В бурях нашего века (Записки разведчика-антифашиста)

На следующее утро - это было, кажется, 20 января 1945 года - я сделал свое заявление. Я сообщил, что с 1931 года являюсь членом КПГ, вел нелегальную работу, борясь против Гитлера, что с 1934 года работал на Советский Союз, что, будучи сотрудником германского посольства в Варшаве, а позднее - посольства Германии в Москве, поддерживал связь с советскими товарищами, что и после нападения на Советский Союз я, оказавшись в Берлине, участвовал в антифашистской борьбе против Гитлера, а когда в ноябре 1944 года меня направили на фронт на Висле, я при первой же возможности перешел на советскую сторону.

Мои показания были занесены в протокол, который я подписал. Затем состоялась продолжительная дружеская беседа с советскими товарищами.

Я понимал, что для проверки моих показаний, которые, конечно, были не совсем обычными, потребуется определенное время. И поэтому для меня, собственно, явилось неожиданностью, когда два дня спустя меня вместе с другими военнопленными - их было четыре или пять тысяч - перевели в другой, более крупный лагерь военнопленных в районе Пулавы. Мне сказали, что мои протокольные показания также направлены в этот лагерь, но я тем не менее должен рассказать там обо всем руководителям лагеря.

50-километровый переход из Радома в Пулавы нам пришлось ввиду трудностей с размещением на ночь и с питанием проделать в течение одного дня. Поскольку я уже втянулся в ходьбу, больная нога не причиняла мне особого беспокойства.

Через Вислу мы переправились по понтонному мосту неподалеку от бывшего советского плацдарма "малая земля", где-то поблизости от позиций нашей роты подслушивания, откуда мы отошли ночью 14 января, чтобы не попасть под огненный вал советской артиллерии.

Сразу же по прибытии в лагерь военнопленных в Пулавы я обратился к одному из офицеров лагеря. Выслушав, он направил меня в походивший на замок дом, где размещались немецкие пленные солдаты.

Едва я устроился и задремал, как в помещение вошла советская девушка-солдат со списком в руках. Она назвала мою фамилию, сказав, что я должен явиться в канцелярию лагеря. Там уже находился протокол с моими показаниями. Мне было задано еще несколько дополнительных вопросов, на которые я ответил, как мог. Прежде всего у меня спросили фамилии, звания и должности советских товарищей, с которыми я поддерживал связь в Москве. Я мог назвать лишь две фамилии, причем счел необходимым заметить, что это могли быть и вымышленные фамилии-клички. Я сказал также, что, соблюдая правила конспирации, воздерживался от проявлений любопытства и не задавал лишних вопросов. Мне было достаточно знать, что я работал на Красную Армию, на Советский Союз. Кроме того, я назвал фамилии двух немецких товарищей, которые, как мне было известно, до начала войны жили в Советском Союзе и которые знали о моем участии в антифашистской борьбе. Живы ли еще эти товарищи и где они теперь находились, я, разумеется, не знал - ведь уже более трех с половиной лет шла ужасная война.

В лагере военнопленных в Лодзи

На следующее утро я в сопровождении молодого лейтенанта с автоматом снова тронулся в путь. Но, к сожалению, путь наш лежал на запад, а не на восток, как я рассчитывал, - мои надежды на это оказались преждевременными. Мы ехали в Лодзь, о взятии которой было сообщено несколько дней тому назад. Это путешествие длилось два дня. Когда мы прибыли в Лодзь, я особенно остро почувствовал, что город освобожден советскими войсками совсем недавно. Мне было очень не по себе оттого, что многие прохожие на улицах явно принимали меня за опасного военного преступника, который пытался скрыться, а теперь схвачен, - ведь на мне была немецкая военная форма и вел меня советский офицер с автоматом. Сопровождавший меня молодой советский лейтенант чувствовал себя явно не в своей тарелке. "Видишь, - сказал он мне, - как любят вас, немцев, здесь в Польше". Ему пришлось ограждать меня от гнева возмущенных людей, которые несколько раз задерживали нас, окружая плотным кольцом.

Люди несколько успокоились, когда им разъяснили, что я не имею отношения к разгулу террора эсэсовцев и гестапо, царившего здесь в последние дни перед освобождением города. Дело в том, что, когда в предместьях Лодзи неожиданно появились советские танки, эсэсовцы и гестаповцы подожгли большое здание, в котором находились сотни заключенных польских патриотов. Нескольким из них удалось взломать двери и выбежать из здания, но они были скошены пулеметным огнем. Кого не убили, тот сгорел. Здание сгорело дотла, и лишь после этого удалось вынести во двор обугленные трупы узников, где они все еще лежали, когда мы прибыли в Лодзь. Это было совсем рядом от места, где нас остановила разъяренная толпа людей, которая хотела расправиться со мной за такое преступление.

Итак, молодому лейтенанту стоило немало сил, чтобы доставить меня целым и невредимым в лагерь военнопленных в Лодзи. Там меня сразу же допросили, а затем поместили в небольшом бараке, где находились военнопленные немцы, отвечавшие за самоуправление. В их обязанности входило наряду с прочим обеспечение в лагере, под надзором советского персонала, порядка и безопасности, работы бани и кухни, проведение утренних и вечерних проверок на плацу и организация рабочих команд для выполнения различных, нередко срочных работ.

Лагерь был рассчитан на 3 - 4 тысячи человек - так, по крайней мере, думалось мне. Однако чаще всего там находилось вдвое больше людей. Число военнопленных, которые предпочли поднять руки вверх и сдаться, вместо того чтобы бессмысленно умирать за Гитлера и его преступный режим, оказалось неожиданно большим. Временами их просто было невозможно сосчитать. Иногда все мы в команде немецкого самоуправления оказывались в чрезвычайно трудном положении, когда вдруг среди ночи нам объявляли, что перед воротами до отказа переполненного лагеря стоит колонна военнопленных, скажем, численностью около двух тысяч человек, о которой никто нам заранее не сообщал и которую никто не ждал. Этих людей требовалось немедленно где-то разместить. Они проделали не один тяжелый переход при лютом морозе, в пути были потери, имелись больные. Лазарет и кухня работали всю ночь напролет.

Конечно, никто из старших по баракам не выражал восторга, когда в бараке, который был рассчитан на 400 человек и в котором уже находилось 800 военнопленных, надо было разместить еще 400 человек. А военнопленные старожилы лагеря чаще всего с пониманием реагировали на довод, что ведь и они сами могли бы оказаться в таком же положении - стоять на холоде после изнурительного марша перед воротами лагеря для военнопленных, и что они подумали бы, если бы им сказали, что их товарищи, находящиеся в уже переполненных, но теплых бараках, отказываются впустить их.

Но случалось, что люди не хотели проявлять понимания. Они просто отказывались потесниться на и без того уже узких нарах. Тогда приходилось прибегать к энергичным мерам. Иногда оказывалось необходимым даже вызывать представителя советской администрации лагеря. Обычно это помогало. Мне запомнился один случай, когда однажды ночью пришлось поднять и вывести из барака всех людей. "Старикам" и вновь прибывшим было приказано построиться перед бараком, а старшему по бараку выпала неблагодарная задача выкроить каждому место на нарах.

Естественно, что, когда неожиданно прибывала группа военнопленных, о которой не сообщалось заранее, возникали трудности с питанием. Иногда приходилось даже сокращать пайки, чтобы каждый мог получить хоть немного. Но с голоду никто не умер.

Среди военнопленных имелись, однако, и такие, кто считал, что не сможет выдержать два-три дня без нормальной еды. Встречались и люди, настолько сбитые с толку антисоветской фашистской пропагандой, что они были убеждены "русский Иван" все равно расправится с ними, так же как, наверное, они сами по приказу фюрера и верховного командования вермахта убивали советских военнопленных - командиров и особенно комиссаров. Поэтому, считали они, не стоит думать о гигиене и чистоте - все равно скоро придет конец.

Могу засвидетельствовать как очевидец, что советская администрация лагеря военнопленных в Лодзи, советские и немецкие врачи и санитары в небольшом лагерном лазарете отчаянно боролись с различными эпидемиями и болезнями. Но когда, например, мы мало-мальски справлялись с дизентерией причем нам никогда не удавалось избавиться от нее полностью, то, как только в лагерь неожиданно прибывало несколько тысяч новых военнопленных, среди которых имелись больные дизентерией и тифом, снова начиналась, казалось, безнадежная борьба против антисанитарии и эпидемий.

Каждый находившийся в пересыльном лагере в Лодзи военнопленный имел возможность помыться и выстирать белье, сходить в баню с парилкой и т.д. Но среди пленных попадались такие - и в этом отношении особенно выделялись фанатичные фашисты и все еще верившие в Гитлера солдаты, - которых приходилось заставлять силой мыться и стирать свое белье. Когда одну партию прибывших в лагерь военнопленных сразу же, до размещения в бараках, направили в баню, то среди них началась паника. Они вели себя, как маленькие дети, которые всячески стремятся избежать чрезвычайно неприятной для них процедуры мытья с мылом. И только когда эти люди стали молить о сохранении им жизни, стала ясна причина возникшей паники: некоторые из них слишком хорошо знали, возможно по собственному опыту, подлинное значение понятия "баня" в гитлеровских лагерях смерти.

Из тех, кто громче всех стенал и молил о пощаде, мы выбрали троих и силой заставили их пойти в баню и оглядеться там. А потом предложили им рассказать об увиденном остальным прибывшим военнопленным. Они со стыдам вынуждены были признаться, что думали, будто в Советском Союзе также применяются варварские методы нацистской тирании.

В лагере находилось довольно много бывших служащих фашистского трудового фронта. Это были подростки в возрасте 16 - 17 лет, многие из них родом из Берлина. Их послали в Лодзь рыть противотанковые рвы.

Все эти попавшие в плен ребята являлись членами гитлеровского союза молодежи, восторженными поклонниками фюрера. Когда они оказались в плену, их прежние представления о мире буквально перевернулись. А ведь раньше они с ног до головы были пропитаны антикоммунизмом, лживой антисоветской пропагандой. И все они считали, что никто из них уже больше не увидит родины, родителей, братьев и сестер.

18 или 19 января, как я узнал от них, части СС, их танки и другая тяжелая техника ушли из города на запад. А призванных на трудовой фронт подростков, вооруженных старыми трофейными бельгийскими винтовками, послали в наскоро отрытые на восточных окраинах Лодзи окопы сдерживать натиск советских танков. Большинство начальников этих юнцов бесследно исчезли, за исключением одного командира в ранге капитана, возглавлявшего роту подростков численностью около 200 человек. Когда перед их окопами появились первые советские танки с автоматчиками на броне, ребята получили от своего командира приказ открыть огонь по танкам - и сделали это.

Стрелки в советских танках, не знавшие, естественно, кто вел по ним огонь из вражеских окопов, открыли ответный массированный огонь. Затем танки пошли на окопы, и только тогда советские солдаты увидели, что там сидели ребята, брошенные преступной нацистской верхушкой под огонь советских танков.

Многие из этих подростков плакали, некоторые звали на помощь матерей. Лишь 40 - 60 ребят попали невредимыми в плен. Большинство погибло, многих пришлось сразу же отправить в лазарет. Отдавшего приказ стрелять капитана также убили - его уже нельзя было привлечь к ответственности за гибель ребят.

Мы были до слез растроганы усилиями советских товарищей, всячески пытавшихся помочь этим несчастным юнцам. Им выделили особые пайки, их разместили в специально отведенном для них помещении. Их освободили от выхода на утреннюю поверку и, что определенно было совершенно излишним, от каких-либо работ в лагере.

Получив от коменданта лагеря приказ заняться пленными подростками, я около 10 часов утра пошел в их барак. Большинство все еще лежало на нарах. Воздух в помещении был пропитан миазмами. На мой вопрос, умывался ли кто-нибудь из них, утвердительно ответили лишь двое или трое. Прежде всего, несмотря на возгласы протеста, что "лучше нюхать теплую вонь, чем дышать холодным озоном", я открыл окна и основательно проветрил барак. Потом спросил ребят, не хотели бы они вернуться домой к своим матерям. Но для того, чтобы вернуться, сказал я, им следовало бы подумать о своем здоровье, о чистоте и гигиене. Ведь если они будут и дальше вести себя так, как до сих пор, то в один прекрасный день каждый из них может оказаться в морге. Я заверил их, что все они могут невредимыми вернуться домой. Но для этого они сами должны приложить какие-то усилия.

Поначалу многие не хотели верить этому. Они были твердо убеждены в том, что погибнут где-нибудь в Сибири и больше никогда не увидят родного дома. Некоторые утверждали: им совершенно точно известно, что в Советском Союзе все пленные расстреливаются. Но тем не менее я вынес из этой беседы впечатление, что кое-кто из ребят приободрился. Я сказал им, что каждый из них будет нужен, когда начнется возрождение нашей страны, строительство новой, миролюбивой и демократической Германии.

По предложению членов немецкого самоуправления лагеря мы получили разрешение составить план работы с молодежью, в котором предусматривались занятия спортом и труд. Особенно полезным представлялось нам использование подростков на легких работах в самом лагере, прежде всего на кухне, где всегда можно было получить добавку. Мы также считали совершенно необходимыми для них физические упражнения на свежем воздухе.

