В бурях нашего века (Записки разведчика-антифашиста)

Сегодня трудно даже представить себе, что эти слова были сказаны всего за несколько дней до того, как весь мир узнал об окончательном поражении гитлеровской Германии в битве под Москвой, в результате чего появилась реальная возможность победы Советского Союза в навязанной ему войне. Вместе с тем в рождественские дни 1941 года окрепла уверенность в полной победе антигитлеровской коалиции. Это был самый прекрасный рождественский подарок, который я только мог себе представить.

Сколько времени могла еще продлиться эта ужасная война? Как долго сможет еще этот прикрывающийся именем Германии и немецкого народа преступный режим в Берлине проливать потоки крови, нести неисчислимые бедствия человечеству, приковав "немцев" к позорному столбу истории?

Возможность остаться в живых представлялась мне весьма сомнительной. Об этом изо дня в день напоминали бесчисленные расклеивавшиеся в Берлине на столбах для афиш и объявлений смертные приговоры и сообщения о приведении их в исполнение. Гитлеровские душегубы и палачи трудились вовсю, стремясь потопить в крови любое антинацистское выступление, любое проявление чувства национальной ответственности и человеческого достоинства.

Но укреплявшаяся уверенность в том, что Гитлер, его генералы и банды убийц проиграют эту войну, вселяла в нас новые силы и мужество, хотя в борьбе нам в течение долгого времени пришлось опираться лишь на собственные силы. И скоро, думалось нам, наступит день, когда "тысячелетний германский рейх" рухнет под тяжестью совершенных им преступлений.

А пока что Германское информационное бюро распространило сообщение о том, что 19 декабря фюрер принял решение "сосредоточить в своих руках руководство всем вермахтом и верховным командованием вооруженных сил". В опубликованном в этой связи "Призыве к солдатам вооруженных сил и отрядов СС" содержалось такое малоутешительное для веривших Гитлеру людей заявление: "Армии на востоке должны теперь... под воздействием неожиданно наступившей зимы прекратить продвижение вперед и перейти к позиционной войне. Их задача состоит в том, чтобы до наступления весны фанатично и упорно удерживать и защищать то... что они захватили... Но всевышний не откажет своим храбрейшим солдатам в победе". Эта отчаянная попытка превратить в сообщника преступного режима фашистской Германии самого "господа бога", возложить и на него ответственность за братские могилы в Киеве свидетельствовала об охватившем нацистских заправил страхе потерпеть поражение.

Не смогли поднять ухудшавшиеся политические настроения и попытки министра пропаганды Геббельса заглушить печальные вести с Восточного фронта победными реляциями с "фронта зимней помощи" солдатам. 14 января 1942 года Геббельс сообщил об итогах лихорадочно проводившегося среди населения сбора меховых, шерстяных и других зимних вещей для "храбрых, но мерзнущих без зимней одежды солдат на фронте". К тому времени уже миллионы немцев считали, что генералы Гитлера и он сам должны были бы знать, что зимой в России обычно бывает холодно. И если уж так необходимо вести против России войну, было бы само собой разумеющимся делом своевременно позаботиться не только об оружии и боеприпасах, но и о зимнем обмундировании для солдат. Эти критические умонастроения усиливались сообщениями о возраставших потерях, а также быстро распространившимися среди населения сведениями о поступлении в военные госпитали множества солдат с тяжелыми последствиями обморожения.

При огромном пропагандистском нажиме и в какой-то мере при прямом шантаже был проведен сбор подержанной гражданской одежды для зимнего обеспечения современной, самой крупной в истории агрессивной армии, преднамеренно напавшей на другую страну и теперь жалобно сетовавшей на то, что зимой ей холодно.

Геббельс выразил благодарность всем, кто "в интересах наших ведущих борьбу на Восточном фронте войск расстался со своими согревающими зимними вещами". При этом он не забыл упомянуть, что гордится тем, что сбор "привел к столь великолепным результатам".

Нацистская пропаганда торжествовала, подчеркивая на все лады, что российскому "генералу Зиме" нанесен ощутимый удар. А советские офицеры дивились тому, сколь экзотично были наряжены нацистские офицеры, все в большем числе попадавшие в советский плен, - в дамские манто, женские меховые головные уборы, с муфтами и т.д. Что из этих вещей было действительно немецкого происхождения, а что оказалось отобранным у населения временно оккупированных областей - установить это в большинстве случаев являлось невозможным.

