны против СССР.

Все три автора записки были убеждены, и об этом Хильгер и Кёстринг говорили мне в доверительных беседах, что агрессивная война против Советского Союза не может быть выиграна, что она способна даже привести к гибели Германии. Конечно, такие соображения формулировались в записке очень осторожно. Слишком велики были опасения, что гитлеровское правительство ответит на эту записку репрессиями. Но содержавшееся в ней предупреждение все же было вполне однозначным.

В середине апреля 1941 года Шуленбург, попросив у Гитлера аудиенции, решился поехать в Берлин, чтобы лично вручить ему эту записку. Кроме того, он хотел разузнать, насколько соответствовали действительности разговоры и слухи о якобы предстоявшем в самое ближайшее время нападении на Советский Союз и какие истинные намерения в отношении Советского Союза имело правительство, которое он представлял в Москве.

Шуленбург опасался, что война против Советского Союза ввергнет Германию в катастрофу. Он считал для себя позором, что стал участником обманного маневра в отношении Советского Союза и циничного нарушения торжественно заключенных с ним договоров. Это проявилось в его поведении в то трагическое утро июня 1941 года, когда он по указанию фашистского правительства должен был ехать к тогдашнему министру иностранных дел СССР Молотову, чтобы заявить ему, что Германия уже совершила военное нападение на Советский Союз, превратив, таким образом, заключенные с ним договора в клочок бумаги.

Видимо, нет нужды особо подчеркивать, что тогда мне еще не были известны многие описанные здесь детали и взаимосвязи. Всю правду я узнал, лишь ознакомившись со всеми послевоенными публикациями. Но в целом я уже тогда правильно оценивал происходившее.

Убежден, что такой спокойный, уравновешенный, имевший собственные политические убеждения и моральные принципы человек, каким был Шуленбург, собиравшийся к тому же уходить на пенсию, воспринял все упомянутые обстоятельства как личное унижение, и это также подтолкнуло его на нелегкое решение стать на свой лад, несмотря на возраст, участником борьбы против Гитлера. Советский историк Мельников в своих исследованиях убедительно доказал, что Шуленбург, являвшийся сторонником линии, близкой к проводившейся Бисмарком политике стабильных, добрососедских отношений с Россией, не пользовался симпатиями Герделера, мечтавшего об альянсе Германии с империалистическими западными державами, направленном против Советского Союза. И напротив, Шуленбург поддерживал тесный контакт с так называемым кружком Крейсау, в который входили противники гитлеровского режима, стремившиеся проводить прогрессивную политику, выступая, в частности, за честные и прочные дружественные отношения с Советским Союзом.

Такая принципиальная политическая позиция Шуленбурга объясняет его готовность - а ему тогда исполнилось уже 68 лет, и здоровье его было расшатано - тайно перейти после Сталинграда на советскую сторону с целью подготовки переговоров с Советским Союзом о заключении мира. В донесениях гестапо Борману и Гитлеру - так называемых донесениях Кальтенбруннера указывается: план противников Гитлера использовать Шуленбурга для контактов с Советским Союзом возник в конце декабря 1942 года. Осенью 1943 года была предпринята попытка добиться поддержки этого плана у Герделера, но тот ответил отказом. В сообщении Кальтенбруннера, которое цитирует в своей книге "Заговор 20 июля 1944 года в Германии. Причины и следствия" Д.Е.Мельников, об этом говорится следующее: "Осенью 1943 года Герделер и фон Тресков имели беседу о возможности переправить бывшего посла Шуленбурга через германские линии на Восточном фронте. Мысли, которые развивал фон Тресков, заключались примерно в следующем. Шуленбург один из тех немногих немцев, которые лично знают Сталина. Шуленбург должен вновь завязать с ним связь. Если Шуленбург придет к соглашению со Сталиным, то путем военной акции должен быть совершен переворот в Германии... Шуленбург всегда выступал против войны с Советским Союзом. Нет сомнения, что этот план соглашения о мире с Советским Союзом в таком виде был сформулирован фон Тресковым"*.

______________

* Мельников Д.Е. Заговор 20 июля 1944 года в Германии. Причины и следствия. М., 1965, с. 175.

На допросах в гестапо Шуленбург признался, что был согласен с этим планом, который, однако, потерпел неудачу из-за нерешительности некоторых высокопоставленных военачальников, у которых не хватило смелости оказать группе немецких буржуазных противников Гитлера обещанную ранее поддержку.

Кроме того, Шуленбург дал согласие занять после свержения Гитлера пост министра иностранных дел в новом правительстве Германии.

Гитлер и его палачи жестоко отомстили человеку, который всегда выступал против войны с Советским Союзом, а потом был готов рискнуть жизнью ради окончания этой войны и переговоров о мире. Они расправились с ним, отправив его на виселицу. Он погиб 10 ноября 1944 года.

Об аресте Шуленбурга мне рассказал Хильгер, которого я навестил дома в Берлине поздней осенью 1944 года. А о смерти посла я узнал в январе феврале 1945 года в советском лагере военнопленных в Лодзи, повстречавшись там с молодым пленным солдатом фашистского вермахта, фамилия которого была фон дер Шуленбург. Я спросил, не родственник ли он послу, и рассказал ему, что мне довелось работать в Москве под руководством посла фон дер Шуленбурга. Действительно, он оказался его племянником. Он рассказал о расправе нацистской Фемиды с Шуленбургом. Деталей и политической подоплеки всего этого дела он, конечно, не знал.

Генерал Кёстринг

В отличие от Хильгера, проведшего первую мировую войну в ссылке на северо-востоке европейской части России, Кёстринг участвовал в боях против России на различных фронтах в качестве офицера армии германского кайзера. В конце войны он был направлен в германскую военную миссию в Киеве при главаре контрреволюционных бандитов гетмане Скоропадском. Миссия имела задание создать армию для Скоропадского, которого правительство кайзеровской Германии прочило на пост главы зависимого от нее, вассального украинского государства. Армия Скоропадского должна была расправиться с большевиками и их Красной Армией. В своих воспоминаниях Кёстринг пишет о реализации этого поручения наряду с прочим следующее: "Организация украинской армии продвигалась вперед чрезвычайно медленно и с трудом. Революционизация масс большевиками, конечно, распространилась и на украинские войска... Можно сказать, что вся Украина превратилась в ад. Единственным примечательным событием в ходе предпринятой попытки создать украинскую армию было собрание у Скоропадского, в котором участвовали примерно два десятка царских генералов. Но ценность упомянутой встречи состояла лишь в роскошном торжественном обеде, который Скоропадский устроил по этому поводу для германского командования и его генералов... 9 ноября в Германии означало конец всей этой затеи".

Такое весьма бурное прошлое Кёстринга не помешало, однако, правительству Веймарской республики назначить его через несколько лет на пост военного атташе в Москве. В 1933 году, когда к власти в Германии пришли гитлеровские фашисты, Кёстринг на несколько лет куда-то исчез, но в 1935 году он вновь был назначен военным атташе в Москве.

После нападения на Советский Союз Кёстринг поначалу примерно на год был отстранен от дел. Но позднее он все же принял участие в войне, которую вначале отвергал и в частных беседах даже называл губительной для Германии. В сентябре 1942 года он был назначен на должность специального уполномоченного по вопросам Кавказа в армейской группе А. Его задача состояла в том, чтобы привлечь народы Кавказа к войне фашистской Германии против Советского Союза. И он якобы был убежден в том, что это ему удастся. Его адъютантом стал Герварт фон Биттенфельд. В 1944 году Кёстринг был назначен командующим так называемых "добровольческих отрядов", состоявших главным образом из насильственно загнанных в них при помощи голода и террора военнопленных. В 1945 году он сдался в плен американцам, которые вывезли его в США, где он изложил американскому правительству в письменном виде то, что знал об отношениях между Германией и Советским Союзом.

Кёстринг явно рассказал американцам все, что они хотели узнать, ибо уже в 1946 году он, как позднее с удовлетворением отметил Биттенфельд, "стал первым освобожденным немецким генералом".

Будни дремучего антикоммунизма

Для атмосферы внутри германского фашистского посольства, отличавшейся крайней антикоммунистической ограниченностью, была характерна какая-то самоизоляция, в которую без особой нужды поставило себя большинство сотрудников.

Эти исходившие из принципа "не может быть того, что не должно быть" дипломаты и служащие посольства фашистской Германии просто не хотели видеть, что снабжение основными видами продовольствия в те годы в Москве уже в значительной мере было налажено. Хотя кое-где временами и происходили сбои, в крупных булочных города, например, всегда имелось по меньшей мере до 20 различных видов хлебобулочных изделий. В специально оборудованных магазинах можно было купить мясо, птицу, рыбу и молочные продукты. Продавались хорошие шоколадные конфеты и другие кондитерские изделия, национальные русские сладости, например клюква в сахарной пудре, и многое другое. Рыба и рыбные консервы, камчатские крабы, осетрина и стерлядь были самого высокого качества. А лучшее в мире московское мороженое, которое приготовлялось в необыкновенно разнообразных вариантах, на хорошо оборудованных фабриках! Оно продавалось и летом и зимой при 20-градусном морозе в великолепной упаковке прямо на улице и, конечно, в специальных кафе-мороженое. Крупные продовольственные магазины, скажем на улице Горького, были открыты до 22-х и даже до 24 часов.

Поскольку в свободное время я с удовольствием предпринимал ознакомительные прогулки по магазинам, я, конечно, знал, какие продукты есть в магазинах, каково их качество. Иногда я покупал что-нибудь на пробу, чтобы самому убедиться в хорошем качестве и вкусе продукта.

Если обычный потребитель в Москве еще нередко испытывал трудности в получении того или иного продукта, какой он хотел иметь к обеду или на ужин, то для сотрудников дипломатических представительств это в целом не вызывало каких-либо трудностей, так как имелось специальное бюро для зарубежных представительств, где можно было сделать письменный заказ. А на другой день вы получали там по недорогой цене и в хорошей упаковке все, что требовали душа и желудок, - от икры до осетрины, от клюквы в сахаре до шоколадных конфет "Мишка", от сливочного масла до овечьего сыра и консервированных камчатских крабов.

Продукты, которые, может быть, не каждый день имелись в государственных магазинах, можно было купить на каком-либо из колхозных рынков, где цены были несколько выше, чем в магазинах.