Серьезной проблемой в лагерной жизни являлось воровство. Пропадало все, что люди не держали при себе круглые сутки или хоть ненадолго упускали из-под своего контроля. Случалось, что стоило человеку положить на стол кусок хлеба и отвернуться, чтобы обменяться парой слов с товарищем, как хлеб исчезал. Крали не только продукты, но и все, что плохо лежало, даже то, чем вор явно не мог пользоваться сам, но что мог обменять на сигареты или что-нибудь другое. Плохо обстояло с этим и в офицерском бараке. Не проходило дня, чтобы в немецком самоуправлении лагеря не докладывалось о краже в бараке, где размещались офицеры. Но мы не располагали правом производить там обыски и привлекать к ответственности уличенного в краже вора.

Чтобы уберечься от воров, большинство военнопленных постоянно - день и ночь, даже во время сна - держало весь свой скарб при себе в вещевом мешке. Мы установили во всех бараках наблюдательные посты, в задачу которых входило следить за тем, чтобы в помещения не входили посторонние люди, потому что когда случалась кража, то обычно говорилось о том, что ее совершил какой-то военнопленный из другого барака. Но, несмотря на установленный контроль, воровство продолжалось.

Внутри лагеря стали образовываться банды. Они в темноте нападали на состоявшие из двух-трех человек группы дежурных по баракам, получивших, например, на кухне дневные пайки хлеба для нескольких сотен пленных. Бандиты избивали этих людей палками и кастетами до потери сознания, забирали хлеб и исчезали в темноте.

Должен заметить, что, поскольку лагерь был постоянно переполнен, выдача хлеба начиналась уже в 4 часа утра, а иногда даже еще раньше. Поэтому, когда дежурные, получив хлеб, несли его в барак, было еще совсем темно. И если хлеб пропадал, то несколько сот человек оставались голодными.

Советская администрация лагеря категорически потребовала от групп немецкого самоуправления немедленно покончить с этими бандами и выдать зачинщиков. Мы организовали ночные дежурства. Через два дня нам удалось поймать бандитов на месте преступления. Один из них ударил по голове несшего с кухни хлеб дежурного по бараку, так что тот лишился сознания и вскоре скончался от нанесенной ему раны. Совершивший это преступление военнопленный был передан советской администрацией лагеря в военный трибунал. Два других бандита тоже были наказаны. Один из соучастников, который стоял на стреме, отделался серьезным предупреждением.

В пересыльном лагере, где иногда в течение всего лишь нескольких недель почти полностью менялся состав, оказалось очень трудно обеспечивать порядок и вести хоть какую-нибудь политическую работу. Чтобы из огромной массы зачастую полностью деморализованных военнопленных выделить позитивные элементы и потенциальных борцов за новую Германию - лиц, которые не являлись нацистами, антифашистов, демократов и сформировать из них активное ядро, опираясь на которое можно было бы вести дальнейшую работу, - для этого требовалось время.

Дело осложнялось тем, что закоренелые нацисты, запятнанные преступлениями, стремились выдавать себя за демократов и социалистов, решительно отрицая, что являлись активными фашистами. У нас не имелось возможности проверить их утверждения.

Когда же нам удавалось найти несомненно честных людей и создать из них действенную группу, они довольно быстро пропадали из виду - ведь ежедневно производились перемещения и перегруппировки рабочей силы.

Во второй половине февраля 1945 года я впервые познакомился в Лодзи с участниками движения "Свободная Германия". Группу возглавлял товарищ Келер в качестве уполномоченного фронта. Позднее я встретился с ним в Берлине, где он работал на руководящих постах в министерстве почтовой связи ГДР. В лагере в Лодзи он выступил с несколькими докладами перед проявлявшими к этому интерес военнопленными. Проведенные затем семинары и беседы помогли нам лучше узнать людей в нашем лагере.

От Келера я узнал, что товарищ Гернштадт стал главным редактором газеты "Фрайес Дойчланд" ("Свободная Германия") и что в той же самой редакции работал один из моих друзей из Бреслау. Я попросил товарища Келера по возможности уведомить Гернштадта о том, что я нахожусь в пересыльном лагере военнопленных в Лодзи, ожидая, так сказать, решения своей судьбы. Будучи убежден в том, что Гернштадт в Москве немедленно известит обо мне нужных советских товарищей, я передал Келеру письмо для него.

Лишь потом мне стала известна причина того, почему так долго длилась проверка данных мною показаний. Тогда я не знал, что лагеря военнопленных находились в ведении НКВД. Но в течение всего времени своей деятельности в движении Сопротивления я никогда не имел дела с НКВД. Я сотрудничал с соответствующими органами Красной Армии, и НКВД могло об этих контактах не знать. Для меня же всегда имело решающее значение сознание того, что я работал и вел борьбу во имя первого социалистического государства в мире Советского Союза, во имя партии коммунистов, против кровавой гитлеровской диктатуры и тем самым за социалистическую Германию.

Как мне стало известно позднее, мои показания вначале были восприняты с недоверием. Когда же протокольная запись с моими показаниями оказалась в руках работавших со мной советских товарищей, они сразу принялись разыскивать меня в многомиллионной массе немецких военнопленных. Но к тому времени пересыльный лагерь военнопленных, где я давал свои первые показания, уже давно не существовал. В других лагерях, где мне довелось побывать, неоднократно менялся советский персонал. В сотнях лагерей военнопленных в Советском Союзе и в Польше разыскивали теперь военнопленного по имени Герхард Кегель. И было выявлено с дюжину военнопленных с моими фамилией и именем. Снова начались поглощавшие уйму времени проверки. Весь этот процесс был значительно упрощен тем, что товарищ Гернштадт после сообщения Келера рассказал обо мне компетентным органам в Москве. Но в органах НКВД в отношении меня все же оставались еще какие-то сомнения. Во всяком случае, пересыльный лагерь военнопленных в Лодзи получил приказ немедленно отправить в Москву для окончательного установления личности и проверки данных им показаний военнопленного Герхарда Кегеля, родившегося 16 ноября 1907 года.

Через Киев в Москву

Примерно в середине марта 1945 года совершенно неожиданно во время утренней проверки я был вызван в комендатуру. Там мне сказали, что на следующий день мне предстояло отправиться в Москву через Люблин и Киев в сопровождении старшего лейтенанта - женщины и старшины из Сибири, которым зачем-то было необходимо выехать в Советский Союз.

Мы двинулись в путь на трофейном стареньком немецком легковом автомобиле к расположенной примерно в 30 километрах от Лодзи железнодорожной станции - на запад от нее железнодорожный путь еще не был восстановлен. Как известно, осуществляя гитлеровскую политику "выжженной земли", отступавшие части фашистского вермахта систематически разрушали железные дороги. Восстановление важнейших железнодорожных коммуникаций стоило немалых средств и времени.

Дорога - можно было лишь догадываться, что когда-то это действительно являлось дорогой, - казалось, состояла из заполненных талой водой больших и маленьких выбоин; объехать их просто не представлялось возможным. Некоторые неглубокие лужи мы преодолевали без труда. Но иногда они оказывались очень глубокими, и у нас появлялись сомнения, что отличавшаяся низкой посадкой немецкая легковая автомашина с четырьмя пассажирами и багажом сможет преодолеть такие препятствия. Встречались и наполненные до краев водой ямы, образовавшиеся, судя по всему, в результате разрывов снарядов. Тогда мы останавливались и тщательно осматривали путь, ибо в такой воронке наш автомобиль безнадежно бы застрял. То и дело приходилось выходить из машины и толкать ее, иногда стоя по щиколотку в ледяной воде. Чтобы преодолеть расстояние в 30 километров, нам потребовалось почти семь часов. Когда мы прибыли на станцию, поезд в Киев уже давно ушел. Следующий поезд, как мы узнали, должен был отправиться лишь на другой день около полудня. Между тем уже смеркалось. Нам предложили переночевать в одном из классов школы. Там оказалась солома, на которой мы улеглись.

Старшина из Сибири, мой ангел-хранитель, уснул рядом со мной с автоматом в руках. Он вообще совсем не отходил от меня, по-братски делил со мной сухой паек, бывшую у него горстку махорки и совершенно необходимый для самокрутки кусок газеты. Товарищ старший лейтенант, которая также постоянно заботилась о моем благополучии, по вполне понятным причинам держалась от меня на определенной дистанции. Она знала обо мне лишь то, что надо доставить меня по определенному московскому адресу и что ко мне проявила интерес некая служба в столице. Ей и сибиряку было, видимо, также сказано, что они головой отвечают за то, чтобы я не сбежал и не получил в пути каких-либо телесных повреждений. Кроме того, им, наверное, сказали, что я, возможно, неплохой человек, но это надо еще проверить в Москве.

На следующий день нам пришлось прождать на станции около трех часов. Потом подали поезд, состоявший из товарных и пассажирских вагонов. Мы разместились в купе, где были исключительно советские военнослужащие. Сопровождавшие меня товарищи объяснили им причину моего появления в куне, после чего каждый из пассажиров занялся своим делом.

Между тем снова наступил вечер. Света в купе не было. Я очень устал в последние дни и поэтому скоро заснул. Когда я проснулся, уже давно наступил день. Поезд подходил к Киеву. Львов я проспал. Умыться и побриться мне, к сожалению, не удалось. Но, плотно позавтракав черным хлебом с салом, выпив кипятку и покурив махорку, я приободрился.

Большой вокзал в Киеве с крытым перроном был почти цел. Его переполняла толпа людей, ехавших во всех направлениях и ожидавших отправки. Среди них было много солдат, которые направлялись в тыл или возвращались на фронт. Много женщин с детьми, стариков, судя по всему, возвращались с востока в родные места. Когда фашистская Германия напала на Советский Союз, их эвакуировали, и теперь они ехали обратно, часто не имея представления о том, уцелело ли хоть что-нибудь там, где они жили раньше. Многие пожилые люди и дети из Киева бродили по большому вокзалу в надежде встретить своих пропавших без вести родных и близких. И наконец, здесь ютились и ночевали люди, лишившиеся крова над головой.

У ожидавших на вокзале людей постоянно проверялись документы и проездные билеты. Большинство людей сидело или лежало среди своего многочисленного подчас багажа, расположившись прямо на каменном полу. Немало из ожидавших отправки провели здесь уже не один день, ибо поезда ходили все еще редко и нерегулярно, их явно не хватало, чтобы вместить и увезти эту огромную массу людей. Ведь война еще не кончилась, и потребности фронта всегда стояли на первом месте.

Люди, расположившиеся в залах и на перронах вокзала, были терпеливы и дисциплинированны. Было видно, что развязанная нацистской Германией преступная война принесла им немало страданий и лишений, многие, наверное, потеряли родных, близких и друзей.

К нашей группе, выглядевшей в этой толпе несколько необычно, несколько раз подходил мальчик лет 14, разыскивавший своих родных. Обратившись к старшему лейтенанту, он спросил ее, что мне здесь надо и кто я такой. Она что-то ему ответила. Узнав, что я говорю по-русски, он вежливо попросил разрешения задать мне несколько вопросов. Старший лейтенант не возражала. Я также был согласен.

"Вот вы немец, - сказал он мне. - На убийцу вы не похожи. Но немцы убили моих мать, отца и двух братьев. Что сделали немцам мои отец, мать и оба мои брата? У меня есть еще один брат, но я не знаю, жив ли он. Поэтому я каждый день прихожу сюда на вокзал. Вот вы немец. Скажите же мне, почему немцы напали на нашу страну? Да люди ли вы?" Я пытался убедить мальчика в том, что преобладающее большинство немцев - люди, такие же, как и все. Но немецкие фашисты и другие реакционеры, эта банда оборотней и убийц, захватили в Германии власть, установили господство над немецким народом и развязали вторую мировую войну, чтобы захватить богатства других народов, в том числе и богатства Украины. "Но почему же большинство немецкого народа участвовало в этом?" - спросил меня мальчик. И я честно сказал ему, что и сам никак не могу объяснить этого. Мой ответ совсем не удовлетворил его, как и меня самого.

Этот разговор слышали окружавшие нас люди. Среди них был офицер ленинградец. Он только что выписался из госпиталя и ехал в отпуск в родной город, где до войны работал инженером. Вместе с частями наступавшей Красной Армии он впервые оказался в Германии. И он никак не мог понять, почему немцы, благосостояние и богатство которых видны в каждой деревне и в каждом городе, напали на Советский Союз, грабили его, убив при этом многие миллионы людей. Я решил, что он - политически грамотный человек, возможно, даже член партии. Поэтому я сказал, что его вопрос меня, собственно, удивляет. Ведь Карл Маркс и В.И.Ленин в своих работах о капитализме и империализме точно сформулировали объяснение явления, которое его так интересовало. "Теперь я понял вас", - сказал он. Мы еще долго говорили с ним о войне и о том, что будет после нее.

Многое передумал я тогда на вокзале в Киеве. Когда я был в последний раз в этом городе? С тех пор, казалось, прошла целая вечность. В действительности же это произошло всего лишь три с половиной года тому назад. Однако это были такие три с половиной года, о которых можно было с полным правом сказать, что они изменили мир, - понадобилось три с половиной года, чтобы наголову разбить разбойничий, преступный фашистский германский империализм.