Ставший гротеском сбор одежды для агрессивных армий Гитлера показал также, что пропагандистский, шпионский и террористический аппарат нацистской Германии стал давать осечки. Правда, тот, кто отказывался сдавать вещи и отправлял назойливых сборщиков восвояси с пустыми руками, рисковал быть заподозренным во "враждебных государству" действиях.

Черчилль восхищен Красной Армией

Осторожные люди в Германии, не желавшие сразу верить сообщениям Московского радио об исходе битвы под Москвой - а Московское радио регулярно тайно слушало быстро возраставшее число немцев, - прослушивали также и передачи из Лондона. Но и здесь они узнавали то же самое - сообщалось о военных успехах Красной Армии.

В декабре 1941 года в Москву прибыл министр иностранных дел Великобритании А.Иден. Английское правительство хотело получить представление о реальном положении дел на фронтах и обстановке в Советском Союзе. Иден имел беседы с И.В.Сталиным и другими членами Советского правительства. Советское правительство предоставило также британскому министру иностранных дел вместе с советским послом в Лондоне Майским и послом Англии в Москве сэром Криппсом возможность посетить район, где разыгралась великая зимняя битва под Москвой.

По возвращении в Лондон Иден заявил 4 января 1942 года: "Гитлер всегда любил маневренную войну. И он получает ее теперь... Помните, что наиболее суровая пора русской зимы еще впереди. Тогда вам будет понятно, что существуют причины для уверенности русских и для беспокойства в Германии... До тех пор, пока существует Гитлер и пока германская военная мощь не уничтожена, ни одна нация не будет находиться в безопасности... Обе страны (Великобритания и Россия. - Ред.) полны решимости полностью разбить Германию и обеспечить условия, при которых Германия не сможет начать новых войн... Под влиянием свежих впечатлений от наших московских бесед я убежден, что мы достигнем и того и другого".

Посол Англии в Москве сэр Стаффорд Криппс, отозванный в конце января 1942 года в Лондон, в своей речи 27 января заявил, что настроения в Москве хорошие. "Я никогда в жизни не видел народ, столь уверенный в своей победе".

16 декабря 1941 года была получена телеграмма премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля И.В.Сталину: "Невозможно описать то чувство облегчения, с которым я каждый день узнаю о Ваших замечательных победах на русском фронте. Я никогда еще не чувствовал себя столь уверенным в исходе войны". А в другой телеграмме Черчилля Сталину, полученной 11 февраля 1942 года, говорилось: "Нет слов, чтобы выразить восхищение, которое все мы испытываем от продолжающихся блестящих успехов Ваших армий в борьбе против германского захватчика. Но я не могу удержаться от того, чтобы не послать Вам еще слово благодарности и поздравления по поводу всего того, что делает Россия для общего дела".

В этой связи следует напомнить, что в первые дни и недели после нападения нацистской Германии на Советский Союз в Лондоне некоторыми даже заключались пари насчет того, продержится ли Советский Союз в борьбе против привыкших к победам агрессивных армий фашистской Германии в течение одного, трех месяцев или до начала зимы. Никто из них не отваживался держать пари, что победит Советский Союз. Но крупное поражение фашистских армий в зимней битве под Москвой заставило теперь даже самого твердолобого консерватора допустить, как весьма реальную, возможность победы Советского Союза над гитлеровской Германией. И осознание этого оказало значительное влияние на военную стратегию Великобритании и США и, естественно, также немалое воздействие на настроения в самой Германии.

ОБАГРЕННЫЙ КРОВЬЮ РЕШАЮЩИЙ 1942 ГОД

1942 год навсегда остался в моей памяти годом, обильно омытым, как никакой другой год в истории человечества, слезами и кровью. Но в конце этого года надежда миллионов людей на победу нашего справедливого дела превратилась в уверенность в скорой победе.