Я рассказываю об этом столь подробно, ибо при таком положении совершенно не мог понять того, что почти все дипломаты и многие другие сотрудники посольства фашистской Германии в Москве - в дипломатических представительствах других капиталистических государств дело обстояло подобным же образом - выписывали большинство каждодневно требовавшихся продуктов, включая скоропортившееся молоко и молочные продукты, из Финляндии, которые доставлялись оттуда самолетом. Ведь каждый антикоммунистически настроенный дурень совершенно точно "знал", что если вы будете употреблять "коммунистические" продукты и деликатесы, да к тому же еще в большевистской столице, то "вы подвергаете себя опасности отравиться". Хорошо-де известно, что на соответствующих коммунистических фабриках царит антисанитария. Глупцы-антикоммунисты, которые задавали тон в посольстве фашистской Германии, а также и в большинстве других посольств капиталистических государств, разглагольствовали, что на молочных фермах, колбасных и мясных фабриках, в рыбных консервах и московском мороженом кишат-де миллиарды гнилостных бактерий и возбудителей всевозможных болезней. И все они будто бы лишь дожидаются того, чтобы наброситься на безобидных, ничего не подозревающих дипломатов капиталистических государств и сгубить их вместе с их семьями. Эти одурманенные антикоммунизмом люди пытались противодействовать выдуманной "большевистской угрозе" тем, что из принципа выписывали себе продукты из Финляндии.

Я знаю, что сегодня это может показаться преувеличением и неправдой, но могу поклясться, что в посольстве фашистской Германии в Москве тогда, накануне ее нападения на Советский Союз, дело обстояло именно так. Антикоммунизм настолько затуманил людям головы, что они без всяких раздумий верили всяким небылицам, глупейшей лжи, верили любым абсурдным утверждениям и повторяли их.

Конечно, тогда имелись люди, которые умели превращать антикоммунизм в звонкую монету. Для тех, кто охотился за деньгами - а среди них находились, и не только в то время, также дипломаты из капиталистических стран, - было чрезвычайно выгодно распространять россказни о том, что ввиду "плохого снабжения" продовольствием, его "плохого качества" и "антисанитарии" в Москве совершенно необходимо все получать из Хельсинки с доставкой самолетом. Ведь таким образом можно было установить фантастические цены при расчете прожиточного минимума в Москве, который, в свою очередь, служил основой для определения суммы надбавки за работу за границей. Доставка на самолете из Хельсинки в Москву скоропортящихся продуктов стоила, безусловно, немалых денег. И разумеется, нельзя было проверить, действительно ли кто-то получал масло и хлеб, молоко и сыр, мясо и колбасу всегда из Хельсинки, или этот "кто-то" все же, может быть, предпочитал приобретать основные продукты питания в Москве, где все это можно было получить не только значительно дешевле, но и в более свежем виде и лучшего качества. И конечно, каждый громко заявлял о том, что вынужден покупать все в Хельсинки.

Когда я, заняв впервые свое место за общим обеденным столом в посольстве, как бы между прочим заметил, что московское мороженое - это совершенно замечательное лакомство, я привел всех присутствовавших в ужас. Советник посольства и заведующий консульским отделом фон Вальтер с укоризной посетовал на легкомыслие, с которым я рисковал отравиться или заразиться какой-либо серьезной болезнью. Ведь любому известно, утверждал он, какая антисанитария царит на московских продуктовых предприятиях. Кроме того, ведь здесь все, даже мороженое, готовится на бараньем жире, и уже одно представление о том, что он должен есть нечто подобное, вызывает у него отвращение. Мой вопрос, ест ли он с таким же отвращением и русскую икру, которую он купил очень дешево и потреблял в огромных количествах, кажется, его несколько смутил. Когда речь зашла об икре, то к "антисанитарии" и даже к бараньему жиру он отнесся уже с большей терпимостью. К тому же, сказал он, при изготовлении икры бараний жир, возможно, и не применяется.

Как раз в это время в Москве находились представители крупных немецких фирм, которые наряду с прочим рассчитывали продать Советскому Союзу комплектное оборудование для молочных заводов и других предприятий пищевой промышленности. Я обратился к одному из этих специалистов с просьбой, чтобы советские партнеры показали ему в Москве или ее округе какое-нибудь предприятие пищевой промышленности и чтобы он взял меня туда с собой. Эта просьба была быстро удовлетворена, и я вместе с этим опытным немецким специалистом побывал на одном из крупных молокозаводов Москвы.

Прежде чем попасть в цеха, нам пришлось пройти тщательную санитарную обработку - хорошенько вымыть руки, продезинфицировать обувь, одеть белоснежные халаты и колпаки. Проделав все это, мы внешне стали походить на сотрудников молокозавода, для которых ежедневная санитарная процедура подобного рода была само собой разумеющимся делом. Их белые халаты, правда иногда не совсем новые, были всегда безупречно чисты. Мой немецкий специалист-промышленник был явно поражен - поражен не только интересовавшей меня прежде всего чистотой, но и производительностью оборудования и высоким качеством продукции.

Все же после осмотра я задал ему конкретный вопрос, имеется ли существенное различие между санитарным состоянием этого молокозавода и сравнимого с ним хорошего немецкого или другого предприятия. У этого большого московского молокозавода, где царят образцовая чистота и порядок, сказал он, сравнимый немецкий молокозавод мог бы многому научиться. Что же касается санитарии, продолжал он, то он не обнаружил тут ни одного упущения, и, конечно, все, что производится на таком заводе, можно есть или пить безо всяких опасений. Это, между прочим, относится и к производству мороженого, включая упаковку. В этой области Германия чрезвычайно отстала, поскольку там приготовление мороженого зачастую осуществляется в мизерных количествах, так сказать, в ваннах или тазах. Тогда я рассказал ему о том, что московское мороженое якобы замешивают на бараньем жире. Пожав плечами, он сказал, что считает невозможным существование дураков, которые верили бы подобной чепухе.

Теперь у меня имелись веские доводы для делового углубления беседы о "санитарии и гигиене" за обеденным столом в посольстве фашистской Германии. Я добросовестно и с явным удовольствием доложил о нашем с немецким промышленником личном ознакомлении с санитарным состоянием московских пищевых предприятий. Все слушали с явным интересом, включая советника Хильгера и генерала Кёстринга. При этом я не забыл привести замечание упомянутого немецкого специалиста в адрес людей, считавших, что для приготовления московского мороженого используется бараний жир. Господин фон Вальтер в смущении пробормотал что-то вроде "это было сказано лишь в шутку" и т.д. Впрочем, заявил фон Вальтер, он никогда не пробовал московского мороженого и не намерен делать этого и в будущем, а продукты он и впредь будет выписывать из Хельсинки. Подобные разговоры за обеденным столом были теперь в целом обычным делом.

Как-то раз за обедом я стал с похвалой говорить о плавательном бассейне у Речного вокзала на канале Москва - Волга. Мне было известно, что он существовал уже не меньше двух лет, но еще ни один сотрудник посольства фашистской Германии и никто из немецких журналистов не отважился побывать в этом чудесном, хорошо оборудованном, открытом для всех бассейне, как и ни в каком-либо другом. Поэтому я перед поездкой туда ради осторожности спросил генерала Кёстринга, возле которого стоял Хильгер, нет ли каких-либо причин, по которым нам следовало бы избегать посещения упомянутого открытого плавательного бассейна. Причем я выразил сожаление, что, будучи сотрудником посольства в Москве, не могу ходить в городской плавательный бассейн. Кёстринг грубо ответил: "Что ж, сходите. Но не один. До сих пор это у нас не было принято. Попытайтесь, а после расскажете нам, как там все было!"

Поскольку никто из сотрудников фашистского посольства так и не отважился пойти в "большевистский" бассейн в Москве, я направился туда в первый раз с одним из немецких журналистов, а на следующий день - со своей женой Шарлоттой, которая тогда как раз гостила у меня в Москве. И вот потом за обедом в посольстве я подробно рассказал о красивом и удобном спортивном сооружении. Дорожки для плавания там были разграничены деревянными поплавками, к воде проложены сходни, имелись вышка и мостки для прыжков в воду. Плавательный бассейн находился на сильно расширенном участке канала Москва - Волга, рядом с московским Речным вокзалом, откуда отправлялись пароходы в дальние рейсы по стране - до Ладожского озера и Белого моря на севере и к устью Волги у Каспийского моря на юге. Плавательный бассейн составлял лишь часть большого спортивного комплекса. Раздевалка и гардероб, закусочная и буфет, оборудованные очень практично и целесообразно, располагались на берегу. На спортивных площадках были установлены различные снаряды, имелись беговая дорожка, а также зеленая лужайка для любителей загорать и еще многое другое, что требуется для массового спорта.

"Стреляные зайцы" - что касалось Москвы - из посольства фашистской Германии слушали мой рассказ с явным неодобрением и удивлением. "А если бы к вам там пристали большевики? - спросил меня какой-то секретарь посольства. Ведь люди сразу же догадались, что вы - иностранец!" Я ответил, что иностранец в плавках ничем не отличается от москвича. И почему, собственно, кто-то должен ко мне приставать, если я сам никого не задираю? Служащие бассейна и все другие, кто там был, относились ко мне так же вежливо, как и я к ним. Моей жене, упомянутому журналисту и мне очень понравилось посещение этого очень привлекательного спортивного комплекса, и мы намерены бывать там и впредь.

Как уже отмечалось, затхлая атмосфера в посольстве фашистской Германии в Москве характеризовалась недоверием, враждебностью к коммунизму, ограниченностью и самоизоляцией от окружающего мира, где кипела жизнь, где в противоречиях, а порой и в муках строился социалистический мир. Я пытался постепенно, шаг за шагом ослабить и устранить предвзятость, которая мешала этим людям пользоваться собственным рассудком, самостоятельно наблюдать и думать.

Тогда в Москве я воочию убедился, сколь губительно действует даже на более или менее образованных, разумных и нормальных людей настойчивая, длящаяся десятилетиями антикоммунистическая, клеветническая пропаганда. Это в такой же мере относилось и ко многим дипломатам и служащим представительств других капиталистических стран. Сотрудники посольства фашистской Германии находились в Москве не один год. У них были глаза и уши, чтобы самим ознакомиться с окружающей действительностью, с жизнью Советского Союза. Но, охваченные проникнутой ненавистью предвзятостью эксплуататорских классов, они замкнулись в своем нереальном мирке дипломатической самоудовлетворенности. Уверовав в формулу "не может быть того, чего не должно быть", они просто не видели реальностей бурно развивавшегося окружавшего их мира социализма.