Глубокой ночью меня разбудили. К перрону подали наш поезд, который направлялся в Москву. Нам надо было побыстрее занять места в вагоне. Хотя на перроне находилось много людей, нам удалось все же найти место в вагоне, разместившись там прямо на полу. В большом купе, где мы оказались, и в тесном помещении рядом ехали только военнослужащие. Среди них я увидел и знакомого уже инженера из Ленинграда. Сопровождавшим меня товарищам пришлось вновь терпеливо объяснять, как я оказался в этом купе и кто я такой. Почти все были удовлетворены этими разъяснениями. Поезд тронулся, и уставшие люди быстро уснули под монотонный стук колес.

На следующее утро ко мне подсел инженер из Ленинграда и мы продолжили прерванную накануне беседу.

Снова в советской столице

Когда поезд прибыл в Москву - это был, кажется, Киевский вокзал, старший лейтенант в комнате дежурного узнала адрес, по которому она должна была доставить своего "военнопленного", и расспросила, как можно туда добраться.

Сначала мы ехали в метро, в котором, как всегда, было очень чисто и которое работало как часы. Добравшись до района, где находилась гостиница "Метрополь", старший лейтенант оставила меня со старшиной во дворе одного из домов, а сама ушла, чтобы уточнить, куда нам следовало идти дальше. Вскоре она вернулась, и мы пошли по хорошо знакомым мне улицам. Наконец мы оказались у большого здания и вошли в него. В приемной старший лейтенант передала меня вышедшим к нам людям, получила расписку в том, что доставила меня в целости и сохранности. Затем она и сибиряк распрощались, пожелав мне всего хорошего, и ушли.

Вот так сюрприз, подумалось мне. Встречу в Москве я представлял себе совсем иначе. Но поскольку совесть моя была чиста и я был уверен, что скоро все прояснится, я оставался в хорошем настроении.

Я сидел в приемной и ждал. Примерно через два часа началась процедура моего оформления. У меня отобрали нож, бритву, котелок с ложкой и другое имущество. Потом повели в баню, а одежду забрали для дезинфекции. И вот наконец я оказался в камере.

Это было помещение размером примерно три на три с половиной метра. Мебель состояла из двух узких железных кроватей с матрацами и одеялами, стола и, разумеется, обязательного унитаза.

В камере уже находился какой-то человек примерно моего возраста. Он был в военной форме, незнакомой мне. Представляясь мне, заключенный сообщил, что он румын. О том, что привело его сюда, он толком ничего не сказал.

На следующий день меня вызвали в медпункт. Там врач внимательно осмотрела и тщательно обработала мои раны на ступне и голени левой ноги, которые все еще сильно гноились. На третий день в камеру зашла библиотекарь, которая осведомилась, что бы я хотел почитать. Она с радостью согласилась удовлетворить мою просьбу принести прозу Пушкина на русском языке. И через два дня мне принесли двухтомник произведений Лермонтова. Это, собственно, пришлось мне по душе даже больше, чем проза Пушкина. Язык Лермонтова казался мне проще и понятнее. Прочитав то, что мне принесли, я попросил библиотекаршу принести мне еще произведения Лермонтова - она восприняла это с большим одобрением. Но получил я от нее "Мертвые души" и другую прозу Гоголя. Так я с огромным удовольствием впервые познакомился с Гоголем на русском языке. Этот своеобразный выбор библиотекарши меня вполне устраивал, - возможно, что тут был какой-то определенный смысл.

Когда пришло время, меня снова отвели в баню, где я основательно помылся, подстригся и побрился. Это как-то еще более сделало для меня привычным новый жизненный распорядок. Привык я и к моему соседу по камере; его главное достоинство состояло в том, что он не храпел и всегда имел много сигарет, которыми иногда со мной делился. Но когда я вернулся во второй раз из бани, его в камере уже не было.

Примерно через десять дней после прибытия сюда я был вызван на допрос. Занимавшийся моим "делом" следователь был молод, очень симпатичен и внимателен. Он попросил рассказать ему все с самого начала. Я добросовестно и спокойно ответил на его вопросы, выразив лишь удивление тем, зачем, собственно, все это нужно.

Когда он меня допрашивал, я увидел на стене большую карту, на которой флажками была обозначена линия советского фронта на западе. Мне показалось, что флажки находятся совсем уже близко от Бреслау. Поскольку это меня, естественно, интересовало, я попросил разрешения поподробнее ознакомиться с картой. Не дожидаясь ответа, я встал, подошел к карте и стал рассматривать ее. Допрашивавший меня офицер был настолько удивлен, что предложил мне снова сесть за стол лишь тогда, когда я, ознакомившись с картой, уже отошел от нее. Я приглашен сюда не для того, сказал он, чтобы меня познакомили с последними сообщениями с фронтов, а за тем, чтобы получить от меня необходимые для выяснения дела сведения.

Извинившись за свою непроизвольную реакцию, я все же спросил его, скоро ли, по его мнению, окончится война. Он с убеждением ответил, что скоро, а я в ответ на это выразил глубокое удовлетворение. Потом допрос был продолжен и прошел в деловой атмосфере. Теперь я начал понимать, что отличная конспирация, которую соблюдали все без исключения имевшие отношение к моей нелегальной деятельности люди, включая и меня самого, высокая дисциплина и осторожность, чему я обязан своей жизнью, явились причинами того, что я оказался здесь. Поскольку учреждение, в ведении которого я сейчас находился, ничего не знало о моих контактах с Красной Армией, моим показаниям здесь, конечно, не могли просто поверить без всякой проверки.

Прошло еще две недели, и меня снова вызвал следователь. Задав мне несколько второстепенных вопросов, он сообщил, что скоро мой "режим" изменится. Но о каком изменении шла речь, не пояснил.

В это время в Москве почти каждый вечер гремели артиллерийские салюты в честь побед Красной Армии и освобождения крупных городов. На следующий день я узнавал от охраны их названия. Таким образом, у меня имелось общее представление о том, что происходит на фронтах, и об обстановке в целом.

Однажды я неожиданно получил много табаку. Курить я к тому времени почти совсем бросил. Вечером того же дня к ужину мне дали шоколадные конфеты. А через два дня мне было сказано, чтобы я собрал свои вещи, - меня переведут в другое место.

Я подумал, что теперь-то наконец все прояснилось. Но пока что меня лишь переправили в другое здание. Там меня поместили в большую камеру, где находилось примерно 30 немецких военнопленных. Когда я вошел, все бросились ко мне и стали расспрашивать, кто я такой и почему оказался здесь, а не в лагере для военнопленных. Но когда я сказал, что до войны работал здесь, в Москве, в германском посольстве, и попал в плен на фронте на Висле, интерес ко мне пропал. У меня создалось впечатление, что я оказался среди заключенных, которые попали сюда по подозрению в том, что они - военные преступники, и теперь они дожидались суда.

Прошло еще десять или двенадцать дней, а меня даже ни разу не вызвали на допрос. Вдруг однажды утром - это было 9 мая 1945 года - в камеру вошел охранник, назвал мою фамилию, предложил мне забрать вещи и следовать за ним. Он привел меня в помещение, где были тщательно проверены все мои данные. Проверявший меня служащий сказал: "Война капут! Гитлер капут!" А я ответил ему по-русски: "Наконец-то! Это замечательно! Я также рад этому!" Мы обменялись крепким рукопожатием и поздравили друг друга. Но потом, как мне показалось, он подумал, что я, быть может, все же являюсь военным преступником. Он отвел меня в камеру размером с небольшую кабину раздевалки плавательного бассейна, где предложил подождать.

Прошло около часа. Затем появился очень молодой и очень дружелюбный советский офицер с большим и явно довольно тяжелым чемоданом. Он протянул мне руку и сказал: "Здравствуйте, я Гернштадт!" Я был настолько удивлен, что мне и в голову не пришло, что это могла быть еще одна, последняя проверка. Я ответил ему: "Вы, наверное, хотите сказать, что вы - от товарища Гернштадта. Где он сейчас?" Офицер несколько смутился и сказал: "Да, я к вам от товарища Гернштадта. А в этом чемодане я принес одежду. Переодевайтесь и старую одежду оставьте здесь. Минут через десять я снова приду и мы поедем на вашу квартиру".

В чемодане было все необходимое: костюм моего размера, пара ботинок, которые оказались маловаты, теплое пальто, летний плащ, рубашки, белье, носки, бритвенный прибор, галстук, сигареты, спички и т.д. Когда появившийся вновь офицер спросил, не нужно ли мне чего-нибудь еще, я сказал, что мне, собственно, очень не хватает очков, и рассказал ему о своей беде. Он записал, какие очки мне нужны, и обещал достать их. Затем мы отправились в путь. Он привез меня в расположенный несколько в стороне от центра новый городской район, где в пустовавшей квартире какого-то советского товарища для меня было приготовлено жилье. Теперь, действительно, все было позади.

Изучая в своей новой московской квартире газеты, которых мне все время так не хватало, я убедился, что вторая мировая война в Европе действительно закончилась, что фашистская Германия безоговорочно капитулировала, с Гитлером, Геббельсом и иными нацистскими бандитами покончено, а многие другие фашистские преступники находились в тюрьме, что начался новый этап нашей борьбы и немецкой истории. Борьба и бесчисленные жертвы немецких борцов Сопротивления оказались, таким образом, не напрасными.

Я еще не пришел в себя, чтобы принять участие в великом празднике Советского Союза и всех прогрессивных людей мира, чтобы пойти на Красную площадь, к Кремлю, и там вместе с москвичами отметить Великую Победу, свою долю в которую также внесли немецкие коммунисты, все антифашисты. Все еще отказывали мои ноги. Кроме того, у меня не имелось документов, и я мог оказаться в затруднительном положении.

Таким образом, мне пришлось удовлетвориться чтением газет за последние дни. Великолепным фейерверком в честь Великой Победы я любовался из окна моей московской квартиры. Расцвечивая небо Москвы, этот фейерверк возвещал о великом историческом событии, которое изменило весь мир.

Глядя на все это, я вспоминал о 22 июня 1941 года, о том дне, на рассвете которого фашистские армии вторглись в Советский Союз, о дне, когда меня также ранним утром сообщением о начале войны разбудили в моей квартире на Фрунзенской набережной у Москвы-реки и когда я отправился в посольство фашистской Германии. Тот день от сегодняшнего отделяли всего четыре года. Но сколько жертв принесла эта война! Я подумал, что, быть может, я единственный немец, переживший день нападения в Москве и проведший эти четыре года главным образом на территории и в логове фашистского зверя, но которому все же довелось вместе с москвичами отпраздновать в Москве День Победы... Но где теперь Шарлотта, дети и моя мать?

Следующая цель - Берлин

Первые две недели моего свободного пребывания в Москве прошли под знаком Победы и встречи с этим городом. Из Центра мне порекомендовали прежде всего хорошенько отдохнуть. Я получил очки и снова хорошо видел, что творилось вокруг. Левая нога зажила, все остальное также было в порядке. Я обошел все знакомые мне улицы города. Повсюду еще виднелись следы войны, в магазинах были заметны трудности со снабжением, с которыми Советскому Союзу пришлось бороться все годы войны.

Попытки разыскать старых друзей вначале оказались безрезультатными. Как сообщил опекавший меня советский товарищ, Гернштадт находился уже в Берлине или на пути туда. Павел Иванович Петров, сказали мне, все еще на Дальнем Востоке, но скоро должен вернуться в Москву. Прогуливаясь по Москве, я прошел мимо дома, где когда-то жил, и мимо фашистского посольства. По просьбе товарищей из Центра я кратко доложил о своей деятельности в течение прошедших четырех лет.

Почувствовав себя полностью работоспособным, я примерно через три недели стал просить, чтобы мне была предоставлена возможность принять участие в восстановлении моей разрушенной фашистским германским империализмом родины и в антифашистско-демократических преобразованиях там. Я хотел вернуться в Берлин. К тому же я все еще ничего не знал о судьбе своей семьи. У меня было такое чувство, что я бездельничаю в Москве, в то время как, несомненно, нужен в Берлине. Я считал, что моя деятельность в качестве советского разведчика завершена, и стремился как можно скорее включиться в борьбу за демократическое, а затем - социалистическое преобразование Германии. Советские товарищи с пониманием отнеслись к этим пожеланиям и к моей просьбе освободить меня теперь, после победы над германским фашизмом, от деятельности разведчика.

Но мне говорили, что врачи пока недовольны состоянием моего здоровья. Обстановка в Германии и в сильно разрушенном Берлине очень сложная, еще не нормализовалось снабжение населения, здравоохранение только начинает налаживаться. Нельзя исключать нарушений снабжения и даже эпидемий. Мне советовали набраться терпения и повременить с отъездом - пусть в Германии все хоть немного наладится. Надо, чтобы улучшилось положение и на транспорте. Сейчас даже Центру трудно получить для меня место в одном из военных транспортных самолетов, на которые приходится значительная часть перевозок пассажиров между Москвой и Берлином. Время шло, нетерпение мое увеличивалось.

Где-то около 15 июня опекавший меня симпатичный молодой офицер, который приезжал за мной, чтобы перевезти меня на московскую квартиру, сообщил, что со мной хотели бы еще раз встретиться руководящие товарищи из Центра.