В битве под Москвой фашистские армии потеряли в целом более полумиллиона солдат и офицеров, 1300 танков, 2500 орудий, более 15 тысяч автомашин и много другой техники. Нацистские войска были отброшены от Москвы на 150 - 300 километров на запад. При этом советское контрнаступление зимой 1941 - 1942 годов, как отмечал в своих воспоминаниях маршал Жуков, проходило в сложных условиях и, что самое главное, без численного превосходства над противником. К тому же в распоряжении советских фронтов не имелось полноценных танковых и механизированных соединений.

30 января Гитлер выступил со своей пресловутой речью в берлинском Дворце спорта, и в его голосе уже слышалась растерянность: "И сегодня, 30 января, я могу с уверенностью обещать лишь одно. Я не знаю, чем завершится этот год. Никто не может сказать, закончится ли к этому времени война. Но одно я знаю твердо: где бы ни появился противник, мы и в этом году будем его бить. Так же, как и до сих пор! Это будет еще одним годом великих побед... Пусть господь бог даст нам силу, чтобы мы сохранили свободу..." Далее он говорил о том, что это не такая война, "которую мы ведем только ради нашего немецкого народа, - это борьба... во имя всего цивилизованного человечества". Слушая это, я думал об истреблении еврейского населения Киева, о лагерях смерти германского фашистского империализма, о расстрелянных военнопленных, которых я видел на улицах Киева.

Со времени нападения на Советский Союз прошло уже более семи месяцев, но Гитлеру и его генералам не удалось достичь ни одной из своих главных целей. В соответствии со знакомым мне тогда вариантом плана агрессии фашистские армии, как ранее говорилось, уже давно должны были вступить в Москву и Ленинград, перейти за линию между Архангельском и Астраханью и достичь Урала. А теперь, когда прошло более семи месяцев с начала войны, Гитлер заявлял, что не знает, когда она окончится. Таким образом, он уже предусмотрительно стремился приглушить радужные надежды своих ретивых сторонников. Победа над Советским Союзом, говорил он теперь, может быть завоевана не раньше 1942 года.

Советский Союз использовал временное затишье после битвы под Москвой и зимнего общего наступления для того, чтобы создать предпосылки для отражения ожидавшихся в 1942 году наступательных ударов нацистской Германии и необходимого перехода затем к стратегическому наступлению.

Маршал Жуков в своих воспоминаниях рассказывает о том, что во время этого затишья в советской Ставке, в Генеральном штабе и в частях были тщательно проанализированы итоги пройденного этапа войны. Критически рассматривались и осмысливались удачные и неудачные действия войск. "...Глубже изучалось, - пишет Жуков, - военное искусство противника, его сильные и слабые стороны".

Трудный путь к стратегическому превосходству

Великая победа в битве под Москвой дала советскому народу новую уверенность в победе. Он осуществлял перестройку народного хозяйства на военный лад. Красная Армия получала все больше новейших танков и самолетов, орудий, реактивного оружия и боеприпасов. Однако фронту после завершения общего зимнего наступления все еще недоставало готовых вступить в бой людских резервов и крупных материальных ресурсов. В тылу велась напряженная работа по созданию новых стратегических резервов всех родов войск.

Успехи народного хозяйства СССР, напряженный труд советских рабочих позволили Верховному Главнокомандованию начать формирование танковых корпусов и танковых армий и оснастить их новейшей по тому времени материальной частью. Проводились большие организационные мероприятия по противовоздушной обороне войск и страны в целом. В июне 1942 года Советский Союз имел уже восемь воздушных армий. Постепенно сокращался качественный и количественный разрыв между армиями Советского Союза и его противника и их вооружением.

Но переход от стратегической обороны к стратегическому превосходству над полчищами нацистских захватчиков и создание на этой основе предпосылок для определяющего дальнейший ход войны стратегического наступления были чрезвычайно трудным делом, стоившим много пота и крови.

Развивая свой крупный успех, достигнутый в битве под Москвой, части Красной Армии на различных участках советско-германского фронта продвинулись далеко вперед, однако ввиду недостатка свежих резервов в ряде случаев не смогли закрепиться на достигнутых рубежах. Колоссальным напряжением сил гитлеровской Германии, которая вела войну фактически на одном, Восточном фронте, удалось отбросить назад некоторые из продвинувшихся вперед группировок советских войск.