ОБМАННЫЙ МАНЕВР ГИТЛЕРА

16 ноября 1940 года мне запомнилось особенно хорошо. Зябко поеживаясь, я с несколькими другими сотрудниками германского посольства стоял поздним вечером 15 ноября на перроне Белорусского вокзала. Мы ожидали прибытия специального поезда, в котором возвращалась в Москву советская правительственная делегация после завершения переговоров в Берлине с Гитлером и Риббентропом.

Эту высокую официальную делегацию возглавлял Председатель Совета Народных Комиссаров СССР, народный комиссар иностранных дел В.М.Молотов. К поезду был прицеплен вагон, в котором ехали посол фон дер Шуленбург и советник посольства Хильгер. Им было приказано сопровождать советскую делегацию в Берлин. Для ее встречи мы и прибыли на вокзал.

На перроне собралось много высокопоставленных советских руководителей и военных. Был выстроен военный оркестр. Чувствовалось, что люди хотели узнать, как прошли и чем кончились переговоры в Берлине, состоявшиеся там по приглашению германской стороны. Советское правительство сочло целесообразным принять это приглашение, чтобы узнать дальнейшие планы и намерения берлинского правительства. Отклонение приглашения могло бы еще более осложнить и без того напряженные отношения между Москвой и Берлином.

Когда поезд в 12 часов ночи остановился у перрона, военный оркестр заиграл "Интернационал", который тогда являлся государственным гимном Советского Союза. Поскольку 16 ноября 1940 года мне как раз исполнилось 33 года, я мысленно с удовлетворением отнес исполнение советским военным оркестром гимна международного рабочего движения и к собственной персоне, к своему дню рождения. Находясь на подпольной работе в Москве, коммунист и участник антифашистской борьбы, я стоял на Белорусском вокзале в одном ряду с сотрудниками посольства фашистской Германии и слушал "Интернационал". Восприняв в душе это исполнение гимна и как приветствие по случаю моего дня рождения, я пришел в радостное настроение.

Это заметил даже мой шеф Хильгер, который, как и посол, пребывал явно не в лучшем расположении духа. "Вы что-то очень веселы", - раздраженно заметил он, когда мы пожимали друг другу руки. После обычных приветствий я сказал ему, что, несмотря на поздний час, все же намереваюсь отметить свой день рождения и, кроме того, надеюсь, что он привез из Берлина добрые вести. В ответ он шепнул мне, что о добрых вестях говорить, к сожалению, не приходится. В ближайшие дни, продолжал он, мы побеседуем на эту тему. Потом его и посла окружили советские представители. Я смог встретиться с ним лишь через два-три дня.

Переговоры Молотова в Берлине

Хильгер рассказал мне, что он участвовал в качестве переводчика во всех беседах Молотова с Гитлером и Риббентропом. Ему пришлось выступать в роли переводчика, заметил он, поскольку главный переводчик министерства иностранных дел Шмидт, который должен был обеспечить перевод переговоров на столь высоком государственном уровне, не знает или недостаточно знает русский язык. Поэтому задачи были разделены. Он, Хильгер, целиком сосредоточился на переводе, а Шмидт записывал. У Молотова также было два переводчика - Бережков и Павлов. С немецкой стороны на переговорах присутствовал министр иностранных дел, а с советской - заместитель народного комиссара иностранных дел, который одновременно являлся заместителем главы делегации. Послу фон дер Шуленбургу не было разрешено участвовать в переговорах.

В целом следует сказать, продолжал Хильгер, что переговоры, приобретавшие порой острый полемический характер, скорее привели к обострению отношений, нежели к устранению противоречий. Фюрер был явно разочарован и раздражен, так как Молотов без обиняков отверг его слишком далеко идущие и, возможно, не вполне реалистические предложения. Молотов настойчиво требовал ответа на ряд конкретных, чрезвычайно важных для Советского Союза вопросов. Гитлер, который был явно недостаточно подготовлен к тому, чтобы ответить на эти вопросы, или просто не хотел затрагивать их, давал уклончивые ответы. А это не удовлетворяло Молотова. Возникали неприятные ситуации.

Со временем я узнал от Хильгера еще немало подробностей, подтвердивших правильность моей оценки общего положения, сводившейся к тому, что срок военного нападения фашистской Германии на Советский Союз приближался с угрожающей быстротой. Конкретно говоря, в ходе переговоров я видел подтверждение тому, что заключенный на десять лет между Советским Союзом и империалистической фашистской Германией пакт о ненападении, возможно, будет без зазрения совести, грубо разорван уже на второй год после подписания подобно заключенному ранее пакту о ненападении между гитлеровской Германией и Польшей. О том, как оценивались результаты переговоров в Берлине, ни Шуленбург, ни Хильгер информированы не были. Они оперировали лишь предположениями. Поэтому я мог сообщить своему другу Павлу Ивановичу лишь собственную оценку общей обстановки. К тому же советские друзья, собственно, были лучше меня информированы о ходе встречи и результатах переговоров в Берлине.

О том, как Гитлер готовился к своей первой встрече с одним из руководителей Советского Союза, что он рассчитывал достигнуть в результате этих переговоров и каковы были его дальнейшие "непреложные" планы, я узнал лишь из протоколов Нюрнбергского процесса и из опубликованных после войны документов. 12 ноября 1940 года, как раз в день прибытия в Берлин возглавлявшейся Молотовым делегации, Гитлер издал секретное распоряжение № 18. В этом распоряжении наряду с прочим говорилось: "Начаты политические переговоры с целью выяснить позиции России на ближайшее время. Независимо от результатов этих переговоров следует в соответствии с отданным уже устным приказом продолжать подготовку операции на Востоке (речь шла о приказе ускорить подготовку фронтального военного нападения на Советский Союз с целью его уничтожения. - Авт.). Указания на сей счет последуют, как только мне будут доложены и утверждены мной основные положения оперативного плана". Через несколько часов после подписания распоряжения № 18 Гитлер сел за стол переговоров с Молотовым.

Действуя на основе подобной концепции - без учета возможных результатов предстоявших переговоров, - Гитлер мог иметь лишь одно намерение: обмануть, ввести в заблуждение Советский Союз, чтобы затем гитлеровским мошенническим способом "положить его на лопатки". Теперь нам, конечно, более понятно, сколь различные цели преследовали участники встречи в Берлине в ноябре 1940 года: Советское правительство стремилось выяснить, каковы еще шансы на сохранение мира и возможности предотвращения войны, фашистское правительство в Берлине хотело путем широко задуманного, но довольно прозрачного ввиду своей примитивности обманного маневра обеспечить себе выгодные исходные позиции для считавшегося уже решенным делом, форсированно готовившегося военного нападения на Советский Союз.

Дискуссии в рамках этой берлинской встречи, где, казалось, речь шла о решении вопроса "мир или война", хотя в действительности фашистское правительство уже установило первые сроки начала агрессии и войны, я считаю очень волнующим и в то же время разоблачающим политику фашистского германского империализма событием истории второй мировой войны.

После второй мировой войны как Хильгер, так и Бережков, который, видимо, опирался на документы министерства иностранных дел, нарисовали чрезвычайно интересную картину хода переговоров в Берлине. Кроме того, имеются - конечно, более или менее приглаженные - выдержки из записей упоминавшегося выше главного переводчика берлинского МИД Шмидта. В изложении главных вопросов можно установить лишь немногие расхождения. Различия имеются, напротив, в стиле изложения и прежде всего в выборе и оценке некоторых деталей. Поэтому позволю себе положить в основу освещения важнейших моментов переговоров в Берлине как сведения, полученные мной тогда лично от одного из участников, а именно от Хильгера, так и упомянутые послевоенные публикации по данному вопросу. Думаю, что таким образом можно вернее всего дать реалистическую картину этой примечательной и поучительной встречи.

Возглавлявшаяся Молотовым советская делегация прибыла в Берлин, как уже говорилось, утром 12 ноября 1940 года. Впервые с тех пор, как Германию окутал мрак фашизма, на одном из берлинских вокзалов в исполнении военного оркестра прозвучала революционная мелодия "Интернационала".

Около полудня того же дня министр иностранных дел фашистской Германии фон Риббентроп информировал советскую делегацию о том, что намеревался обсудить фюрер в своей первой встрече с Молотовым во второй половине дня. Свою вступительную речь Риббентроп начал с утверждения, что Великобритания уже разбита. Дело теперь лишь за тем, чтобы она признала свое поражение. Германия и Италия располагают чрезвычайно сильными позициями, и теперь их усилия направлены на то, чтобы вовлечь Францию и другие государства в широкий фронт против Великобритании. Это-де является также целью пакта трех держав - между Германией, Италией и Японией (тогда еще нередко упоминалось его пропагандистское название "ось Берлин - Рим - Токио". - Авт.), при заключении которого с самого начала, как заверял Риббентроп, выражалось пожелание, чтобы в нем участвовал и Советский Союз.

"Фюрер теперь считает, - значится в протокольной записи главного фашистского переводчика Шмидта, - что вообще было бы выгодно попытаться договориться в самых широких рамках между Россией, Германией, Италией и Японией о сферах их интересов". Это не должно бы быть слишком трудным делом, поскольку у всех народов "при проведении разумной политики их территориальная экспансия должна быть естественным образом обращена на юг". Так, интересы Германии находятся в Центральной Африке, Италии - в Восточной и Северной Африке, а Японии - в южной части Тихого океана. Он, Риббентроп, спрашивает себя: "Не был бы уместен для России, если говорить о длительной перспективе, поиск естественного и столь важного для России выхода к морю также в южном направлении?" Таковы, говорил Риббентроп, "великие мысли, с которыми намерен обратиться фюрер к Молотову".

Молотов, который слушал эти лживые, фантастические и несерьезные проекты с возраставшим удивлением, сухо задал имперскому министру иностранных дел вопрос, о каком море он, собственно, говорил. В ответ Риббентроп начал разглагольствовать об "изменении обстановки в Британской мировой империи", указав на Персидский залив и Аравийское море, которые он, так сказать, хотел предложить Советскому Союзу, не имея на это ни малейших полномочий.

Затем Молотов спросил: что следует понимать под "великим восточноазиатским пространством", которое в упомянутом пакте трех держав было определено как сфера интересов Японии. Этот вопрос серьезно смутил Риббентропа. И он не нашел лучшего выхода, как утверждать, что понятие "великое восточноазиатское пространство" для него также является новым и суть его в деталях ему не разъяснили. Эта формулировка, объяснял он, была предложена в последние дни в обстановке весьма быстро проходивших переговоров. Но он все же может заявить, что понятие "великое восточноазиатское пространство" не имеет никакого отношения к областям, имеющим жизненно важное значение для СССР.