Ко мне на квартиру, где я чувствовал себя как в доме отдыха, приехали семь или восемь товарищей из Центра. Среди них был и мой старый друг Павел Иванович Петров, которому я очень обрадовался. В последний раз мы виделись, как уже говорилось, в довольно сложной обстановке в один из первых дней войны. Павла Ивановича вызвали с Дальнего Востока - он был теперь единственным человеком, поддерживавшим до войны со мной в Москве постоянный личный контакт и знавшим меня в лицо.

Это была сердечная, дружеская встреча, которая в то же время явилась и проводами. Меня тепло приветствовали как доброго друга, антифашиста и интернационалиста. По просьбе советских товарищей я много рассказывал. Стол был уставлен множеством напитков и вкусных блюд, и мне казалось, что все это - сон. Прощаясь со мной поздно вечером, товарищи сердечно благодарили меня за все, что я, рискуя жизнью, сделал для Советского Союза в эти трудные годы. Они пожелали мне всего хорошего, успехов в моей предстоящей работе по восстановлению и преобразованию моей родины.

На следующий день мне сообщили дату моего отлета в Берлин. Я улетал 20 июня 1945 года. Военный транспортный самолет, в просторном фюзеляже которого было установлено несколько деревянных скамеек для пассажиров, сделал лишь одну промежуточную посадку в Минске, откуда полетел прямо в Берлин. Там на военном аэродроме меня встретил советский офицер.

Это был товарищ Виктор, о котором я еще не раз скажу доброе слово. Он пригласил меня в свою машину - джип с открытым кузовом. Заднее сиденье автомобиля было покрыто ковром. За рулем сидел солдат, вид которого полностью совпадал с моим представлением о Чингисхане.

Когда мы ехали через Берлин - наш путь лежал в Бисдорф, - я повсюду видел группы людей, большинство которых составляли женщины. Они расчищали от руин важнейшие улицы города. На перекрестках стояли советские регулировщицы. Нам встречались колонны немецких военнопленных, советских и польских солдат.

В Бисдорфе джип остановился на улице Герстенвег у небольшого одноэтажного дома, который был предоставлен в мое распоряжение. Дом напротив, как я узнал, занимал товарищ Рудольф Гернштадт, а через несколько домов от меня жили товарищи Артур Пик, Карл Марон, Отто Винцер и другие старые коммунисты, которые уже трудились, убирая с пути развалины, оставленные немецкому народу фашистским германским империализмом, и закладывая фундамент новой Германии.

Наконец-то я снова был в Берлине!

НАЧАЛО НОВОЙ ЖИЗНИ

Моя нелегальная деятельность окончилась. Я не сомневался, что и в начавшейся новой жизни также придется вести борьбу, и не мне одному. Но теперь речь шла о восстановлении моей страны, о создании антифашистской, демократической Германии. Необходимо было ликвидировать все остатки фашизма в государственном аппарате, искоренить его из сознания людей, предотвратить возрождение германского империализма. Теперь я мог с открытым забралом вступить в эту борьбу в рядах великой армии социалистов, борцов за мир и прогресс человечества.

Я еще не знал, на какой участок этой борьбы направит меня партия. После двенадцати лет подпольной работы я чувствовал, что принадлежу к тем, кто победил. У меня не было никаких сомнений, что мы сможем создать свою, социалистическую Германию.

Я все еще ничего не знал о Шарлотте и детях, о моей матери, но надеялся, что скоро вновь их увижу.

Несколько слов об обстановке

После безоговорочной капитуляции фашистского германского империализма прошло всего лишь несколько недель. За это небольшое время немецкие коммунисты и другие демократы и антифашисты при действенной помощи и поддержке со стороны Красной Армии уже проделали огромную организационную и политическую работу по спасению немецкого народа от гибели и хаоса, голода и апатии. Были созданы первые предпосылки для доброго и мирного будущего.

С освобождением Берлина и концом господства преступной фашистской банды настал час немецких антифашистов. Находясь в глубоком подполье, постоянно подвергаясь смертельной опасности, они боролись и не теряли веру в новую Германию. Теперь они, нередко до предела физически истощенные или тяжело больные, вышли на свободу из тюрем и концлагерей, из глубокого подполья. Многие вернулись из эмиграции и из плена. Они сразу же отдали все свои силы решению казавшейся невыполнимой задачи - устранить материальные, политические и духовные развалины, оставленные немецкому народу империализмом, милитаризмом и фашизмом. Несмотря на все трудности, они активно взялись за дело, чтобы помочь немецкому народу выжить и чтобы в то же самое время подготовить почву для строительства новой Германии.

Ряды этих активистов первого часа все больше и больше пополняли люди, осознавшие в годы развязанной фашистами войны, насколько преступным и враждебным народу был установленный крупной буржуазией Германии в 1933 году фашистский режим, которому отводилась роль душителя трудового народа. В огне развязанных им агрессивных войн этот режим погубил большую часть немецкой молодежи. И даже в свой последний час, видя свою неизбежную гибель, он начал систематическое уничтожение жизненных основ немецкого народа. Теперь в результате победы Советского Союза и других государств антигитлеровской коалиции чудовищный кошмар "тысячелетнего рейха" кончился. Для освобожденных от кровавого фашистского господства немцев возникла новая историческая ситуация, которую было необходимо использовать.

Выжить нашему народу в то время являлось совсем не таким простым делом, как может представиться кое-кому сегодня. Гитлер и его генералы начали свой поход, заявив во всеуслышание о стремлении стереть с карты мира ряд государств, и прежде всего - Советский Союз. На уничтожение или порабощение были обречены целые народы. И все это было не только лишь заявлением о намерении. Фашистский германский империализм создал, довел до промышленной организации и широко использовал технологию массовых убийств. Начало этому было положено систематическим умерщвлением людей голодом и болезнями в лагерях военнопленных, концлагерях и гетто, путем тяжелого принудительного труда, убийства выстрелами в затылок и очередями из пулеметов. Эту систему уничтожения усовершенствовали созданием мобильных газовых камер, а "вершиной" ее стало сооружение стационарных фабрик смерти, в которых ежедневно уничтожались ядовитым газом и затем, так сказать, поточным способом в гигантских печах превращались в пепел несколько тысяч человек мужчин, женщин и детей. Все это, начиная с самой дьявольской концепции массовых убийств и вплоть до разработки технически совершенных устройств умерщвления людей ядовитым газом, было "сделано в Германии". Участвовавшие в этом крупном бизнесе убийств немецкие концерны получали колоссальные прибыли.

Я и сегодня не могу спокойно уснуть, думая об этих чудовищных преступлениях. Они были совершены немцами и от имени немецкого народа. Умом я это понимаю. Ведь уже в течение многих десятилетий я стремлюсь расширять свою марксистско-ленинскую подготовку. Я знаю, как и почему капитализм в фазе своего заката, своего загнивания породил фашизм, расизм и войну, отравив мир смердящим тленом своего разложения. Научный социализм объясняет причины совершенных "тысячелетним рейхом" преступлений. И все же я никогда не смогу понять, как тысячи, десятки тысяч немцев, которые когда-то являлись такими же людьми, как и все остальные, отбросили все человеческое и дали превратить себя в послушных соучастников массовых убийств мирных людей.

"Гитлеры приходят и уходят..."

Я хорошо помню, какое огромное впечатление произвели на меня в июне 1945 года многочисленные щиты на улицах Берлина, на которых был вывешен приказ И.В.Сталина, в котором, в частности, в нескольких емких словах излагалась суть политики Советского Союза в германском вопросе: "...гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское - остается". Как мне хорошо известно от многих людей, эта гениальная по своей простоте формулировка в огромной мере способствовала тому, что в то страшное время, когда города лежали в развалинах и свирепствовал голод, тысячи и десятки тысяч немцев вновь обретали мужество и принимались за работу, чтобы выжить и создать основу для строительства новой Германии.

Особенно тяжелым являлось положение в Берлине и Дрездене. Это наглядно показано в "Краткой истории ГДР" Дёрнберга. Стефан Дёрнберг, ныне профессор и посол ГДР, пришел в опустошенную Германию молодым офицером Красной Армии. Он описывает тогдашнюю обстановку, исходя из собственного опыта, со страстью истинного патриота нашей страны. Поэтому, рассказывая о том, как обстояло дело в Германии до моего прибытия в Берлин 20 июня 1945 года, я хотел бы опереться на его впечатления и сведения.

Как уже сказано, положение в Берлине и Дрездене было особенно тяжелым. Оба эти города пострадали в результате войны, пожалуй, больше других городов. И вот, несмотря на собственные трудности с продовольствием, Советский Союз сразу же принял меры по оказанию помощи немецкому населению. Уже 9 мая в Берлин прибыл заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров А.И.Микоян. Он отмечал в беседе, опубликованной 19 мая 1945 года в "Правде", относительно этих мер: "Наша мораль и традиции советских народов предписывают относиться гуманно к мирным жителям побежденного народа... Конечно, мы разгромили в тяжелых боях гитлеровскую армию, заняли Берлин, но наша мораль, наши традиции не позволяют нам пройти мимо лишений и страданий мирного населения Германии... Советское командование сейчас через органы городского самоуправления Берлина и Дрездена организовало снабжение продуктами населения этих городов... Сразу после окончания военных действий в Берлине и Дрездене части Красной Армии приступили к восстановлению городского хозяйства. Инженеры и техники Красной Армии руководят работой немцев по восстановлению электрических станций, водопровода, канализации, трамвая, метро, расчистке улиц и т.д."

Советские военные коменданты считали своей важнейшей задачей заботиться не только о спокойствии и порядке, но и о быстром преодолении тяжелых последствий войны, о содействии демократическому возрождению. Ослепленные антикоммунизмом, многие немцы тогда этого не понимали. Они не могли поверить, что первая помощь придет со стороны Советского Союза. Ведь им было известно, сколько горя и бед причинила советскому народу гитлеровская Германия, какие тяжкие преступления совершил фашизм в Советском Союзе и повсюду, где ступал его кровавый сапог.

Советские военные коменданты имели указание создавать как можно быстрее работоспособные немецкие органы самоуправления, поддерживать инициативы демократических сил.

Так шаг за шагом велось наступление на хаос, велась борьба за жизнь людей, создавались предпосылки для строительства новой Германии. Когда я 20 июня 1945 года прилетел в Берлин, этот процесс уже шел полным ходом.

28 апреля 1945 года в соответствии с приказом советского военного коменданта Берлина вся полнота власти в Берлине перешла в руки советской военной комендатуры. 17 мая был образован первый демократический магистрат Большого Берлина. Тогда в Берлине еще не было американских, английских или французских войск, их оккупационных властей.

Во всем Берлине под единым управлением успешно началось строительство нового, демократического строя на основе единого фронта готовых принять участие в этом жителей, что выразилось в тесном сотрудничестве в антифашистско-демократическом блоке политических партий, разрешенных в советской оккупационной зоне.

Несколькими неделями позднее Потсдамское соглашение установило для всех оккупационных зон, что следовало решительно покончить с прошлым. Все административные органы Берлина были очищены от активных нацистов. Создавались демократические органы самоуправления, налаживался выпуск антифашистско-демократических газет, начали действовать другие средства массовой информации. Образовалась демократическая народная полиция. В ней, разумеется, не было места бывшим штурмовикам, эсэсовцам и служащим других фашистских террористических организаций. В соответствии с решениями магистрата от 20 мая и 2 июля 1945 года принадлежавшие активным нацистам предприятия передавались под общественную опеку, собственность активных фашистов была конфискована.

Таким образом, уже в течение первых послевоенных недель в целях оздоровления жизни нашего народа были изолированы милитаристские и нацистские силы, развязавшие вторую мировую войну и ввергшие Германию и соседние народы в катастрофу. Это соответствовало и основополагающим соглашениям стран антигитлеровской коалиции.

Редакция, размещавшаяся в пожарной части

По решению партийного руководства я должен был немедленно, уже с 21 июня 1945 года, приступить к работе в качестве заместителя товарища Гернштадта, возглавлявшего редакцию газеты "Берлинер цайтунг". С Гернштадтом в Москве я встретился в декабре 1939 или в январе 1940 года. В 1945 году политическое и экономическое руководство редакции и издательства находилось, по примеру советских издательств, еще в одних руках - в руках главного редактора. Позднее, спустя несколько лет, эти функции были разделены.

Мне был предоставлен выбор - работать в управленческом аппарате или в печати. Я также мог бы найти себе место в создающихся судебных органах или в банковском деле. Больше всего мне импонировала работа в области внешней торговли. Но тогда ее в Берлине еще не было. Меня интересовало и газетное дело. Интересовало не только потому, что, как мне казалось, я кое-что понимал в нем, а прежде всего из-за сложной послевоенной обстановки. Так я оказался сотрудником газеты "Берлинер цайтунг", которая существовала всего лишь несколько недель и крайне нуждалась в укреплении кадрами.

Положение Гернштадта было непростым. Совсем недавно Политуправление Красной Армии поставило перед ним задачу сделать предназначенную для широких слоев населения Берлина газету органом берлинского самоуправления, полностью подчиненным немецкому руководству. Главным редактором и издателем газеты формально все еще оставался советский товарищ - полковник Кирсанов. И должен сказать, что в тогдашних условиях - ведь не имелось бумаги, наборных машин, печатных мощностей, транспорта и т.д. - вряд ли мог выйти хоть один номер "Берлинер цайтунг", если бы не Кирсанов и его советские сотрудники, которые умели найти выход из самого казалось бы безнадежного положения.