Тем не менее ввиду колоссальных людских и материальных потерь в битве под Москвой командование фашистского вермахта, планируя операции на 1942 год, уже не могло думать об организации новых крупных наступлений превосходящими силами по всему огромному фронту от Балтийского до Черного моря, как это имело место в 1941 году. Сил для этого у него было уже недостаточно. Но агрессор все еще был в состоянии обеспечивать превосходство сил на отдельных направлениях.

В 1942 году гитлеровцы имели в виду любой ценой достичь две главные цели: овладеть Кавказом с расположенными там нефтяными промыслами, выйти к Волге, захватить Сталинград, Астрахань. После этого планировался новый удар в направлении Москвы.

Захват Астрахани и Кавказа должен был обеспечить необходимую нацистской военной машине нефть на случай, если война затянется. Он должен был отрезать Советский Союз от Кавказа и его нефтяных месторождений, а также перекрыть южные коммуникации, связывавшие СССР с его союзниками. В то же время целью этого удара было создание благоприятных условий для безудержной эксплуатации германскими империалистами богатых сельскохозяйственных областей Кубани и Украины.

Поскольку у нацистской Германии уже не было сил для овладения Ленинградом, то, как об этом публично заявил Гитлер, имелось в виду уничтожить его вместе со всем населением путем массированных обстрелов и бомбежек и прежде всего задушить город в тисках голодной блокады.

Хотя в 1942 году германским империалистам и удалось добиться некоторых военных успехов, временно оккупировав еще ряд областей Советского Союза, они, как известно, так и не смогли достичь ни одной из своих намеченных на этот год стратегических целей. Армии нацистской Германии вышли на отдельных участках в районе Сталинграда на берега Волги, но именно здесь в результате длительных, тяжелейших и чрезвычайно кровопролитных боев они потерпели крупнейшее военно-стратегическое и морально-политическое поражение.

Сталинград был повсюду в мире воспринят как начало заката нацистского германского империализма, краха Гитлера и его преступного кровавого режима. Эта весть прокатилась по всем захваченным, порабощенным и разграбленным фашистами странам Европы и не в последнюю очередь по самой Германии, проникнув даже в камеры смертников, в тюрьмы и концлагеря, придав миллионам патриотов новые силы, воодушевив их на продолжение борьбы. Германские империалисты уже не смогли восполнить огромные потери, свои и их союзников, - бессмысленно загубленные нацистские армии, сотни тысяч немецких солдат, принесенных в жертву во имя самого черного дела на свете.

Советское руководство, как известно, приняло решение любой ценой удержать Сталинград. Была поставлена задача ослабить фашистского врага, а затем неожиданно нанести ему превосходящими силами уничтожающий удар. Это должно было ознаменовать окончательный переход Красной Армии к стратегическому наступлению с целью изгнания агрессора с советской земли. И действительно, после Сталинграда Советский Союз уже не выпускал из своих рук стратегическую инициативу в Великой Отечественной войне.

В течение длившейся несколько месяцев битвы за Сталинград были пролиты потоки крови. Бои на берегах Волги завершились окружением и разгромом крупнейшей военной группировки нацистской Германии и ее союзников. В этой битве фашистский агрессор потерял примерно за полгода более четверти всех своих сил, действовавших к тому времени на советско-германском фронте.

В "Истории внешней политики СССР" о Сталинградской битве сказано: "Историческая победа на Волге положила начало коренному перелому в ходе войны"*. 1 февраля 1943 года на военном совещании Гитлер был вынужден признать, что "возможность окончания войны на Востоке посредством наступления больше не существует".

______________

* История внешней политики СССР, 1917 - 1980. В 2-х т. М., 1980, т. 1, 1917-1945 гг., с. 450.

О международной обстановке

Победы Красной Армии над окруженными ореолом непобедимости и военного превосходства армиями фашистского агрессора имели огромные международные последствия.

Образование антигитлеровской коалиции началось, собственно, вскоре после нападения Германии на Советский Союз. Был достигнут ряд договоренностей, прежде всего между Советским Союзом и Великобританией, о взаимной помощи и поддержке в войне. Стороны взяли на себя обязательство, что ни одна из них не пойдет на заключение сепаратного мира с фашистской Германией. Премьер-министр Англии Черчилль исходил тогда из того, что "вторжение в Россию - лишь прелюдия к попытке вторжения на Британские острова...".