Это, видимо, послужило Молотову основанием сделать вывод, что гитлеровская Германия претендовала на какое-то право определять, где и какие районы Советской Союз должен считать для себя "жизненно важными", и что гитлеровская Германия уже предоставила в распоряжение Японии "великое восточно-азиатское пространство", не имея точного представления о том, какие территории входили в состав этого "пространства". Это, естественно, не могло не усилить и без того имевшуюся у представителей Советского Союза решимость не вступать в обсуждение каких-либо авантюристических и несерьезных, фантастических сделок.

Теперь мы точно знаем, что показная неосведомленность Риббентропа о конкретном содержании понятия "великое восточноазиатское пространство" являлась бесстыдным притворством. Ведь не кто иной, как сам Риббентроп, в конце сентября 1940 года в конце переговоров с империалистической Японией подчеркивал достигнутую договоренность о том, что линия, разделяющая обе географические зоны влияния, проходит примерно через Урал - Персидский залив - Индийский океан - Восточное побережье Африки. Возможно, что Молотов уже знал об этих тайных сделках между фашистской Германией, Японией и фашистской Италией, а это, естественно, могло лишь усилить вполне понятную резкость его реакции на описываемых переговорах.

Во всяком случае, уже в ходе этого предварительного обмена мнениями Молотов недвусмысленно дал понять, что Советский Союз не желает обсуждать "великую концепцию" Гитлера, его нереальные проекты. Напротив, он хотел бы знать, какие намерения существовали у его германского соседа, который к тому времени оккупировал или контролировал большую часть Западной, Центральной и Северной Европы.

Послеобеденная встреча 12 ноября 1940 года в имперской канцелярии Гитлера началась, как и ожидалось, длинным монологом Гитлера. Смысл его рассуждений сводился к тому, что Великобритания уже разбита и ее окончательная капитуляция является лишь вопросом времени. Скоро, уверял он, Англия будет уничтожена с воздуха.

В своем обзоре военной обстановки Гитлер подчеркнул, что германский рейх уже контролирует всю Западную Европу. Германские войска, заявил он, вместе с итальянскими союзниками ведут успешные военные действия в Африке, откуда британцы вскоре будут окончательно вытеснены. Из всего сказанного можно сделать вывод, что победа держав "оси" предрешена. Поэтому, мол, пришло время подумать о том, как следует организовать мир после победы. После неизбежного краха Великобритании, продолжал Гитлер, останется ее "бесконтрольное наследство" - разбросанные по всему земному шару осколки империи. Этим "наследством" следует распорядиться. Правительство Германии уже обменивалось мнениями с правительствами Италии и Японии. Теперь оно хотело бы знать точку зрения Советского правительства. В ходе дальнейших переговоров он, Гитлер, намерен выдвинуть соответствующие конкретные предложения.

Гитлер вместе с переводом говорил около часа, затем слово взял Молотов. Не вдаваясь в обсуждение авантюристических предложений Гитлера, он заявил, что следовало бы обсудить само собой напрашивающиеся более конкретные, практические вопросы. В частности, хотелось бы услышать от господина рейхсканцлера о том, что делает военная миссия Германии в Румынии и почему она направлена туда без консультации с Советским правительством. Ведь заключенным в 1939 году советско-германским пактом о ненападении предусмотрены консультации по военным вопросам, затрагивающим интересы каждой из сторон. Советское правительство также хотело бы знать, для каких целей, собственно, направлены в Финляндию германские войска? Почему и этот серьезный шаг был предпринят без консультации с Москвой?

Для лучшего понимания этих поставленных Молотовым вопросов мне представляется целесообразным сделать здесь краткое пояснение.

Во второй половине 1940 года влиятельные круги Финляндии открыто говорили о том, что заключенный в марте 1940 года мирный договор с Советским Союзом они рассматривают лишь как нечто вроде перемирия, так сказать, передышки. Это-де необходимо для подготовки к новой войне против СССР, которую на сей раз они будут вести вместе с Германией.

Гитлер со своей стороны использовал такие настроения тогдашних заправил Финляндии для того, чтобы превратить и эту страну в плацдарм для своих наступательных операций против Советского Союза. Советский Союз располагал надежными сведениями о том, что тогдашнее финское правительство заключило в октябре 1940 года соглашение с фашистской Германией о размещении в Финляндии германских войск. В то же самое время в Германию перебрасывались финские шюцкоровцы, чтобы сформировать там "финский эсэсовский батальон".

Действительно, к моменту нападения фашистской Германии на Советский Союз на севере Норвегии и Финляндии были сосредоточены германские дивизии. Главная задача готовившейся для агрессии армии состояла в захвате Мурманска, который, как известно, имел и имеет для Советского Союза крайне важное экономическое и стратегическое значение. Хотя он находится на севере Кольского полуострова, севернее Полярного круга, его порт благодаря благоприятным морским течениям круглый год свободен ото льда. Южнее - до побережья Финского залива - были развернуты Карельская и Юго-Восточная финские армии в составе 15 пехотных дивизий, среди которых - одна немецкая. Армии имели задачу вести наступление на Ленинград с севера и содействовать немецкой группе армий "Север" в быстром захвате Ленинграда еще в течение первых трех недель планировавшегося блицкрига.

Что же касается Румынии, то к моменту встречи в Берлине там уже полным ходом шло развертывание войск фашистской Германии против Советского Союза и Югославии.

Таким образом, тревога Советского правительства по поводу переброски немецких войск в Румынию и Финляндию имела веские причины.

Касавшиеся этого вопросы Молотова поставили Гитлера в затруднительное положение. Военная миссия Германии, объявил он, направлена в Румынию по просьбе правительства Антонеску для обучения румынских войск. Если же говорить о Финляндии, то там германские части вообще не собираются задерживаться, они лишь переправляются через территорию этой страны в Норвегию.

Но у Советского правительства имеются на этот счет иные сведения, заметил Молотов. Сообщения его представителей в Финляндии и Румынии создали у него совсем другое впечатление. Размещенные на южном побережье Финляндии немецкие части готовятся там, судя по всему, к длительному пребыванию. В Румынию же прибывают все новые германские воинские части. Это уже давно не военная миссия. Какова же цель таких перебросок германских войск? Подобные мероприятия не могут не вызвать в Москве беспокойства, и правительство Германии должно дать четкий ответ на эти вопросы.

Такая позиция Молотова явилась для Гитлера столь неожиданной, что он, явно стремясь уклониться от ответа на неприятные вопросы, заявил, что не располагает сведениями об этом, но поинтересуется затронутыми советской стороной вопросами. Впрочем, он считает их второстепенными, сейчас же надлежит обсудить проблемы, вытекающие из скорой победы держав "оси".

И он снова начал излагать свой фантастический план раздела мира. Великобритания, повторил он, будет в ближайшие месяцы разбита и оккупирована войсками Германии. А США еще в течение многих лет не смогут представлять угрозы для "новой Европы". Поэтому-де настало время подумать о "новом порядке" во всем мире. Правительства Германии и Италии уже наметили сферу своих интересов, в которую входят Европа и Африка (таким образом, это означало, что о европейских делах Советский Союз не спрашивают. - Авт.). Япония проявляет интерес к Восточной Азии, к "великому восточноазиатскому пространству" (и здесь мнения Советского Союза также не спрашивали. - Авт.). Исходя из этого, пояснил далее Гитлер, Советский Союз мог бы проявить заинтересованность к югу от своей государственной границы в направлении Индийского океана. Это открыло бы Советскому Союзу доступ к незамерзающим портам...

Здесь Молотов перебил Гитлера, заметив, что не видит смысла обсуждать подобного рода комбинации. Советское правительство, сказал он, заинтересовано в обеспечении спокойствия и безопасности тех районов, которые непосредственно примыкают к его границам. Но, не реагируя на это возражение, Гитлер продолжал излагать свой план раздела британского "бесконтрольного наследства".

Советский дипломат, переводчик на этой встрече, В.М.Бережков в этой связи пишет: "Беседа стала приобретать какой-то странный характер, немцы словно не слышали, что им говорят. Советский представитель настаивал на обсуждении конкретных вопросов, связанных с безопасностью Советского Союза и других независимых европейских государств, и требовал от германского правительства разъяснения его последних акций, угрожающих самостоятельности стран, непосредственно граничащих с советской территорией. А Гитлер вновь и вновь пытался перевести разговор на выдвинутые им проекты передела мира, всячески стараясь связать Советское правительство участием в обсуждении этих сумасбродных планов".

Беседа длилась уже два с половиной часа. Вдруг Гитлер посмотрел на часы и, сославшись на возможность воздушной тревоги, предложил перенести переговоры на следующий день, 13 ноября. Поскольку в тот вечер в посольстве СССР устраивался прием, Молотов, напомнив об этом, пригласил на него Гитлера. Тот неопределенно ответил, что постарается прийти. На прием он, однако, не явился, сообщив, что его будут представлять высокопоставленные представители фашистского правительства.

Едва были произнесены первые тосты, как объявили воздушную тревогу. В здании советского посольства в Берлине не было убежища. Гесс, Риббентроп и другие высокопоставленные нацисты обратились в бегство. Только что они хвастали, что Великобритания уже разбита, а теперь стремились от этих самых разбитых англичан в бомбоубежище. Прием в советском посольстве закончился. Отбой был объявлен спустя примерно два-часа.

На следующий день, 13 ноября 1940 года, состоялась вторая и последняя встреча Молотова с Гитлером. К тому времени Молотов уже связался с Москвой и получил инструкции на дальнейшее. Советское правительство категорически отвергало германское предложение, отклонив попытку втянуть Советский Союз в дискуссию по поводу раздела "британского имущества". Советская делегация потребовала от правительства Германии ясного ответа на поставленные ею вопросы, связанные с проблемой европейской безопасности, а также на другие вопросы, непосредственно затрагивавшие интересы СССР.

Эта вторая и последняя встреча Молотова с Гитлером, по почти совпадающей оценке упомянутых выше присутствовавших на ней свидетелей, принимала временами весьма острый характер. Как позднее отмечал переводчик германского министерства иностранных дел Шмидт, еще никто не говорил с Гитлером так, как Молотов. Молотов совершенно определенно заявил, что все, о чем он говорил, полностью отвечает взглядам Сталина. Советский Союз, заметил он, являясь крупной державой, не может стоять в стороне от крупных европейских и азиатских проблем. Любая попытка лишить Советский Союз права участия в решении проблем этих регионов, а это явно было целью пакта между Германией, Италией и Японией, не будет иметь успеха.