Но за подготовку самой газеты отвечал уже Гернштадт. Его помощницей в редакционной работе являлась отличавшаяся чрезвычайным трудолюбием товарищ Грета Лоде, которая позднее стала невесткой Вильгельма Пика. К сожалению, она, как и Гернштадт, была больна туберкулезом. Через несколько лет она умерла от этой страшной болезни, от которой теперь в нашем социалистическом немецком государстве почти полностью избавились.

В тогдашней "Берлинер цайтунг" работали также еще несколько политически стойких старых коммунистов. Но до этого никому из них не приходилось заниматься газетным делом. В редакции, которой надлежало ежедневно выпускать газету, имелись также и сомнительные люди, даже враги социализма. Поэтому было вполне оправданным, что в печать не пропускалась ни одна страница "Берлинер цайтунг" без подписи Гернштадта или Греты Лоде. Это значило, что контрольный оттиск уже готовой полосы должен был быть еще раз просмотрен и подписан выпускающим. В противном случае работники типографии не имели права принимать эту полосу для запуска в ротационную машину. А это означало, что каждому выпускающему приходилось через сутки работать с 9 утра до 3 или даже до 5 часов утра следующего дня. Дело в том, что в единственном тогда в Берлине наборном цехе, где производился набор для нескольких ежедневных газет, почти каждый день случались длившиеся часами простои, когда выключалась электроэнергия и остывал свинец в наборных машинах. Затем требовался минимум час времени для разогрева, и лишь после этого можно было продолжать работу.

Это была так называемая ночная работа. Она длилась в среднем 18 часов, а обычная смена продолжалась около 12 часов. Ясно, что для больных товарищей такая нагрузка была слишком велика. Поэтому мое появление в "Берлинер цайтунг", естественно, восприняли с большой радостью. И через два-три дня, которые потребовались мне, чтобы войти в курс дел, мне уже доверили самому выпускать газету. Таким образом, описанная выше двухсменная работа ответственных за выпуск превратилась в трехсменную, если один из нас не выходил из строя по болезни. А это случалось нередко.

Я не слышал, чтобы кто-нибудь из товарищей хотя бы раз пожаловался на перегрузку. Все мы считали свой труд вкладом в революционную борьбу.

Но, конечно, мы, случалось, выходили из себя, если вдруг глубокой ночью выключалась электроэнергия, и никто не мог сказать, когда можно будет снова начать работу.

Поскольку квартал Берлина, где с давних пор располагались почти все крупные выпускавшиеся в Берлине газеты, издательства и типографии, оказался почти полностью разрушенным, редакция "Берлинер цайтунг" и издательство временно размещались в помещениях управления пожарной охраны города. Эта служба тогда, очевидно, не считалась столь важной, ибо почти все окружавшие нас районы и так уже полностью выгорели, а пожарных машин и соответствующего снаряжения просто не имелось. Отсюда до типографии было всего лишь несколько сот метров. Добираться туда приходилось между руинами, через груды развалин. Карманных фонарей не хватало. Еще важнее, чем карманный фонарь с динамическим приводом, было удостоверение, подписанное советским военным комендантом и разрешавшее его владельцу передвигаться на автомашине или пешком по улицам и узким проходам через горы щебня там, где пролегали когда-то улицы. Благотворное чувство уверенности вселяло также другое удостоверение, которое строжайше запрещало военным патрулям конфисковывать у его предъявителя автомашину.

Несколько позднее я получил еще одно удостоверение - от западных оккупационных властей. Ведь мало кто разбирался в том, где проходили границы между секторами Берлина. И ночью, после наступления комендантского часа, я мог повстречаться как с советским, так и с американским, английским или французским военным патрулем. 23 августа 1945 года около 23 часов в американском секторе Берлина американский солдат убил известного дирижера оркестра Берлинской филармонии Лео Борхарда. Лишнее удостоверение, стало быть, не вредило.

Я всегда носил с собой также удостоверение немецкого магистрата, чьим органом стала теперь газета "Берлинер цайтунг".

Сначала в распоряжении редакции и издательства имелся всего лишь один старый легковой автомобиль. Поезда городской электрички и метро курсировали лишь на отдельных участках дорог. Редактору газеты вроде меня, жившему в пригороде Бисдорф и работавшему по 12 - 18 часов в сутки в центре города, была крайне необходима автомашина. Маршрут электрички в направлении Бисдорфа пока еще не действовал.

Как-то раз мне пришлось добираться из центра города в Бисдорф пешком. И главная неприятность состояла не столько в дальности дороги, сколько в том, что она пролегала через груды развалин. Кроме более-менее безобидных бездомных бродяг там можно было натолкнуться и на вооруженных бандитов. Поэтому военные патрули всегда с величайшей подозрительностью относились к одиноким пешеходам или к пассажирам автомашин, встречавшимся им ночью в этой пустынной местности, среди груд развалин. Меня несколько раз задерживали и отводили для проверки на ближайший контрольный пост. И тогда мне очень помогало знание русского языка.

Каждодневный путь из Бисдорфа в редакцию и обратно всегда оказывался довольно напряженным - никогда не было уверенности, что ночью удастся проехать по улице, которая прошлым утром являлась свободной. В городе то и дело слышались взрывы - это разрушали грозившие обвалом развалины домов или они рушились сами. Тогда приходилось совершать самые немыслимые порой объезды. Но с каждым днем важнейшие магистрали города становились все свободнее и безопаснее.

Кадровые заботы

Гернштадт, у которого за несколько дней до моего прибытия открылось сильное кровохарканье, по настоянию врачей должен был все чаще оставаться в постели. От ночных смен ему пришлось отказаться. Но он настойчиво продолжал руководить работой редакции и издательства, лежа в постели. Почти каждый день, отправляясь на работу, я обсуждал с ним наши дела и проблемы. Поскольку вначале я еще недостаточно хорошо знал политическое окружение, в котором нам приходилось работать и вести борьбу, и поскольку не знал наших главных руководящих работников, а они меня, эти беседы с Гернштадтом являлись для меня очень важными.

Все большую озабоченность вызывал у меня временный характер размещения нашей редакции. Было совершенно очевидно, что рано или поздно помещения управления пожарной охраны вновь передадут по назначению. Но гораздо важнее для нас был, мягко говоря, непростой в политическом отношении состав сотрудников редакции.

Упомяну лишь о некоторых наших тогдашних слабостях. Редактором по внешнеполитическим вопросам, который должен был примерно раз в два дня публиковать написанную им же самим статью - тогда ведь не существовало ни агентства АДН, ни зарубежных корреспондентов, - был политический деятель с буржуазным образованием, не имевший никакого представления о научном социализме. Нацисты запретили ему заниматься профессиональной деятельностью. Он быстро и бойко писал, хорошо владел немецким языком. Но когда речь шла о решающих вопросах, он не мог точно сформулировать то, чего требовала обстановка. Невыносимой являлась его привычка вставлять в свои статьи самые невозможные цитаты.

Судя по всему, он в течение долгих десятилетий собирал их. Особенно любил он изречения китайских мудрецов прошлого. И вот теперь в своих многочисленных статьях для "Берлинер цайтунг" он пытался совсем некстати приводить не поддававшиеся никакой проверке афоризмы древних китайцев, живших в VII или VI веке до нашей эры. Иногда это выглядело примерно так (здесь я, конечно, несколько преувеличиваю): "Как уже в 641 году до нашей эры метко сказал в одном из своих 112 замечательных, глубокомысленных и широко известных трудов знаменитый китайский философ Ва Чингву, никто из смертных не должен хвалить день до наступления вечера".

Я, конечно, ничего не имел против того, чтобы и "Берлинер цайтунг" поддержала мысль о том, что не следует хвалить день раньше вечера. Но зачем нам ссылаться на древнего китайца в статье на злободневную тему, например о раздававшемся повсеместно требовании строго наказать военных преступников и активных нацистов? И мне постоянно приходилось вычеркивать из статей подобные фразы. В то же время я стремился отредактировать статью так, чтобы в ней была видна четкая политическая линия. За это автор, в конце концов, даже получал благодарность. Но это не удерживало его от горьких упреков в мой адрес за то, что, прежде чем вносить в его опус необходимые коррективы, я не потратил часа времени на обсуждение с ним этих вопросов.

Должен самокритично признать, что, конечно, нельзя поступать с автором так, как это приходилось мне тогда делать. Но мог ли я поступать иначе? Отвечая за выпуск газеты, я проводил целые ночи в наборном цеху. У нас ведь не имелось свободных наборных литер, а я в течение каких-нибудь десяти минут должен был полностью снабдить ими наборную машину, которая по неисповедимой воле всевышнего или по какой-то другой причине вдруг на полтора часа предоставлялась в распоряжение "Берлинер цайтунг". И мне приходилось принимать, как мы теперь говорим, быстрое и небюрократическое решение. При этом мне не оставалось ничего другого, как проявлять мужество, идти на риск. Ведь ответственность за вполне возможную в тогдашних условиях политическую ошибку, а это могла быть отнюдь не случайная опечатка - в конечном итоге должен был нести я сам.

Так же, как с нашим редактором по внешнеполитическим вопросам, мне приходилось поступать и с некоторыми другими редакторами, которые, сталкиваясь с проявлениями жесткой классовой борьбы, имели в лучшем случае лишь весьма туманное представление о марксизме-ленинизме или вообще не были согласны с нашей линией.

К этой категории людей принадлежал и редактор отдела фельетонов нашей газеты. Он казался мне довольно бесцветным человеком, и я уже не помню, какие именно трудности он доставлял мне. Но, вспоминая о нем, не могу не сказать, что после вступления в Западный Берлин американских войск он вдруг исчез, разумеется без предупреждения.

После занятия западными державами западных секторов Берлина ушел от нас и тогдашний редактор отдела местных новостей.

Был у нас способный молодой репортер, которого я хотел выдвинуть. Но он также исчез в июле 1945 года и несколько позднее объявился на американской радиостанции РИАС.

Руководителем отдела экономики "Берлинер цайтунг" являлся тогда бывший полковник полиции времен Веймарской республики, член СДПГ. Среди всех "беглецов" он оказался единственным, кто несколько позднее обратился ко мне с корректным заявлением об уходе. Он сказал, что хотел бы продолжить свою работу в газете "Берлинер цайтунг". Но руководство СДПГ в Западной Германии и другие "инстанции" оказывают на него невыносимое давление, категорически требуя, чтобы он незамедлительно ушел из газеты, иначе... По семейным и другим причинам, заявил он, он не может выдержать это давление.

Может быть, этих примеров достаточно. Читатели, прежде всего газетные работники, несомненно, поймут, что с такими людьми было совсем не просто ежедневно выпускать газету, в которой от первой до последней строки надлежало последовательно выдерживать правильную политическую линию. Когда в западные сектора Берлина вступили войска западных держав, у нас началось "бегство" многих так называемых социалистов и демократов и на какое-то время стало меньше редакторов. Но выдерживать правильный курс корабля в этом неспокойном море стало легче.

Подбор надежных кадров стал теперь для нас чрезвычайно острым вопросом. Но еще острее встала задача подыскания подходящего помещения для редакции неожиданно оказалось, что наше помещение пожарной охраны расположено в американском секторе Западного Берлина.

5 июня 1945 года представители Советского Союза, США, Великобритании и Франции подписали совместную декларацию о поражении Германии и о взятии на себя верховной власти правительствами четырех союзных держав.

В соответствии с соглашением между правительствами четырех держав устанавливалось, что верховная власть в Германии должна находиться в руках главнокомандующих вооруженными силами четырех держав в оккупированных ими зонах. Главкомы входили в состав Контрольного Совета. Этот порядок предусматривался на период, в течение которого должны были быть выполнены основные требования, вытекавшие из безоговорочной капитуляции.

Также объявлялось, что Германия разделена на четыре оккупационные зоны. Поскольку местом пребывания Контрольного Совета был определен Берлин, в нем размещались войска всех четырех держав, что в принципе не нарушило принадлежности всего Берлина к советской оккупационной зоне. Для временного управления Большим Берлином был создан совместный орган - межсоюзническая комендатура.

Путь указала Компартия Германии

10 июня 1945 года в советской оккупационной зоне - разумеется, включая весь Берлин - была разрешена деятельность антифашистских партий и профсоюзов. 11 июня Центральный Комитет Коммунистической партии Германии обратился к немецкому народу с воззванием. В нем назывались причины катастрофы, ее нацистские виновники и указывался путь решения жизненных вопросов Германии. Главной целью намеченной широкой реалистической программы действий было создание антифашистского, демократического строя во всей Германии и установление единой парламентарно-демократической республики.

Время для социалистических преобразований пока не пришло. Тогда не имелось еще сильной единой революционной партии, не был преодолен раскол рабочего класса. После двенадцати лет фашизма недостаточно было развито классовое сознание многих рабочих. Кроме того, после разгрома фашизма в первом послевоенном году пролетариями стали представители многих других слоев населения, и об их пролетарском классовом сознании в духе рабочего класса еще совсем нельзя было говорить.