Таким образом, как свидетельствует эта оценка консервативного государственного руководителя Великобритании, стойкость Советского Союза в войне имела также и для Великобритании решающее значение, определявшее исход совместных усилий в борьбе против фашистского германского империализма.

Несмотря на многочисленные торжественные обещания, что Великобритания будет оказывать СССР и советскому народу "всю помощь, какую только сможет", Советский Союз не получил в 1941 году сколько-нибудь существенной помощи. Было очевидно, что правительства Великобритании и США предпочитали не спешить, выжидая, как будет складываться обстановка на советско-германском фронте. Они затягивали, как только могли, осуществление своего вклада в военную борьбу, стремясь максимально ослабить не только гитлеровскую Германию, но и СССР. Это намерение с откровенным цинизмом изложил тогдашний американский сенатор, впоследствии президент США Г.Трумэн: "Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше". В Великобритании аналогичные мысли развивал Д.Мур-Брабазон, являвшийся тогда министром авиационной промышленности. "Пусть Германия и СССР истощают друг друга, - говорил он, - в конце войны Англия станет хозяином положения в Европе".

Затягивание годами открытия второго фронта против общего врага в решающей мере было обусловлено влиянием подобных взглядов. Правда, позднее возникли и опасения, что Советский Союз, возможно, нанесет военное поражение гитлеровской Германии и без второго фронта.

Таким образом, создание антигитлеровской коалиции, военно-политического союза СССР, США, Великобритании и других государств, которым угрожал гитлеровский фашизм, являлось далеко не простым делом. Это был длительный процесс, на развитие которого решающим образом воздействовал ход событий на советско-германском фронте.

Советская историография сегодня считает, что создание договорной основы коалиции между СССР, США, Великобританией и другими антифашистскими государствами происходило поэтапно. Оно было в основном завершено лишь в первой половине 1942 года, то есть примерно через год после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз.

Образование антигитлеровской коалиции в 1941 году сдерживалось тем, что нацистская Германия и США поначалу не находились в состоянии войны. Американский президент Рузвельт столкнулся с трудностями в собственной стране, стремясь получить от соответствующих органов одобрение обещанной Советскому Союзу материальной поддержки в его тяжелой борьбе. Лишь под воздействием исхода битвы под Москвой, а также нападения Японии на корабли американского военно-морского флота, базировавшиеся в Перл-Харбор на Гавайских островах, и связанного с этим объявления гитлеровской Германией войны Соединенным Штатам демократические силы США получили возможность активизировать свои выступления в поддержку создания антигитлеровской коалиции.

Впрочем, союзный договор между США и СССР так и не был заключен. Лишь когда был заключен советско-английский договор о союзе в войне против гитлеровской Германии от 26 мая 1942 года, 11 июня 1942 года было подписано советско-американское соглашение о принципах оказания взаимной помощи. В этом соглашении наряду с прочим было зафиксировано обязательство оказания сторонами друг другу военной и иной помощи. Но это соглашение все же не являлось настоящим договором о союзе.

После того, как Советский Союз в битве под Москвой продемонстрировал свою силу, свою способность к успешному сопротивлению, и после объявления нацистской Германией войны Соединенным Штатам поставки западных держав Советскому Союзу несколько возросли. Однако и в 1942 году западные державы избегали каких-либо крупных прямых военных действий против нацистской Германии. Советский Союз и теперь получал от них лишь часть обещанного в договорном порядке оружия и военного, а также имевшего военное значение оборудования, причем поставлявшееся вооружение частично было устаревших образцов.