В соответствии с указаниями, полученными из Москвы, Молотов четко и ясно изложил позицию Советского Союза, а затем перешел к вопросу о пребывании германских войск в Финляндии. Советское правительство, заявил он, настаивает, чтобы ему были сообщены истинные цели посылки германских войск в страну, расположенную поблизости от такого крупного промышленного и культурного центра, как Ленинград. Что означает фактическая оккупация Финляндии германскими войсками? По имеющимся у советской стороны данным, немецкие войска не собираются передвигаться оттуда в Норвегию. Напротив, они укрепляют свои позиции вдоль советской границы. Поэтому Советское правительство настаивает на немедленном выводе германских войск из Финляндии. Гитлер попытался изобразить дело таким образом, будто Советский Союз угрожает Финляндии. "Конфликт в районе Балтийского моря, - сказал он, осложнил бы германо-русское сотрудничество". Молотов возразил, что Советский Союз ничем не угрожает Финляндии, и подчеркнул: "Мы заинтересованы в том, чтобы обеспечить мир и подлинную безопасность в данном районе. Германское правительство должно учесть это обстоятельство, если оно заинтересовано в нормальном развитии советско-германских отношений". Гитлер вновь повторил, что принимаемые меры служат обеспечению безопасности в Норвегии, и заявил с явной угрозой, что конфликт в районе Балтики повлек бы за собой "далеко идущие последствия". На это Молотов ответил: "Похоже, что такая позиция вносит в переговоры новый момент, который может серьезно осложнить обстановку".

Гитлер явно не желал обсуждать выдвинутые Советским Союзом проблемы, не хотел он и учитывать советскую позицию. Он настойчиво и лицемерно продолжал рассуждать о том, что после поражения Великобритании "Британская империя превратится в гигантский аукцион площадью в 40 миллионов квадратных километров... Государствам, которые могли бы проявить интерес к этому имуществу несостоятельного должника, не следует конфликтовать друг с другом по мелким, несущественным вопросам. Нужно без отлагательства заняться проблемой раздела Британской империи. Тут речь может идти прежде всего о Германии, Италии, Японии, России..."

Молотов твердо стоял на своей позиции. Он отметил, что все это он уже слышал вчера. В нынешней обстановке, продолжал он, гораздо важнее обсудить вопросы, ближе стоящие к проблемам европейской безопасности. Помимо вопроса о германских войсках в Финляндии, на который Советское правительство по-прежнему ждет ответа, нам хотелось бы, сказал он, знать о планах германского правительства в отношении Турции, Болгарии и Румынии.

В Москве, заявил Молотов, весьма недовольны задержкой с поставками важного германского оборудования для Советского Союза. Такая практика тем более недопустима, поскольку советская сторона точно выполняет обязательства по советско-германским экономическим соглашениям. Срыв ранее согласованных сроков поставки германских товаров создает серьезные трудности.

Гитлер попытался отвести эти обвинения ссылкой на то, что германский рейх ведет сейчас с Англией борьбу "не на жизнь, а на смерть", что Германия мобилизует все свои ресурсы для окончательной схватки с британцами.

"Но мы только что слышали, что Англия фактически уже разбита", заметил Молотов с нескрываемой иронией.

На это Гитлер раздраженно ответил: "Да, это так, Англия разбита, но еще надо кое-что сделать". Затем он заявил, что, по его мнению, тема беседы исчерпана и что, поскольку вечером он будет занят другими делами, завершит переговоры рейхсминистр Риббентроп.

Эта встреча состоялась в тот же вечер в министерстве иностранных дел на тогдашней улице Вильгельмштрассе. Риббентроп начал встречу с заявления, что в соответствии с пожеланием фюрера было бы целесообразно подвести итоги переговоров и договориться о чем-то "в принципе". Затем он зачитал по бумажке "предложения германского правительства". "Предложения" не содержали ничего нового и по-прежнему исходили из неизбежного краха Великобритании и необходимости раздела мира. В этой связи Советскому Союзу предлагалось присоединиться к тройственному пакту между Германией, Италией и Японией, то есть к "оси". Германия, Италия, Япония и Советский Союз, читал Риббентроп, должны дать обязательство взаимно уважать интересы друг друга и не поддерживать никаких группировок держав, направленных против одной из четырех стран. А в дальнейшем участники пакта с учетом взаимных интересов должны будут решить вопрос об окончательном устройстве мира.

Молотов вновь отказался обсуждать такие "предложения". Когда он попросил Риббентропа передать ему текст с "предложениями", тот смущенно ответил, что у него имеется лишь один экземпляр, что он не имел в виду передавать упомянутые предложения в письменной форме. Неожиданный вой сирен воздушной тревоги и взрывы сбрасываемых бомб вынудили прервать эти переговоры.

Риббентроп пригласил участников переговоров в свое бомбоубежище, где у него был оборудован рабочий кабинет. Когда он вновь завел там речь о разделе мира, заявив, что Англия фактически уже разбита, Молотов обратил внимание собеседника на начавшийся воздушный налет.

Это окончательно лишило германского министра иностранных дел дара речи. А когда Молотов поинтересовался, скоро ли можно ожидать разъяснения относительно целей пребывания германских войск в Румынии и Финляндии, Риббентроп ответил, что эти, как он выразился, "несущественные вопросы" следует обсуждать, используя обычные дипломатические каналы.

Затем он начал рассказывать о своих винных заводах. До того, как он занялся внешней политикой, он был агентом по торговле вином, впоследствии став компаньоном известной тогда фирмы по производству шампанского "Хенкель". Риббентроп живо интересовался, какие марки вин производятся в Советском Союзе.

Утром 14 ноября советская делегация отбыла в своем специальном поезде из Берлина. К поезду был вновь прицеплен вагон для Шуленбурга и Хильгера. В ночь на 16 ноября поезд, как уже говорилось, прибыл на Белорусский вокзал Москвы, и благодаря этому я встретил свое 33-летие под звуки "Интернационала" в исполнении военного оркестра Красной Армии.

Впервые я рассказал об этом ровно 37 лет спустя, 16 ноября 1977 года, когда меня на скромном празднике по случаю моего 70-летия поздравляли товарищи из министерства иностранных дел нашей Германской Демократической Республики, в создании которой мне довелось участвовать. В этой связи представитель Центрального Комитета сообщил мне о том, что Политбюро ЦК СЕПГ и правительство ГДР решили наградить меня высшим орденом моего социалистического государства - орденом Карла Маркса. Советским орденом Красного Знамени по решению Президиума Верховного Совета СССР я был награжден в 1969 году*.

______________

* Позднее Г.Кегель был награжден и орденом Дружбы народов. - Ред.

Сталин видел грозившую опасность

Узнав в конце 1940 года от Хильгера важнейшие детали встречи в Берлине, я почувствовал облегчение. С некоторых пор меня преследовала мысль о том, что правительство Советского Союза, возможно, считало угрозу со стороны фашистской Германии недостаточно серьезной. Но теперь настойчивые требования Молотова вывести германские войска из Финляндии, дать разъяснение причин их пребывания в Румынии и т.д., казалось, свидетельствовали о том, что руководство Советского Союза ясно видело эту военную опасность.

Еще раньше, в июле 1940 года, мое внимание было привлечено небольшим событием. Поверенному в делах фон Типпельскирху, замещавшему отсутствовавшего посла фон дер Шуленбурга, пришлось более часа ожидать приема у Молотова, чтобы передать ему какое-то сообщение. Типпельскирх был удивлен и встревожен, увидев посла Великобритании, который посетил Сталина. Об этом Тинпельскирх сообщил в Берлин. Вернувшемуся в Москву послу было поручено выяснить у Советского правительства, зачем посол Великобритании Криппс был у Сталина. Советское правительство не торопилось с ответом. Через две недели Молотов в общих чертах информировал посла фон дер Шуленбурга о политическом шаге Черчилля, направленном на установление более тесных отношений с Советским Союзом. Подробностей Шуленбургу не сообщалось. Но таким путем Гитлеру дали понять, что СССР всегда имеет выбор - в частности, возможность совместных действий с Англией.

Как мы теперь знаем, дело это имело следующую подоплеку: Уинстон Черчилль, враг Советского Союза, но, с другой стороны, реально мыслящий политический деятель, когда речь шла о жизненно важных интересах империалистической Великобритании, в мае 1940 года стал главой правительства и министром обороны страны. Он пришел к выводу, что отвести опаснейшую военную угрозу его стране со стороны германского фашизма возможно только при сотрудничестве с Советским Союзом. После катастрофы, которую потерпели британские экспедиционные силы на Европейском континенте, и военного поражения Франции он поручил близкому к лейбористской партии послу Англии в Москве сэру Стаффорду Криппсу обратиться к Советскому правительству с конкретным предложением на этот счет. 1 июля 1940 года Криппс был принят в Кремле Сталиным. По поручению Черчилля Криппс заявил Сталину, что господство Германии в Европе представляет собой огромную опасность как для Великобритании, так и для Советского Союза. Поэтому оба государства должны договориться о совместной позиции в отношении Германии. Хотя эта инициатива Черчилля, по-видимому, представлялась Сталину еще недостаточной, он все же счел это существенным для дальнейшего поддержания контактов с Великобританией.

Сталин заявил послу Великобритании, что, по его мнению, нацистская Германия представляет собой действительную угрозу для Советского Союза, который из-за Гитлера оказывается в трудном, если не в опасном положении. Ситуация для Советского Союза, однако, такова, что его правительству приходится избегать открытого конфликта с Германией. Сталин не скрывал своего опасения, что гитлеровская Германия нападет на Советский Союз, как только Великобритания будет повержена. Обо всем этом сообщал 20 сентября 1940 года своему правительству отец будущего президента США тогдашний американский посол в Лондоне Джозеф Кеннеди. Указанные сведения он получил от министра иностранных дел Великобритании Галифакса.

Упомянутая беседа подтверждает правильность сделанной выше оценки политики, которую в то время проводил Сталин в отношении фашистской Германии. Он не сомневался, что Гитлер намеревался напасть на Советский Союз. Чтобы Советский Союз, не успевший еще завершить все намечаемые мероприятия, связанные с подготовкой к отражению нападения со стороны фашистской Германии, мог дать ей должный отпор, чтобы выиграть время в интересах дальнейшего укрепления своей обороны, СССР пошел на экономическое соглашение с ней, принимая в то же время меры к качественному и количественному усилению своих вооружений и военной готовности. В этом плане следует рассматривать и территориальные изменения на советских западных границах. Сталин, очевидно, надеялся, что, значительно повысив для агрессора военный риск, ему удастся убедить его в том, что нападение на СССР будет иметь самоубийственные последствия, и это, возможно, заставит его отказаться от своих планов. Трагическое заблуждение Сталина заключалось, стало быть, не в ошибочной оценке агрессивных намерений Гитлера, а в неверном определении сроков вероятного нападения Германии.