В 1945 году и вообще в первые послевоенные годы прежде всего было необходимо искоренить основы империализма и милитаризма, а для этого требовалось ликвидировать материальное и духовное наследие фашизма. Первостепенными задачами являлись обеспечение политического и организационного единства рабочего движения, союза с крестьянством, интеллигенцией, ремесленниками и с другими слоями трудящихся, привлечение на сторону социализма не только рабочего класса, но и всех его потенциальных союзников. Для этого нужно было не только время, но и прежде всего упорная и последовательная политическая работа.

Через несколько дней после опубликования воззвания ЦК КПГ, 15 июня 1945 года, в Берлине было создано Центральное правление СДП, взявшее на себя функции руководства этой партией во всей Германии. В своем первом заявлении оно одобрило воззвание коммунистов, и в особенности провозглашенную им цель создания антифашистского, демократического строя и парламентарно-демократической республики. В обращении Центрального правления СДП говорилось, что "прежде всего мы хотим вести борьбу за преобразование жизни на основе организационного единства германского рабочего класса! Мы видим в этом средство морального исправления ошибок прошлого, имеющее целью создать молодому поколению единую политическую организацию".

19 июня 1945 года, накануне моего возвращения в Берлин, руководства КПГ и СДП создали совместную рабочую комиссию, в которую вошли по пять представителей от обеих партий. Обе партии договорились о тесном сотрудничестве в искоренении фашистского наследия и в строительстве антифашистской демократической республики. Были согласованы также совместные шаги по созданию блока всех антифашистско-демократических партий, проведению совещаний в целях совместной защиты интересов трудового народа в городе и деревне.

После КПГ и СДП заявили о себе и другие демократические силы, те, кто мог рассчитывать на разрешение своей деятельности в качестве политических партий со стороны Советской военной администрации в Германии (СВАГ). Я хорошо помню визиты некоторых представителей таких групп демократов.

Как-то мне доложили, что четыре каких-то господина, "судя по всему немцы", просят принять их по очень важному политическому делу. Я был по горло занят, но поскольку речь шла, видимо, действительно о чем-то важном, я попросил провести этих людей ко мне. Всех фамилий я уже не помню, но точно знаю, что среди них был Отто Нушке.

Прежде чем изложить мне свое дело, они спросили, действительно ли я немец или же я - гражданин Советского Союза. Услышав от меня, что я с рождения являюсь немецким гражданином, они сообщили, что группа их единомышленников поручила им выяснить возможность основания, в соответствии с приказом № 2 главноначальствующего СВАГ, демократических партий и каким путем это можно сделать.

Прежде всего они хотели точно знать, допускается ли, согласно заявлению Советской военной администрации, также возможность основания буржуазно-демократических партий, достаточно ли "обходительны" русские и не мог ли бы я помочь им в организации их приема в компетентном органе СВАГ. Я, конечно, не считал себя полномочным для переговоров с ними о создании буржуазно-демократических партий. Но я заверил их, что русские держатся вполне "обходительно", когда они имеют дело с немецкими демократами и антифашистами. Содержащееся в приказе № 2 политическое предложение, сказал я им, считаю вполне серьезным. Я предложил отвезти их к начальнику Управления информации СВАГ полковнику Тюльпанову, который, несомненно, сможет препроводить их в компетентное учреждение.

Далее все пошло быстро: 26 июня 1945 года было опубликовано учредительное обращение ХДС - Христианско-демократического союза Германии, а 5 июля - учредительное обращение ЛДПГ - Либерально-демократической партии Германии.

В создании первых буржуазно-демократических партий тогда участвовали как убежденные демократы и антифашисты, так и представители интересов крупного юнкерства и монополистического капитала. Естественно, потребовалось время, чтобы эти партии смогли утвердиться на антифашистско-демократической основе.

14 июля по инициативе КПГ был создан блок антифашистско-демократических партий. Они решили создать прочный единый фронт, в котором каждая партия сохраняла бы свою самостоятельность. В качестве своей важнейшей задачи они выдвинули сотрудничество в очищении Германии от остатков гитлеризма, в восстановлении страны на антифашистско-демократической основе и установлении дружественных отношений с другими народами.

В основу политики блока была положена идея антифашистского народного фронта, за который выступали коммунисты еще в мрачные годы фашистского господства.

Неожиданный визит

В начале июля 1945 года войска четырех держав заняли определенные для них оккупационные зоны, - вне зависимости от того, какие территории они занимали на момент завершения военных действий. В июле 1945 года в отведенные им три сектора Берлина вступили войска США, Великобритании и Франции.

К тому времени угроза гибели населения Берлина от голода и эпидемических болезней уже миновала. Конечно, нужда была еще велика. Но уже снова имелись вода, свет и газ, действовал транспорт, выдавалось по карточкам продовольствие. Выходило несколько газет, работали радиостанции. Начались занятия в школах. Открылись кинотеатры, театры и концертные залы зрителей было много.

Межсоюзническая комендатура на одном из своих первых заседаний объявила все принятые до этого распоряжения магистрата, а также изданные в советской оккупационной зоне распоряжения и приказы сохраняющими и впредь обязательную силу для всего Берлина.

В связи с размещением воинских частей западных держав в отведенных для них помещениях в Берлине редакция и издательство "Берлинер цайтунг" оказались, как уже упоминалось, в непростом положении, поскольку они находились в американском секторе.

Накануне прибытия воинских частей США к нам явились несколько американских офицеров и военных корреспондентов. Офицеры потребовали представить им список и анкеты всех немцев, работавших в редакции и в издательстве.

Я сказал этим господам, что редакция газеты и издательство "Берлинер цайтунг" осуществляли свою деятельность на основании приказа Советской военной администрации, которая также утвердила и личный состав сотрудников. Поэтому я могу представить требуемые документы только по указанию СВАГ. Я, разумеется, немедленно поставлю ее в известность об этом требовании. Один из офицеров заметил, что США, в секторе которых мы находимся, располагают средствами, чтобы заставить меня представить требуемые материалы. Я вежливо ответил, что просил бы господ офицеров не вовлекать меня в споры между оккупационными властями по вопросу об их компетенции.

Тогда корреспонденты США попросили дать им интервью. Дружелюбно обратившись к господам, я уговорил их снять ноги с моего письменного стола и не сбрасывать на ковер пепел с сигарет, а пользоваться предназначенной для этого пепельницей и согласился дать им интервью.

На вопросы о моей личности я ответил уклончиво, не чувствуя себя ни вправе, ни обязанным рассказывать корреспондентам американских газет о своей политической деятельности.

Я хорошо запомнил их главный вопрос, на который они хотели получить подробный ответ. За прошедшие с тех пор десятилетия этот вопрос совсем не утратил своей актуальности. Американские журналисты желали узнать, что я думаю о "стремлении" многих немцев выступить теперь вместе с США и другими западными державами против "русаков", - ведь тогда у Германии появится шанс оказаться в числе победителей во второй мировой войне.

Заметив, что могу высказать им лишь свое личное мнение и не уполномочен говорить от имени какой-либо группы или организации, я объяснил, почему считаю упомянутое "стремление" якобы многих немцев не только иллюзорным, но и чрезвычайно опасным. Прежде всего, сказал я, я придерживаюсь совсем иного мнения о реальном военном и политическом соотношении сил, сложившемся после тотального поражения преступного фашистского режима, чему следовало бы радоваться.

Причем, как немец, я должен еще сказать, что любая попытка уцелевших неисправимых германских фашистов и милитаристов продолжать закончившуюся уже, к счастью, вторую мировую войну на стороне США против Советского Союза была бы не только тяжким преступлением против мира и против всех народов Европы, но прежде всего также против так тяжело уже пострадавшего немецкого народа.

И где велась бы такая безумная война? Конечно, в первую очередь на территории Германии, где сейчас находятся победоносные армии Советского Союза, США, Великобритании и Франции. Но это значило бы, что все, что осталось от немецких городов, сел и промышленных предприятий, было бы также разрушено. Я уже не говорю о миллионах людей, которые стали бы жертвами злонамеренного продолжения второй мировой войны.

Таким образом, заключил я, жизненные интересы немецкого народа со всей определенностью требуют, чтобы все немцы выступали за продолжение сотрудничества объединенных в антигитлеровской коалиции держав также и когда наступил мир, после победы над гитлеровской Германией. Ибо восстановление Германии и залечивание нанесенных войной тяжелых ран возможны лишь в условиях мира.

Когда корреспонденты США ушли, я сразу же сообщил об этом визите в СВАГ. Там распорядились выставить перед нашим зданием советского часового, которому было поручено в случае необходимости разъяснять, чьей юрисдикции подлежало здание и его обитатели.

На следующий день ко мне пришел товарищ из СВАГ. Он показал мне несколько довольно пространных, в целом корректных сообщений американских агентств о данном мной интервью. У них в СВАГ, сказал мне советский офицер, согласны с ответами на заданные мне вопросы. Только американцам следовало уведомить органы СВАГ о своем визите в редакцию "Берлинер цайтунг".

Теперь нам пришлось ускорить поиски помещений в советском секторе. И через несколько дней мы переехали на Егерштрассе (сегодня это Отто-Нушкештрассе), где нам передали пострадавшее от пожара, но вполне пригодное здание, принадлежавшее раньше концерну, который был экспроприирован за участие в преступной военной деятельности. Наборный цех и типография находились в советском секторе и раньше.

Шарлотта нашлась

Молодой советский офицер Виктор, который 20 июня 1945 года встретил меня на аэродроме и отвез в Бисдорф, довольно часто навещал меня. Как-то в начале июля он сказал мне, что по делам службы должен выехать в Бреслау (Вроцлав). Может, ему стоит навестить мою семью?

У меня все еще не было никаких вестей от Шарлотты, детей и от матери. Почтовой связи с находившимися под польским управлением областями еще не существовало. Не действовало и железнодорожное сообщение. К тому же я был так загружен работой в Берлине, что освободиться от нее на несколько дней представлялось просто немыслимым, не говоря уже о том, что штатский немец тогда просто и не мог проникнуть в Силезию, которая уже находилась под польским управлением. По моим предположениям, тесть работал где-то на почте и воспользовался бы первой представившейся возможностью, чтобы отправить весточку по моему прежнему берлинскому адресу. Как мне удалось установить, мой дядя из Рансдорфа был жив. И хотя во время моего короткого визита я не застал его дома, но оставил ему свой новый адрес в Бисдорфе.

Неожиданная служебная поездка Виктора и его готовность воспользоваться ей, чтобы найти Шарлотту, вселили в меня новую надежду. Я срочно вручил Виктору адрес в Ротбахе под Бреслау, рассказав ему также о своей договоренности с Шарлоттой, что в случае ее эвакуации в связи с возможными боями за Бреслау она постарается добраться до Вальденбурга, где в любом случае даст знать о себе старому другу моего тестя, чехословацкому портному Станеку или остановится у него. Правда, я не имел точного адреса Станека. Записная книжка со всеми адресами, телефонными номерами и прочими сведениями пропала во время войны. Но Виктор был уверен, что ему удастся разыскать портного в Вальденбурге, насчитывавшем тогда около 100 тысяч жителей; тем более что Красная Армия заняла этот город практически без боя. Я также рассказал Виктору о том, что Шарлотта имеет специальность фармацевта и, чтобы получить разрешение проживать в этом городе, наверное, попыталась найти работу и прибежище в какой-нибудь аптеке. К сожалению, в спешке я забыл дать ему хоть небольшую записку для Шарлотты.

Мне казалось маловероятным, что Виктору удастся разыскать мою семью в Ротбахе. Ротбах находился всего в 15 километрах от Бреслау, а при освобождении этого города там шли тяжелые бои. Жители Ротбаха наверняка были эвакуированы. А Вальденбург находился все же в стороне от маршрута служебной поездки Виктора, и он мог не попасть туда. Но я, разумеется, с нетерпением ждал возвращения Виктора.

Спустя четыре или пять дней, когда поздно вечером, уставший после напряженного рабочего дня, я договаривался у своего дома в Бисдорфе с водителем машины о том, когда он должен заехать за мной следующим утром, из дома выбежали двое детей - мой девятилетний сын Петер и трехлетняя дочь Урсула. Дочь обвила ручонками мою шею и радостно повторяла: "Дядя папа! Дядя папа!" - ведь она, собственно, совсем не помнила меня.

Схватив детей, я кинулся в дом - там была Шарлотта. Оперевшись о подоконник, Виктор с улыбкой наблюдал сцену нашей встречи. Я обратился к нему со словами сердечной благодарности. Он, также растроганный до глубины души и явно испытывая большое удовлетворение, ответил, обращаясь отчасти ко мне, отчасти к Шарлотте: "Я ведь остался только затем, чтобы посмотреть, какое лицо будет у Герхарда". И уехал, появившись у нас снова лишь через несколько дней.

От Шарлотты, детей и от самого Виктора я постепенно узнал, как он разыскал мою семью, как, не долго думая, посадил их в свой "джип" и привез в Берлин.

Управившись со своими служебными делами, он поехал в Ротбах. Деревня оказалась цела, цел был и дом, в котором жила моя семья. Там Виктор нашел господина Вробеля, хозяина дома. Тот рассказал Виктору, что население деревни, действительно, было эвакуировано фашистским вермахтом. Родители жены вместе с моей семьей переселились в Вальденбург. Когда война закончилась, мой тесть побывал в Ротбахе, чтобы забрать некоторые вещи. Но адрес портного Станека в Вальденбурге он не оставил.

И вот Виктор решил поехать через Вальденбург. Там в жилищном бюро он разузнал адрес чешского портного Станека. Ему повезло. Станека поначалу встревожило, когда советский офицер стал его расспрашивать, где находится его крестница, некая Шарлотта Кегель, урожденная Фогт. Но потом, видимо, вспомнив, что он уже слышал о том, что легкомысленная Шарлотта вышла замуж за молодого коммуниста, Станек стал разговорчивее. Виктор узнал от него, что родители моей жены вместе с Шарлоттой и детьми действительно несколько дней находились в Вальденбурге. Но затем фашистские власти отказали им в продлении разрешения на дальнейшее пребывание там. Наряду с прочим это означало лишение их продовольственных карточек. В связи с неоднократно проводившейся тотальной мобилизацией в Хиршберге (сегодня это Еленя-Гура) мой тесть получил предложение как можно быстрее приступить там к работе на почте; это предложение было связано с разрешением на жительство. Сам он расположился в каком-то служебном помещении, приспособив его для жилья, а семья поселилась где-то поблизости.

Виктор не сдавался. Он поехал в Хиршберг, где на почте разыскал моего тестя. От него он узнал, что Шарлотта с матерью и детьми жила в Крумхюбеле (теперь это Карпач) и работала там в местной аптеке.

Тогда Виктор поехал в находившийся неподалеку Крумхюбель и быстро нашел там аптеку. Но Шарлотта ушла с детьми в лес по грибы. В аптеке и в находившейся на втором этаже квартире он нашел лишь хозяйку аптеки и мать моей жены. Обе женщины с величайшим недоверием разглядывали со все еще устланными коврами сиденьями "джип" и прежде всего сидевшего за рулем усатого шофера, прозванного мною "Чингисханом". Не вызывал у них особого доверия и вежливый, говоривший по-немецки советский офицер. Особенно насторожило их его сообщение, что он прибыл по моему поручению и должен отвезти Шарлотту и детей в Берлин. Фрау аптекарша, которая во время фашизма была довольна близка к нацистам, начала что-то нашептывать моей теще о "насильственном увозе".

Вернувшаяся между тем из леса Шарлотта была удивлена тем, что у Виктора не имелось с собой письма от меня. Но, поняв суть дела, она быстро собрала чемоданы. При этом она, к счастью, не забыла захватить один из моих костюмов, ботинки, рубашки и постельное белье. А пока она собиралась, дети уже подружились с дядей Виктором, и прежде всего с намного более интересным для них дядей "Чингисханом", водителем "джипа", татарином по национальности.

Переезд в Берлин оказался, однако, не совсем простым делом. Весь этот район был уже передан Польше, а у Шарлотты и детей не существовало никаких польских документов. Поэтому детям строго наказали молчать во время предстоявшей проверки на границе, а Шарлотте - говорить по-польски, который она выучила еще в нашу бытность в Варшаве, и выдавать себя за чехословацкую гражданку, документы которой пропали во время войны.

К счастью, в то же самое время через границу проходила воинская часть Красной Армии, и наш "джип" проскочил без проверки вместе с этой частью. Дальнейший путь в Берлин прошел без осложнений.

Решение "неразрешимых" кадровых проблем

Нехватка способных, надежных в деловом и политическом отношении редакторов вызывала проблемы, которые казались неразрешимыми. Никто не мог дать нам редакторов - их просто не было. Нам удалось с большим трудом разыскать и привлечь к работе в качестве главных редакторов наших газет двух-трех испытанных в классовой борьбе редакторов-коммунистов, таких, как Лилли Бехер и Георг Штиби. Но где взять множество необходимых нам заведующих отделами, редакторов и репортеров?

Прежде всего мы обратили внимание на журналистов-коммунистов, возвратившихся из эмиграции, и на солидный резерв подходящих людей из состава Национального комитета "Свободная Германия". Нам, как только мог, помогал Центральный Комитет СЕПГ. Огромной помощью для нас явился приход товарищей Кертцшера и фон Кюгельгена из Национального комитета. Через несколько недель или месяцев их уже можно было использовать для ответственных ночных смен, благодаря чему стало возможным установить дежурство для каждого один раз в пять дней. Но это далеко не удовлетворило наши потребности в хороших редакторах. К тому же мы были не единственными, кому требовались хорошие кадры. И мы были далеко не самыми важными претендентами на них.

Поэтому нам не оставалось ничего иного, как искать молодых и способных, подходящих для журналистской работы людей с прогрессивными взглядами и учить их. Но у нас не было времени для длительной многолетней учебы и подготовки кадров. И мы в силу необходимости решились прибегнуть к довольно суровому методу.

Так, мы принимали на работу в редакцию "Берлинер цайтунг" - она была нашей главной кузницей кадров, - скажем, десять добровольцев, отобранных из числа многих претендентов. Они в течение нескольких месяцев проходили по утвержденному плану подготовку в различных отделах и редакциях, а мы тем временем получали представление об их специальных интересах и способностях. Всем им периодически поручалось выполнение журналистских задач. Результаты подвергались критическому анализу и оценке руководством редакции газеты. Примерно через полгода такой учебы тем, чьи способности явно не соответствовали предъявляемым к журналисту требованиям, предлагалось избрать другую профессию. Конечно, вполне возможно, что мы допускали и ошибки в своих оценках. Людям, имевшим журналистские способности, мы уделяли особое внимание, и они быстро продвигались вперед. Иногда случалось, что из десяти принятых на работу добровольцев шестерых приходилось освобождать. Вместо них мы принимали десять новых людей. Применяя эту, должен признаться, весьма жесткую систему, "Берлинер цайтунг" и другие газеты подготовили за 2 - 3 года хорошее пополнение журналистов. Приятно отметить, что среди этих очень молодых тогда людей почти не было таких, кто не оправдал возлагавшихся на них надежд. Почти из каждого, как говорится, вышел человек. Некоторые стали замечательными политическими работниками и специалистами.

Я с большим интересом в течение многих лет внимательно следил за их развитием. И ни один из тех, с кем довелось мне позднее встретиться, не сетовал на суровость нашего довольно простого и небюрократического метода подбора и подготовки кадров.

Основание газеты "Бэ-Цэт ам абенд"

Наша кузница кадров оказалась столь продуктивной, что спустя несколько лет нам, например, удалось в основном собственными силами решить кадровые проблемы новой газеты "Бэ-Цэт ам абенд".

Однажды товарищ Франц Далем пригласил меня в Центральный Комитет на совещание. Он сообщил, что партийное руководство решило поручить берлинскому издательству приступить в кратчайшие сроки к выпуску массовой вечерней газеты для берлинцев. Одна из важнейших политических целей газеты состоит в том, чтобы вытеснить западноберлинские вечерние газеты в демократическом секторе города и дойти до читателей в Западном Берлине. Главным редактором газеты партийное руководство предложило товарища Хонигманна, которого мы хорошо знали. А других людей для редакции газеты, сказал Далем, они нам дать не могут. Финансовая и организационная сторона дела - также наша забота. Газета должна начать выходить не позднее чем через месяц, а тираж ее с самого начала должен составить не менее 100 тысяч экземпляров. Через неделю нам следовало внести на утверждение кандидатуры заведующих отделами, а также общую концепцию газеты. Изложив все это, товарищ Далем спросил, сможет ли берлинское издательство выполнить это задание с учетом имеющихся возможностей.

Мы уже в течение некоторого времени разрабатывали аналогичный проект, рассмотрев несколько вариантов. И я с уверенностью ответил Далему, что берлинское издательство выполнит это задание руководства партии. Финансовую, издательскую и организационную стороны дела мы сможем обеспечить имеющимися у нас силами. А кадровые проблемы, сказал я далее товарищу Далему, решим за счет редакционных отделов газеты "Берлинер цайтунг", сократив их вдвое. Так мы сформируем для новой редакции ядро способных и опытных сотрудников. Необходимое пополнение обеих редакций новыми сотрудниками можно будет осуществить постепенно, также собственными силами.

Что касается заведующих редакциями новой газеты, продолжал я, то мы поручим эти обязанности - пока временно - прежде всего некоторым из самых способных и наиболее политически грамотных молодых сотрудников. Им будет сказано, что их окончательное утверждение в этих ответственных должностях последует через полгода, если они без каких-либо упущений выдержат испытательный срок.

Далее я заметил, что мы полностью согласны с назначением Хонигманна главным редактором. Но мы просим, чтобы он по возможности сразу же включился в осуществление всей подготовительной работы.

Для нас еще не совсем ясны вопросы организации продажи газеты - здесь для нас возникают новые проблемы. "Берлинер цайтунг" - это главным образом подписная газета. А большая часть тиража новой вечерней газеты должна изо дня в день продаваться на улицах, в киосках или в ресторанах и закусочных. Поставленная перед нами политическая задача - проникнуть в западные секторы Берлина - наводит нас на мысль с первого же дня выхода вечерней газеты использовать для ее продажи часть продавцов "Берлинер цайтунг", и не только на станциях городской электрички, но и в самих поездах, прежде всего тех, которые идут в Западный Берлин.

Товарищ Далем был удовлетворен тем, что на задание руководства партии мы сразу же ответили продуманными конкретными соображениями. Он сказал: "Как вы это осуществите - дело ваше. А мы будем помогать вам, чем можем".

В установленный день в Берлине появилась газета "Бэ-Цэт ам абенд". Распроданный тираж сразу же превысил 100 тысяч экземпляров. Новая редакция с первого же дня заработала с полной отдачей. Выработанный тогда профиль нашей берлинской вечерней газеты в основном сохранился и поныне.

Непредвиденная трудность возникла лишь при распространении газеты. Продавцы газет, посланные нами на железнодорожные станции и в поезда, были задержаны транспортной полицией и выдворены с территории городской электрички. Нам пришлось обратиться в органы СВАГ, чтобы освободить наших задержанных сотрудников и обеспечить беспрепятственную продажу ими газеты "Бэ-Цэт ам абенд".

Основание этой вечерней газеты увенчалось полным успехом. И когда сегодня, садясь в отправляющийся в Эркнер поезд, я покупаю у газетчика на платформе или в киоске "Бэ-Цэт ам абенд", которая, как и более 30 лет тому назад, стоит 10 пфеннигов, я вспоминаю о тогдашнем начале и связанных с ним проблемах.

Точный и внезапный политический выстрел

Когда в те времена случалось, что по тем или иным веским причинам требовались издательские услуги, то нередко обращались к нам. Мы располагали несколькими редакциями и издательствами, имели сравнительно неплохую типографскую технику и собственную весьма эффективную систему сбыта продукции. Все это находилось под единым и инициативным руководством, которое могло правильно оценить и увязать друг с другом политическую, техническую и экономическую стороны той или иной проблемы.

Такие присущие берлинскому издательству качества обусловливали тогда его чрезвычайную мобильность. Благодаря этому оно без большого шума успешно справлялось с неожиданно возникавшими порой политическими проблемами.

Некоторое время тому назад я прочел в журнале "Вельтбюне" интересную юбилейную статью о возобновлении после войны издания этого богатого традициями еженедельника, подписчиком на который я являюсь и сегодня. Речь шла о неожиданно возникшей политической необходимости как можно быстрее начать издание этого журнала у нас в Берлине. Необходимо было помешать тому, чтобы он стал выходить в Западной Германии под знаком борьбы против социализма и использовался в реакционных целях. В упомянутой статье рассказывалось о том, что одна из берлинских типографий в течение 24 часов издала новую "Вельтбюне" в ее традиционном оформлении и пустила в оборот несколько тысяч экземпляров. Этим она активно содействовала срыву планов антисоциалистических сил в Западной Германии.

К сожалению, автор юбилейной статьи не сообщил, какая типография и какое издательство помогли тогда спасти "Вельтбюне" для социализма и созданной позднее Германской Демократической Республики. Выполнило невыполнимую, казалось, тогда задачу издательство "Берлинер-ферлаг" с его политическими, экономическими и техническими возможностями, со своей собственной типографией.

Я хорошо помню, как возобновлялось издание еженедельника "Вельтбюне". Из Центрального Комитета СЕПГ мне сказали по телефону, что это дело имеет большое политическое значение и ради него стоит постараться. И уже через несколько часов товарищ Каллам привез ко мне несколько сотрудников "Вельтбюне". Дело происходило в конце обычного рабочего дня. Товарищи изложили суть дела. Мы распорядились, чтобы некоторые наши сотрудники остались на работе на ночную смену. Редакция заранее подготовила статьи для первого номера журнала. Машинный набор был сделан без особого труда. Но для ручного набора, верстки, химиграфии и брошюровки время пришлось выкраивать, втиснув их в процесс производства наряду с другими изданиями, - ведь здесь, естественно, ничего нельзя было подготовить заранее. И все же на следующее утро у нас было несколько сотен, а может быть, и тысяч готовых экземпляров первого номера "Вельтбюне". Часть из них удалось распространить даже в Западном Берлине.