Планы Гитлера, приведшие к краху "третьего рейха"

Из документов Нюрнбергского процесса над военными преступниками и из других ставших доступными источников мы теперь знаем, что Гитлер, заключив с Советским Союзом пакт о ненападении сроком на десять лет, заведомо намеревался, однако, как только сочтет это возможным, превратить его, в соответствии с повадками германских империалистов, в клочок бумаги.

11 августа 1939 года, то есть еще до заключения с Советским Союзом пакта о ненападении, Гитлер в беседе с тогдашним верховным комиссаром Лиги Наций в Данциге Карлом Й. Буркхардом излагал свои планы следующим образом:

"Все предпринимаемое мною направлено против России, и если Запад настолько глуп и слеп, что не понимает этого, я буду вынужден договориться с русскими и разбить Запад, а после этого всеми своими объединенными силами двинуться против Советского Союза".

Через два месяца после торжественного подписания пакта о ненападении об этом свидетельствует датированная 18 октября 1939 года запись в дневнике начальника германского генерального штаба сухопутных войск генерала Франца Гальдера - Гитлер дал указание рассматривать оккупированные области Польши как "плацдарм на будущее" и, разумеется, вести там соответствующую подготовку.

Выступая 23 ноября 1939 года перед своими генералами, Гитлер подробно разъяснил им задачи предстоящего похода против стран Западной Европы и обосновал, почему войне против Советского Союза должен предшествовать разгром западных держав. Он, в частности, заявил: "Мы можем выступить против России, лишь развязав себе руки на Западе".

Как подтверждает в своем дневнике начальник штаба оперативного руководства верховного главнокомандования вермахта генерал Альфред Йодль, который как военный преступник был приговорен в Нюрнберге к смертной казни через повешение, Гитлер еще во время военной кампании на Западе поставил его в известность о своем намерении весной 1941 года напасть на Советский Союз.

21 июля 1940 года главнокомандующий сухопутными войсками получил официальное указание "приступить к решению русской проблемы" и начать соответствующую "идейную подготовку".

29 июля 1940 года на совещании с представителями верховного командования вермахта Гитлер заявил, что намерен нанести удар по Советскому Союзу весной 1941 года. При этом он, изменив свое мнение, высказанное 23 ноября 1939 года, дал понять, что нападение на Советский Союз может произойти еще до окончательного разгрома Великобритании.

31 июля 1940 года Гитлер в своей резиденции "Бергхоф" в Берхтесгадене на совещании с представителями вермахта объявил о своем решении перенести высадку на британские острова на более поздний срок. Он, в частности, сказал, что Англия возлагает все свои надежды на Россию и Америку. И если надежда на Россию рухнет, то и надежда на Америку пропадет тоже, ибо, когда Россия выйдет из игры, в Восточной Азии необыкновенно возрастет значение Японии. Когда Россия будет разбита, рухнет и последняя надежда Англии. И генерал Гальдер делает в своем дневнике запись: "В ходе этого противоборства необходимо покончить с Россией. Весна 1941 года. Чем быстрее мы разобьем Россию, тем лучше".

На совещании в "Бергхофе" Гитлер назвал еще один конкретный срок: май 1941 года. И заявил, что операция будет иметь смысл лишь в том случае, если Советский Союз будет разбит единым махом. Одного лишь ограниченного выигрыша во времени недостаточно. Остановка и бездействие зимой - дело рискованное. Он очень хотел выступить уже в 1940 году. Но это, к сожалению, не получилось. Для осуществления операции имеется в распоряжении пять месяцев времени. Цель операции - уничтожение жизненной силы России.

12 ноября 1940 года в явной связи с начинавшимися в тот день переговорами с Молотовым Гитлер в своем упоминавшемся выше распоряжении № 18 устанавливал, что независимо от исхода этих переговоров все отданные устно распоряжения о подготовке войны на Востоке следует выполнять.

5 декабря 1940 года Гитлер в заключение длившегося четыре часа совещания с главнокомандующим сухопутными войсками генерал-фельдмаршалом Вальтером фон Браухичем и генералом Гальдером одобрил проект оперативного плана нападения на Советский Союз.

И наконец, 18 декабря 1940 года Гитлер подписал директиву № 21, которой он дал окончательное название - план "Барбаросса". Эта директива начиналась следующими словами:

"Германский вермахт должен быть готов к тому, чтобы в быстротечной кампании, еще до завершения войны против Англии, нанести поражение Советской России (план "Барбаросса").

С этой целью командование вооруженными силами должно будет ввести в действие имеющиеся в его распоряжении соединения, с оговоркой, что необходимо исключить всякие неожиданности в оккупированных областях...

Подготовку... следует... завершить к 15 мая 1941 г. Решающее значение при этом следует придавать тому, что намерение атаковать останется в тайне".

Обуреваемые своей традиционной манией величия, германские империалисты "забыли" учесть при составлении своего плана "Барбаросса" реальное международное соотношение сил. И в результате этот план с исторической логичностью привел в конце концов к безоговорочной капитуляции фашистской Германии, к бесславному концу "третьего рейха" германских империалистов.

Известные сегодня во всех деталях события конца 1940 - начала 1941 года полностью подтвердили мои неполные, конечно, выводы и оценки того времени, которые я тогда настойчиво, хотя нередко и без убедительных доказательств, отстаивал перед своими друзьями.

ПЕРЕД НАПАДЕНИЕМ

Через несколько недель после визита в Берлин советской правительственной делегации во главе с Молотовым почти каждый приезжавший из Германии в Москву человек привозил новые, вызывавшие все большую тревогу известия. С января 1941 года в посольстве фашистской Германии в Москве уже не обсуждался вопрос, нападет ли Германия на Советский Союз. Главным предметом обсуждения стал вопрос о сроках этого нападения.

Многие находившиеся в Москве дипломаты нацистской Германии имели близких родственников или друзей, занимавших влиятельные посты в армии, военно-воздушном и военно-морском флоте, а также работавших в различных министерствах. Такими же связями располагали руководящие представители крупных немецких фирм, приезжавшие в Москву по делам. Несмотря на самую строгую секретность, в этих кругах быстро разнеслась молва о данном Гитлером в декабре 1940 года указании приступить к конкретной и чрезвычайно широкой по своим масштабам подготовке к нападению. При этом порой нелегко было отделить реальные факты от фантастических слухов. К тому же, как мы хорошо знаем после Нюрнбергского судебного процесса, германское правительство вело широкую и систематическую работу по распространению слухов и дезинформации.

Я, разумеется, тщательно накапливал поступавшие из Берлина сведения, мнения, комментарии, а также и слухи, которые могли представлять интерес для Павла Ивановича. Эта информация имела пробелы, иногда была недостаточно конкретной, нередко касалась, по сути, лишь отдельных деталей из самых различных областей деятельности органов управления, внешней политики, экономики, вооружения и подготовки к нападению. Многие из этих сведений подтвердила история. Иногда информация была противоречивой. И когда я отбрасывал явные выдумки или очевидные попытки ввести в заблуждение, все остававшиеся сведения говорили об одном и том же: нападение на Советский Союз становилось все ближе. То, что нападение на Советский Союз, учитывая тогдашний уровень военной техники, произойдет не раньше, чем стает снег и просохнет почва, и специалисты и дилетанты считали азбучной истиной. Я также считал вполне возможным называвшийся мне в доверительных беседах срок середину мая 1941 года. И как я узнал после Нюрнбергского судебного процесса, Гитлер действительно в своих первых конкретных указаниях о подготовке к нападению на Советский Союз установил, что полная боевая готовность должна быть обеспечена к середине мая 1941 года.

Однажды генерал Кёстринг спросил мое мнение относительно того, как следовало бы относиться немецкой администрации к колхозам в оккупированных вермахтом областях Советского Союза. Я сказал, что подумаю над этим интересным вопросом. Но откуда я должен знать, чего мы хотим от колхозов в оккупированных нами областях Советского Союза? Интересы обеспечения производства продовольствия потребуют сохранения колхозов, заметил я. А впрочем, мне совсем не нравится делить шкуру неубитого медведя. Почему генералу приходится раздумывать над такими вопросами? "Я полностью разделяю Ваше мнение, - ответил он. - Но мое начальство в Берлине хотело бы знать это и многое другое. Я противник коллективизации сельского хозяйства. Но если мы распустим колхозы и вновь превратим колхозников в единоличников, то наступит хаос".

Из этой и других бесед с Кёстрингом и Хильгером вытекало, что военное нападение фашистской Германии на Советский Союз с целью захвата и присоединения его обширных территорий последует в ближайшие недели или месяцы. Оба они, несмотря на свою классовую принадлежность и предубежденность в отношении коммунизма и Советского Союза, довольно реалистически, как квалифицированные страноведы, оценивали обороноспособность этого огромного государства и соотношение сил Советского Союза и фашистской Германии. И поэтому они были против такой войны, хотя все же активно участвовали в ее подготовке.

Откровения господина Шелленберга

Как-то один из сотрудников посольства в разговоре со мной заметил, что господин Шелленберг, который некоторое время тому назад нагрянул в Москву в качестве представителя химической промышленности Германии, является очень странным человеком. Ему, сотруднику посольства, выпала неблагодарная задача показать этому господину Шелленбергу достопримечательности Москвы. А по вечерам этот господин, накачавшись водки, безответственно несет какую-то околесицу. Если он вообще проявляет интерес к советской химической промышленности, то этот интерес весьма поверхностный. Хотя, правда, в ближайшие дни он намерен побывать на химическом заводе где-то на нижней Волге или на юге Урала.

Я уже кое-что слышал об этом мнимом представителе германской химической промышленности Шелленберге и его пребывании в Москве, но еще не познакомился с ним лично. Навострив уши, я спросил, что же рассказывает этот господин за графином водки. И узнал, что, придя в результате изрядных возлияний в соответствующее настроение, Шелленберг распускал язык и под строгим секретом рассказывал своим немецким собутыльникам о том, что дни Советского Союза уже сочтены и война между Германией и Россией неизбежна. Эта война начнется скоро. А Советский Союз - это "колосс на глиняных ногах". Одного сильного удара германского вермахта будет достаточно, чтобы "господство большевиков" рухнуло. Надо-де только сбросить с самолетов на русские деревни достаточно пулеметов, винтовок и боеприпасов, и в мгновение ока всю страну охватит пожар. Русские крестьяне сами рассчитаются с "еврейско-большевистскими заправилами".