Судьба матери

Но вернемся снова в 1945 год. Как-то в сентябре меня в редакции газеты "Берлинер цайтунг" посетил родич из Рансдорфа. Он принес письмо от моей матери, его двоюродной сестры. Из письма, которое едва можно было разобрать, следовало, что мать тяжело больна и что она находилась где-то в Котбусе. Я так и не сумел прочесть все письмо матери - оно было написано карандашом, на клочке бумаги, неразборчивым почерком. Она писала, что в январе 1945 года, еще до начала боев под Бреслау, вермахт эвакуировал ее из предместья этого города. В течение нескольких часов ее куда-то везли на военном грузовике. Путешествие закончилось в каком-то большом селе. В сельской школе, где оказалась и моя мать, ютилось немало беженцев. Там мать повстречала какую-то родственницу. Потом село заняли русские. Поскольку обе старые женщины работали на кухне, у них всегда было что поесть. Потом русские ушли, а район отошел к Польше. Разрешения на жительство у матери не имелось. Им было сказано, что они должны ехать в Котбус. Поскольку поезда еще не ходили, им пришлось отправиться в путь пешком, погрузив домашний скарб на небольшую тележку.

В Котбусе им сообщили, что они приписаны к Дрездену, и выдали продовольственные талоны на три дня. Но до Дрездена они добирались целую неделю. А так как человеку нужно как-то питаться, то им пришлось выпрашивать еду, а иногда и ночевать под открытым небом на краю картофельного поля. Тогда они пекли на костре недозревший картофель.

В лагере беженцев в Дрездене им высказали недовольство тем, что власти в Котбусе направляли людей из Силезии в Дрезден, где все разрушено. Кроме того, беженцы из Силезии входят в компетенцию Котбуса. Очень жаль, но они должны возвратиться в Котбус. Им дали денег и продовольственные талоны на четыре дня. Но на обратный путь из Дрездена в Котбус им потребовалось теперь девять дней - они уже очень ослабели. И чтобы не умереть с голоду, им снова пришлось воровать картошку.

Когда они добрались до Котбуса, силы оставили их совсем. Их снова хотели послать в Дрезден. Но какой-то врач выдал им справку, что они нетранспортабельны. Так они остались в Котбусе, получив временное разрешение на жительство, благодаря чему им выдали продовольственные талоны и немного денег. В больницах не было мест. Им пришлось поселиться в переполненной общей квартире. В конце концов мать нашла записную книжку, в которой оказался котбусский адрес давнего друга ее младшего сына. Она разыскала этих людей, которые приютили ее. Затем следовал котбусский адрес. В заключение мать писала, что ее последняя надежда в том, чтобы через брата из Рансдорфа разузнать что-нибудь обо мне. Может быть, я уже вернулся в Берлин.

Я должен был немедленно ехать в Котбус. Но на урегулирование формальностей и получение пропуска для поездки на автомашине в Котбус и обратно ушло несколько дней. Этот пропуск СВАГ еще хранится в моих бумагах. Он датирован 15 сентября 1945 года и содержит упомянутую уже важную пометку: "Конфискация автомашины запрещается".

Когда я приехал в Котбус, то оказалось, что сообщавшийся в призыве матери о помощи адрес неверен. Но в результате расспросов и розысков мне наконец повезло. Разыскивавшаяся мною семья действительно проживала на улице, которую мне назвали.

Прежде чем позвонить, я немного подождал у двери, переводя дух от волнения. Мне открыла молодая женщина. Она смотрела на меня вопросительно. Когда я назвался и сказал, кого я надеюсь здесь увидеть, она очень удивилась. "Не может быть! - воскликнула женщина. - Входите же, входите. Ведь это прямо как в сказке! Как же обрадуется ваша мать!"

Из соседней комнаты послышался слабый голос: "Кто там пришел?" "Ей очень плохо, - шепнула мне молодая женщина. - Ваша мать совершенно безнадежна, она ко всему безразлична. Будьте осторожны!" И она открыла мне дверь в комнату больной.

Мать, ужасно похудевшая и выглядевшая совершенно больной, с недоверием подняла на меня глаза: "Герхард! Мальчик мой! Неужели все это правда?" прошептала она. Потом мать безудержно зарыдала от радости. Глубоко тронутый, я со смущением гладил ее волосы: "Перестань плакать и скорее поправляйся! Ты ведь так нам нужна! Шарлотта и дети уже в Берлине. Все они шлют тебе привет. Они велели мне обязательно привезти тебя к ним. Шарлотта хочет как можно скорее приступить к учебе на медицинском факультете университета. Я по горло занят на работе. А за хозяйством присматривать некому. Нужно, чтобы ты как можно скорее встала на ноги".

"Дорогой мой! Как же я доберусь до Берлина? - спросила она. - Ведь я не могу ходить!" "Но у подъезда стоит автомобиль, - ответил я. - Мне нужно лишь сначала посоветоваться с врачом. Ведь рисковать мы, конечно, не будем. Я хочу узнать у врача, выдержишь ли ты переезд в Берлин. Иначе я лучше приеду за тобой через несколько дней".

В приемной врача ожидало множество больных. Сестра, к которой я обратился, заявила мне, что раньше чем через два или три дня на визит врача рассчитывать не приходится. Если же я хочу поговорить с доктором здесь, то мне придется пару часов подождать. Я ведь должен видеть, сколько людей передо мной ждут своей очереди.

О результатах этих своих усилий я рассказал матери. Не остается ничего иного, сказал я ей, как дождаться визита врача, а я снова приеду через четыре или пять дней. Но больная решительно запротестовала: я ни в коем случае не должен оставлять ее здесь, и если ей суждено умереть, она может умереть в машине сына. Однако она уверена, что выдержит переезд. Во имя всего святого, молила она, не надо оставлять ее здесь.

В конце концов я подумал, что мой отъезд, действительно, может привести к серьезному ухудшению ее здоровья. Сейчас же ее апатия прошла. Она хотела жить, это чувствовалось в каждом ее слове. Жизнь вновь обрела для нее смысл. Ее общее состояние явно не допускало переезда, но разлука совсем подорвала бы ее волю к жизни, а это казалось мне большим риском.

Я сердечно поблагодарил семью, столько сделавшую для оказавшегося в беде старого человека. Потом я взял на руки мать. Когда-то это была рослая и - как принято говорить - видная женщина, а теперь она весила 35, самое большее - 40 килограммов. Я снес ее вниз по лестнице и усадил в машину.

Когда мы подъехали к границе Берлина, было уже темно. Столица магически притягивала к себе беженцев и всех тех, кто потерял семью и дом. Но из-за сильных разрушений в городе не имелось возможности обеспечить всем кров и пристанище. Поэтому на контрольных пунктах тщательно проверяли документы и были установлены строгие ограничения на въезд. В принципе в город могли въехать и жить там лишь те, кто жил в Берлине до окончания войны. Исключения допускались лишь по специальному разрешению.

Я забрал у матери ее документы, в которых последним постоянным местом ее жительства значился Бреслау. Я предупредил ее: в случае проверки документов она должна говорить, что потеряла свои документы где-то на дороге во время долгих странствий вместе с беженцами, а я скажу, что до войны она проживала вместе со мной в Берлине. Дело в том, объяснил я ей, что прежде всего нам обязательно надо проехать в Берлин. Все остальное мы выясним потом.

В Бисдорфе все было готово к приезду матери. Мы оборудовали для нее отдельную комнатку. Утром пришла женщина-врач, поставившая диагноз: полное истощение, возможно, и тиф. Необходима полная дезинфекция. Кризис болезни, вероятно, уже позади, но жизнь еще в опасности. Нужна госпитализация.

Врач - в то время она по договору обслуживала наших сотрудников - сразу же забрала мать в больницу. Там подтвердилось, что у нее тиф. Последствием этого явилась наряду с прочим основательная дезинфекция нашей квартиры и автомашины, в которой я привез мать.

Да, кризис болезни, казалось, уже миновал. Но истощение, вызванное голодом, мытарствами на дорогах и бесконечными переживаниями, да еще тиф грозили бедой. Для поправки требовалось время. Выздоровлению помогла, пожалуй, прежде всего пробудившаяся вновь воля к жизни.

Через пять или шесть недель мать выписали из больницы, и она поселилась у нас в Бисдорфе. Поначалу она была очень слаба, однако тем не менее полна жажды деятельности. Она сразу же взяла во владение кухню и небольшой огород. Скоро она уже разводила кур и кроликов.

Расширившееся таким образом хозяйство требовало немало сил. Но когда кто-нибудь из членов семьи пытался облегчить ей труд и взять на себя хоть часть ее хлопот, мать упрямо отстаивала свои права хозяйки. Труд каждодневно укреплял ее убеждение, что она действительно нужна. Память ее полностью восстановилась.

После 1945 года, когда, истощенная до предела, больная тифом, она была на пороге смерти, мать вновь обрела волю к жизни и прожила еще 16 счастливых лет. В 1961 году, дожив до 77 лет, она уснула навеки. Мать спокойно, по-деловому рассказывала о своих переживаниях во время войны, регулярно читала "Берлинер цайтунг". Она считала своим наше социалистическое государство и сочла бы за личную обиду, если бы мы, скажем, ссылаясь на ее здоровье, не взяли бы ее с собой на выборы. Она всем сердцем ненавидела войну и фашизм.

Все эти 16 лет она была спокойна и уравновешенна. Лишь страх не найти дорогу домой не покидал ее, и она, как правило, не отходила одна от дома более чем на несколько сот метров. И когда она однажды без сопровождения все же отошла от дома несколько дальше, ее охватил страх, что ей вновь придется одной, покинутой всеми блуждать по дорогам.

Приглашение в комендатуру

Однажды я получил письменное приглашение явиться в советскую городскую комендатуру. Я не знал, в чем тут дело. Когда я явился в комендатуру, меня отвели в большую комнату, где находилось несколько военных, которые, как я скоро понял, думали, что напали на след военного преступника.

Один из советских товарищей, судя по всему - следователь, держал в руке письмо, полученное им, как он мне сказал, от какого-то гражданина. Последовали вопросы: кто я такой, чем занимаюсь. Затем следователь приступил к главному.

"Верно ли, гражданин Кегель, что вы работали в фашистском министерстве иностранных дел? Ответьте коротко - да или нет".

На этот вопрос я сказал "да".

"Верно ли, гражданин Кегель, что вы являлись членом НСДАП? Ответьте да или нет".

"Да, - ответил я. - Но в этой связи я хотел бы предъявить один документ".

"Это меня сейчас не интересует, - заявил следователь. - Расскажите, где вы были в последние дни войны".

"В Москве", - сообщил я.

"Где в Москве?" - спросил удивленно следователь.

"В тюрьме, - заметил я. - 9 мая меня освободили".

"А почему вас освободили?" - последовал новый вопрос.

"Потому что все мои показания подтвердились и потому что московские следственные органы убедились в том, что я, немецкий антифашист, 12 лет сотрудничал с Красной Армией и рисковал жизнью ради Советского Союза".

"Каким образом вы вернулись из Москвы в Берлин?" - продолжал задавать вопросы следователь.

"На советском военном транспортном самолете, - ответил я. - Может быть, вы все-таки ознакомитесь с упомянутым мной документом?"

Я протянул ему - с просьбой вернуть - документ Центральной советской комендатуры. Он прочел его, передал второму, затем третьему товарищу, потом вернул его мне.

"Мы все проверим, а сейчас вы можете идти", - сказал он и отпустил меня.

Я так и не узнал, что означал тот допрос и кто оклеветал меня перед городской комендатурой.

Пресс-конференция с военными преступниками

В то время мне приходилось почти ежедневно писать статьи или комментарии для газеты. Одна передовая статья - это, собственно, должен был быть репортаж - неизгладимо запечатлелась в моей памяти.

Это происходило, кажется, в начале 1946 года. Как отвечающий за "Берлинер цайтунг", я получил от СВАГ приглашение принять участие в осмотре представителями международной прессы бывшего концентрационного лагеря Заксенхаузен, находившегося вблизи Ораниенбурга. В осмотре участвовали представители многих американских, английских, французских и советских газет. Насколько помню, представители немецких газет были приглашены на столь крупное мероприятие для представителей международной печати впервые.

Перед отправкой на автобусе в Заксенхаузен нам еще в Берлине рассказали об этом фашистском концлагере, где после освобождения Красной Армией оставшихся в живых антифашистов теперь под следствием находилась группа фашистских военных преступников, ожидавших судебного процесса. Журналисты задавали вопросы, на которые получали ответы. На вопрос одного из западных корреспондентов, разрешается ли побеседовать с находящимися сейчас в Заксенхаузене заключенными, которых "считали фашистами", было сказано, что имеется в виду встретиться с ними и можно будет задать им вопросы.

Мне особенно запомнился один эсэсовский офицер. До войны он работал парикмахером, был женат, имел троих детей. Его обвиняли в том, что он своими руками, выстрелами в затылок или другим путем убил более тысячи мужчин, женщин и детей. Один американский журналист, задававший до этого наводящие вопросы с целью сбить с толку представителей советских следственных органов, принялся его расспрашивать: как с ним обращаются в тюрьме, признает ли он себя виновным. На первый вопрос эсэсовский убийца ответил, что на условия заключения не может пожаловаться. На вопрос, считает ли он себя виновным, он заметил, что выдвинутое против него обвинение не соответствует фактам. Эсэсовец категорически заявил, что утверждение, будто он собственноручно убил более тысячи человек, неверно. Их насчитывается, самое большее, девятьсот шестьдесят пять. Он ведь просил, чтобы это было запротоколировано. Воцарилось долгое молчание. Я был потрясен.