Я не был склонен расценивать подобные высказывания господина Шелленберга лишь как глупую обывательскую болтовню тупого фашистского "стратега". Может быть, мне следует рассказать обо всем этом моему другу Петрову? Так я и поступил. Этот Шелленберг приехал в Москву явно не для того, чтобы вести переговоры о поставках оборудования для химических заводов.

Чтобы получше во всем разобраться, я рассказал Хильгеру о речах упомянутого мнимого представителя химической промышленности Германии в ресторанах гостиниц "Националь" и "Метрополь". И спросил Хильгера, что за птица на самом деле этот странный человек. Как мне показалось, Хильгер был обеспокоен поведением Шелленберга в Москве. Но мне он дал пока уклончивый ответ. Через несколько дней он позвонил мне по внутреннему телефону посольства и попросил немедленно зайти к нему в кабинет. У него как раз находится господин Шелленберг из Берлина, сказал мне Хильгер, и он намерен рассказать нам весьма важные вещи.

Через несколько минут я был в кабинете Хильгера, который познакомил меня с гостем. Встреча происходила в предобеденный час, и Шелленберг был трезв. Он весьма подробно и явно гордясь своей осведомленностью о делах государственной важности рассказал нам о ходе подготовки к агрессивной войне против Советского Союза. В том, что война начнется скоро, он был абсолютно убежден. Это будет, уверял он, одна из разновидностей блицкрига. Победа, так сказать, у Гитлера в кармане.

Хильгер сделал осторожное скептическое замечание. Чтобы оживить разговор, я выразил убеждение в том, что при подготовке войны, конечно, учитывалось, что зима в России обычно значительно холоднее, чем в Центральной Европе. Эти замечания лишь подзадорили Шелленберга, и он стал с еще большим воодушевлением рассказывать о подготовке к войне. Ее масштабы настолько велики, хвастался он, что их просто невозможно себе представить. Все до мелочей предусмотрено и учтено. Поскольку в Советском Союзе, как известно, разглагольствовал Шелленберг, почти не имеется телефонной связи на большие расстояния, то неподалеку от мест сосредоточения войск для атаки сложены штабеля телефонных мачт, и сразу же победоносно наступающими войсками будет сооружаться телефонная сеть, связывающая захваченные районы России с тылами Германии. А что касается зимы, то немецкие солдаты будут зимовать в Москве, Киеве и Ленинграде, а может быть, и в городах и деревнях Урала. К началу зимы война уже будет давно закончена.

И поскольку мы с Хильгером все еще делали скептические мины, господин Шелленберг сообщил нам, разумеется под строжайшим секретом, что названные и многие другие детали чрезвычайно доверительного характера он знает по службе. Он может также сказать нам, как будет протекать война, которая не только обеспечит Германии на все времена достаточное "жизненное пространство", но и наше мировое господство. Никогда не забуду, как Шелленберг подошел к занимавшей всю стену кабинета Хильгера огромной карте Советского Союза, схватил лежавший на письменном столе карандаш и показал на карте исходные позиции немецких армий и главные направления намечавшихся ударов. Эти удары, говорил он, последуют по всему фронту от Балтийского моря на севере до Черного моря на юге с таким превосходством сил и напором, что любое сопротивление будет сломлено. Через три недели после нападения в руках Германии окажутся Москва и Ленинград и, разумеется, вся Украина вместе с Киевом. Самое позднее через шесть недель после начала войны победоносные германские армии полностью разобьют Красную Армию и выйдут на линию "А". На мой вопрос, что следует понимать под линией "А", Шелленберг разъяснил, что речь идет о линии Архангельск - Астрахань, расположенной значительно восточнее линии Москва - Ленинград. Победоносные германские армии остановятся, лишь достигнув Урала, который будет в немецких руках самое позднее через три месяца после начала вторжения.

Когда, бойко отсалютовав нам приветствием "Хайль Гитлер", господин Шелленберг удалился, не преминув еще раз сослаться на абсолютно доверительный характер сообщенных нам сведений, я спросил Хильгера, что он обо всем этом думает и зачем пригласил меня участвовать в разговоре. Ведь это просто сумасшедший, заметил я. Во всяком случае, мне кажется, что он общественно опасная личность. К сожалению, ответил Хильгер, этот человек явно представляет угрозу безопасности, но он не сошел с ума. Он - весьма высокопоставленный и влиятельный деятель НСДАП, который благодаря своему положению действительно может иметь доступ к самым секретным планам, если такие планы существуют. Но все услышанное представляется ему дурным сном. Зачем он пригласил меня участвовать в этом разговоре? Ему, Хильгеру, не хотелось беседовать с этим человеком без свидетеля. И лучше всего было бы, если бы я забыл все, что слышал.

Все значение рассказанного Шелленбергом я понял лишь позднее, когда стало ясно, что суть сообщенных им сведений является частью главных стратегических соображений авантюристического и преступного плана "Барбаросса" - плана нападения на Советский Союз, уничтожения первого социалистического государства и захвата территории Советского Союза вплоть до Урала. Эти соображения содержали также детали почти завершенной и осуществлявшейся полным ходом подготовки агрессии. Тогда я еще не знал, что упомянутый господин Шелленберг был тем самым военным преступником Вальтером Шелленбергом, который несколько позднее стал заместителем руководителя, а затем руководителем разведывательной службы за рубежом в главном управлении имперской безопасности.

Шелленберг являлся доверенным лицом Гиммлера и принимал активное участие в большинстве самых крупных преступлений фашистского рейха. В качестве руководителя VI отдела главного управления имперской безопасности он был центральной фигурой разведывательной службы фашистской Германии. Он участвовал в подготовке и осуществлении всех военных нападений гитлеровской Германии на ее соседей. Он занимался в своей области подготовкой оккупации других государств, к чему, в частности, относились немедленный арест и "устранение" деятелей, которые были известны как противники германского империализма. Чаще всего их немедленно ликвидировали, то есть убивали. Шелленберг оставил заметный кровавый след в террористических акциях Гитлера и его палачей против всех противников фашистского строя, начиная от борцов сопротивления так называемой "Красной капеллы" и до членов оппозиционного кружка Крейсау и других немецких патриотов.

В число его специальных приемов входило предусмотрительное, еще до нападения на соседнюю страну, "выявление" учреждений и других мест нахождения сейфов и несгораемых шкафов, в которых хранились представлявшие для фашистов интерес секретные документы и другие закрытые материалы и личные дела. Одновременно устанавливались и работавшие с этими документами лица, составлялись их списки. А как только чужие столицы оказывались в руках фашистов, люди Шелленберга проникали в заранее "выявленные" здания и другие места, с тем чтобы прибрать к рукам все, что там находилось.

Одним из конкурентов Шелленберга в области шпионажа был шеф фашистской военной разведки пресловутый адмирал Канарис. После того как Гиммлер убрал Канариса, подчинив себе также и военную разведку, Шелленберг стал единовластным хозяином в этой области.

Сегодня у меня нет сомнений в том - тогда я мог лишь догадываться об этом, - что Вальтер Шелленберг прибыл в Москву накануне нападения на Советский Союз под малоубедительной личиной представителя химической промышленности Германии специально с целью сбора дополнительной информации и, так сказать, получения личного представления на намеченном месте преступления об обстановке, включая состояние коммуникаций, связывавших Москву с Уралом и Сибирью.

Это мое убеждение еще более окрепло, когда, изучая источники о роли Шелленберга в фашистской Германии, я натолкнулся в работе Юлиуса Мадера "Гитлеровские генералы шпионажа дают показания" на следующий абзац: "Из мемуаров высокопоставленного собеседника адмирала Канариса, одного из начальников гиммлеровской секретной службы - Вальтера Шелленберга стало известно, что результаты шпионской деятельности гитлеровской Германии были весьма поверхностны, имели много пробелов, да к тому же являлись противоречивыми. "Во время совместных верховых прогулок по утрам, - писал об этом времени Шелленберг, - мы с Канарисом невольно вновь и вновь заговаривали о предстоящей войне с Россией... Обмениваясь информацией, спорили прежде всего насчет производственной и транспортной мощи России. На основании соответствующих материалов я считал, что количество производимых русской тяжелой промышленностью танков гораздо больше предполагаемого Канарисом; русские выступят и с поразительными конструкторскими новинками. [...] Канарис же, ссылаясь на то, что располагает на сей счет верными данными, утверждал, будто индустриальный центр вокруг Москвы связан с богатыми сырьевыми месторождениями на Урале всего лишь одной линией железной дороги. На основании агентурных донесений я придерживался противоположного мнения"*.

______________

* Мадер Ю. Империализм: шпионаж в Европе вчера и сегодня. М., 1984, с. 152.

Ввиду подобных неясностей Шелленберг, естественно, должен был сам поехать в Москву, чтобы разобраться. Возможно, он хотел также присмотреть подходящее здание для своей будущей резиденции в Москве. Ведь он намеревался через несколько недель, в крайнем случае - месяцев разместиться в Москве, которая, как он считал, обязательно будет захвачена фашистской Германией.

Между прочим, на последнем этапе второй мировой войны Шелленберг втерся в доверие британской и американской разведок и их правительств. После войны и после выдачи секретов разведывательной службы фашистской Германии Соединенным Штатам он предстал перед американским военным трибуналом в Нюрнберге. Вынесенный этим трибуналом приговор - шесть лет тюремного заключения - ввиду множества тяжких преступлений, которые он совершил или в которых был замешан, следует считать пустяковым наказанием.

Наконец-то собственная квартира

В феврале 1941 года меня ждал приятный сюрприз. Эту новость сообщил мне по телефону "канцлер" Ламла. Он сказал, что получил от компетентных органов соответствующее уведомление и я могу занять трехкомнатную квартиру в новом доме на Фрунзенской набережной. Без настойчивой и активной поддержки со стороны советника посольства Хильгера решить этот вопрос наверняка было бы невозможно. И я не знаю, не помог ли здесь еще кто-нибудь.

Из квартиры, которая находилась на пятом или на шестом этаже, открывался чудесный вид на Москву-реку и на расположенный на противоположном берегу реки парк культуры и отдыха, а также на Воробьевы горы, откуда мрачный Наполеон осенью 1812 года рассматривал охваченную пожаром Москву.

Ура! Теперь у меня есть собственная квартира. Чтобы получить ее, пришлось использовать все рычаги, поскольку длительное пребывание в гостинице "Националь", где я жил с октября 1939 года, становилось для меня довольно опасным. Меня уже не раз видели или вступали со мной в разговор члены каких-то делегаций из фашистской Германии и более или менее подозрительные промышленники или "дельцы" из Берлина, Мюнхена и других городов, когда я поздним вечером выходил из гостиницы, направляясь на встречу с моим московским другом Павлом Ивановичем. Когда стояла хорошая погода, мне нетрудно было убедить земляков в естественном желании прогуляться перед сном. А при плохой погоде мне каждый раз приходилось придумывать убедительное объяснение причины поздней вечерней прогулки. Поскольку встречи чаще всего происходили в непосредственной близости от станции метро, где товарищ Петров ожидал меня в черном лимузине, я мог оказаться в весьма трудном положении, если бы какому-нибудь агенту гестапо пришло в голову следить за мной во время этих вечерних прогулок. В собственной же квартире в новом доме, где я, насколько мне удалось установить, являлся единственным иностранцем, я чувствовал себя в большей безопасности.

С другой стороны, весной 1941 года у меня не было никаких сомнений в том, что Гитлер вел дело к войне с Советским Союзом. Я располагал сведениями о подготовке к военному нападению, которая по своим масштабам превосходила все военные приготовления, осуществляемые фашистской Германией в ходе бушевавшей уже войны. Обставлять в таких условиях квартиру в Москве, выписывать сюда хранившуюся на складе в Берлине мебель и ящики с домашними вещами - все это представлялось мне авантюрой. Не было ли в подобной обстановке более разумным остаться в гостинице, не взваливая на себя груз обустройства собственной квартиры? Я даже не мог себе представить, что произойдет со мной, когда уже второй раз в моей жизни разразится война. Начало этой второй войны мне предстояло на сей раз пережить во "вражеской" столице, которая на самом деле являлась для меня чем-то гораздо большим, чем просто дружественный город. Ведь это - столица первого в мире социалистического государства, ради защиты которого я был готов отдать все свои способности и даже жизнь. Освободить Германию и весь мир от фашистской чумы можно было, только отстояв страну Великой Октябрьской социалистической революции. Она должна была набраться сил, необходимых для разгрома гитлеровской Германии, этого фашистского чудовища, которое уже подчинило себе значительную часть Европы. Разгром гитлеровского фашизма принес бы свободу немецкому народу, немецкому рабочему классу. Его авангард Коммунистическая партия Германии, моя партия вела героическую борьбу, в ходе которой десятки тысяч лучших ее членов отдали свои жизни и десятки тысяч томились в тюрьмах и концлагерях фашистской Германии, где терпели нечеловеческие страдания и муки.

Советоваться о моих банальных личных делах с московскими друзьями из Красной Армии, которые, конечно, знали, почему я так стремился выбраться из гостиницы, мне показалось неуместным. К тому же у меня сложилось впечатление: считая военную конфронтацию с фашистской Германией неизбежной, они думали, что дело до этого дойдет лишь года через два-три. На все мои попытки убедить их в том, что вторжения фашистских армий следует ожидать значительно раньше, возможно всего лишь через несколько месяцев, они отвечали недоверчивой улыбкой и приводили свои аргументы. Таким образом, свои жилищные проблемы я должен был решать сам.

Взвесив все "за" и "против" и посоветовавшись с Шарлоттой, которой, конечно, не терпелось вместе с нашим маленьким сыном поскорее перебраться в Москву, я все же решил со всей серьезностью и энергией улаживать свои жилищные дела так, будто я ничего и не подозреваю об изменении общей политической обстановки и день ото дня возраставшей угрозе войны. Я принял все меры к ускорению отправки в Москву моей хранившейся в Берлине мебели и ящиков с домашними вещами, вывезенными из Варшавы. Оплату пересылки вещей должно было произвести германское министерство иностранных дел. К организации переселения моей семьи я подключил также посольство в Москве, чем подчеркнул важность и срочность пересылки мебели и вещей.

Наконец в начале мая 1941 года в Москву прибыл большой ящик с моими вещами, которые были доставлены в новую квартиру. А к этому времени большинство сотрудников посольства ввиду все более явно приближавшейся войны уже отправили в Германию свои семьи и наиболее ценные домашние вещи.

Массовое бегство с объемистым "курьерским багажом"

Работая в Москве, большинство дипломатов довольно дешево приобретали ценные произведения искусства, ковры, украшения из золота, драгоценные камни, иконы. Это все были вещи, вывоз которых из Советского Союза был запрещен и которые поэтому стремились вывозить под видом дипломатического багажа или курьерской почтой. "Канцлер" Ламла, в обязанности которого входило обеспечение технической стороны отправки на родину жен дипломатов, просто стонал от огромного числа документов на багаж этих "беженцев из Москвы". Он должен был готовить для них эти документы как для дипкурьеров или "особых" курьеров. Он жаловался мне на то, что содержимое множества запломбированных мешков, в которых якобы находилась служебная, дипломатическая почта, на самом деле составляли различные ценные вещи. Так, освобожденные от таможенного досмотра, эти вещи, следовавшие с женами дипломатов или с другими "особыми" курьерами, переправлялись в Германию.

Советские службы, конечно, знали об этой массовой эвакуации, о которой и я не раз со многими подробностями рассказывал моему советскому другу.

Генерал Кёстринг, который после нескольких месяцев отсутствия вновь появился в Москве за несколько недель до военного нападения, в донесении своему командованию в Берлине характеризовал эту обстановку следующим образом: "Однако с двумя явлениями в посольстве я не могу примириться и уже высказал на сей счет свое мнение со всей определенностью. Это те же самые явления, свидетелем которых я был в Чехословакии и о которых мне пришлось прямо сказать послу как о недостойных. Поскольку эти явления уже произошли и неизбежно будут иметь последствия, питая различные слухи, мне приходится воздержаться от принятия каких-либо служебных мер. Они вызвали бы в высших инстанциях разговоры и пересуды, которые я считаю в настоящее время вредными. Одно из этих явлений я назвал бы вывозом ценностей. Насколько мне известно, в Германию в течение последних недель вывезено огромное количество чемоданов с ювелирными изделиями, серебром, ценными вещами, например мехами, коврами и другим барахлом. Это - факт. Что же можно сделать теперь, когда все это уже случилось? Ведь в этом участвовали как подчиненные, так и руководители. Последствия таковы, что, поскольку эту переправку ценностей можно утаить разве что от посыльных, но не от русских наблюдателей, она дает пищу самым диким слухам. Как недостойно все это!.. Другие последствия мне представляются еще более серьезными. Как и в Чехословакии, все, что я еще раз называю барахлом, через границу могут переправить лишь те, у кого есть дипломатический паспорт, то есть высокопоставленные чиновники. И еще: почти все жены дипломатов из нашего посольства уже удрали. Кое-кому из них, возможно, действительно нужно выехать, но большинству, конечно, нет. Можно представить себе, что думают жены других служащих и машинистки посольства, когда они видят, как их подруги с дипломатическими паспортами удирают... И хотя мое мнение нередко считают грубым, я, несомненно, прав: "Бабам на войне делать нечего". Нужно ли, чтобы все прибывающие для усиления посольства сотрудники везли с собой семьи? Они приезжают сюда, наедаются до отвала маслом и икрой, увешивают себя мехами и ожерельями, купленными за дешевые рубли, а потом отваливают или по меньшей мере стремятся спасти свое добро в ущерб великому делу, во вред нашим единству и сплоченности... Я испытываю грешное желание, чтобы бомбы англичан попали в те дома, где хранится это вывезенное недостойным путем в Германию добро".

Замечу, что с текстом этого донесения Кёстринга я впервые познакомился в одной из послевоенных публикаций.

К этому написанному в форме личного письма донесению, адресованному начальнику Кёстринга в Берлине генералу Матцки, было приложено примечание полковника генерального штаба Кребса, замещавшего Кёстринга на посту военного атташе в Москве примерно с середины марта до начала мая 1941 года. Кёстринг якобы был тогда болен. В действительности же Кребс, который играл немаловажную роль в конкретной подготовке военного нападения на Советский Союз, явно хотел лично ознакомиться на месте с состоянием обороноспособности Советского Союза. Генерала Кёстринга в Берлине упрекали в том, что он, как и посол фон дер Шуленбург и советник Хильгер, переоценивал обороноспособность Советского Союза и был склонен "принимать советскую пропаганду за чистую монету".

1 Мая 1941 года в Москве

Для Кребса, в соответствии с его заданием, было важно посмотреть военный парад 1 Мая 1941 года на Красной площади Москвы, поскольку ожидалось, что, учитывая столь напряженную обстановку, Советский Союз покажет там кое-что из своей новейшей военной техники. Ведь промышленникам нацистской Германии, которые приезжали в Советский Союз в сопровождении опытных разведчиков, показывали современные заводы. Это производило на членов немецких делегаций большое впечатление. Но сутью выводов, которые делали из отчетов своих людей алчные германские империалисты, было не "Остерегайтесь пожара! Если мы нападем на Советский Союз, то будем иметь дело с чрезвычайно серьезным противником!", а "Все это должно принадлежать нам! Мы должны немедленно выступить, иначе риск нападения станет слишком велик".

После первомайского парада полковник Кребс был на приеме, устроенном послом в связи с его предстоявшим возвращением в Берлин. На этом приеме я воспользовался предоставившейся возможностью и в присутствии некоторых руководящих сотрудников посольства спросил Кребса, как он оценивает парад. Он был чрезвычайно раздражен. Теперь, когда мне известны некоторые взаимосвязи, я хорошо понимаю причины этого раздражения. Парад 1 Мая 1941 года на Красной площади Москвы не согласовывался с официальными оценками военной силы Советского Союза, которые давали фашисты при самом деятельном участии Кребса Германский империализм серьезно недооценивал военную мощь Советского Союза. Того, что было показано 1 Мая на Красной площади, согласно оценкам фашистов, просто не могло быть. Поэтому в ответ на заданный мной вопрос Кребс заорал: "Все вы здесь слишком верите советской пропаганде! Считая нас, немцев, дураками, Кремль хочет заставить поверить, что участвовавшая в параде дивизия действительно оснащена оружием, которое сегодня провезли по Красной площади. Если речь идет о трех показанных на параде длинноствольных орудиях, то они изготовлены на пльзеньском заводе "Шкода". И мы точно знаем, что во всем Советском Союзе имеются всего лишь три таких орудия. Это значит, что современная техника, которую мы видели на параде, собрана со всего Советского Союза, чтобы произвести впечатление на иностранцев, которых здесь считают дураками".