Как уже говорилось, длительная затяжка с открытием второго фронта, несомненно, была обусловлена стремлением британского и американского правительств максимально ослабить Советский Союз, против которого фашистское верховное командование бросало все силы военной машины Германии. За счет Советского Союза Великобритания и США хотели сберечь собственные силы, которые они намеревались ввести в действие на последнем этапе войны, чтобы продиктовать свои условия послевоенного устройства. Подлинные причины задержки открытия второго фронта раскрыл бывший военный министр США Стимсон, который в своих воспоминаниях писал: "Не открыть вовремя сильный западный фронт... означало переложить всю тяжесть войны на Россию". Посол СССР в Великобритании сообщал в НКИД СССР, что у Черчилля и Рузвельта "доминирует одна и та же идея - идея "легкой войны" для себя". Разъясняя термин "легкая война", он писал в другой своей телеграмме: "Конкретно это означает, что разбить Германию на суше в основном должен Советский Союз, Англия же будет оказывать ему в этой борьбе лишь "содействие". Чем позже Англия включится в такое "содействие", тем лучше, ибо тем свежее она придет к финишу и тем легче ей будет играть руководящую роль на будущей мирной конференции. Наоборот, под этим углом зрения выгодно, чтобы СССР пришел к финишу возможно более ослабленным и истощенным".

Общеизвестно, что второй фронт в Европе не был открыт ни, как обещали, в 1942 году, ни, вопреки заверениям, в 1943 году. Его открыли лишь летом 1944 года, когда западные державы осуществили высадку в Нормандии. К этому времени большая часть временно оккупированной территории Советского Союза была уже освобождена. Советская армия-освободительница была уже на подходах к Чехословакии и к Польше. Открытие второго фронта в Европе летом 1944 года было, таким образом, вне всяких сомнений результатом гигантской битвы Красной Армии за Сталинград и выдающейся победы в битве на Курской дуге в 1943 году. Теперь западным державам приходилось реально считаться с тем, что в случае дальнейшей затяжки выполнения своих обязательств в отношении Советского Союза они не смогут после военного поражения гитлеровской Германии оказать решающего влияния на послевоенную обстановку в Европе.

Гость из Бухареста

В середине февраля 1942 года я получил наконец долгожданный ответ из Бухареста. Он поступил в форме сообщения, что "с той же почтой" мне, хотя и с опозданием, послан новогодний подарок - молодой гусь. Отправитель просил меня подтвердить получение в целости и сохранности его дара. Другое сообщение нашего адресата из Бухареста - о том, что он сможет приехать по делам в Берлин лишь в апреле, - меня не очень порадовало. Мы с Ильзой Штёбе очень надеялись, что он быстро поможет нам установить надежную связь с Центром.

Молодой гусь из Румынии, которого через несколько дней мне вручил курьер МИД, был чрезвычайно вкусным. Ввиду весьма скудного рациона мяса и жиров, которые мы получали по карточкам, он произвел на Шарлотту, которая в то время гостила у меня в Берлине и не знала подоплеки этого дела, впечатление неожиданного небесного дара. Мы пригласили и Ильзу Штёбе отведать жаркое.

Во второй половине апреля человек из Бухареста наконец приехал в Берлин. Мы условились встретиться с ним за обедом в "Мужском клубе". Там мы рассказали друг другу о том, как протекала наша "легальная" деятельность со времени нашей последней встречи в 1939 году, незадолго до нападения гитлеровской Германии на Польшу. Затем мы совершили довольно продолжительную послеобеденную прогулку в расположенном неподалеку парке и обсудили важные для нас обоих вопросы.

Эта беседа меня разочаровала. Товарищ, которого я считал политически устойчивым и хватким, упал духом и в первые недели после нападения на Советский Союз фашистской Германии прекратил связь с Центром. Огромная материальная подготовка к агрессии на территории Румынии и первые быстрые ошеломляющие успехи фашистской военной машины произвели на него столь сильное впечатление, что он пришел к мысли о возможности поражения Советского Союза в этой войне.

В долгой товарищеской беседе я терпеливо пытался убедить его, что, несмотря на все свои первоначальные успехи, гитлеровская Германия не сможет выиграть войну. Я рассказал ему о плане "блицкрига" нацистов и о провале этого плана, сообщил известные мне сведения об огромных потерях нацистского вермахта и о формировании широкой антигитлеровской коалиции. Поделился я с ним и тем, что видел в Кракове, Львове и Киеве. Я всячески пытался убедить его в том, что он должен побороть свое малодушие, исправить допущенную ошибку и, если это еще возможно, восстановить связь с Центром.

О наших берлинских трудностях со связью я ему уже не рассказывал - мне было ясно, что рассчитывать на его помощь в решении наших проблем мы не можем. Но поскольку мы когда-то являлись друзьями и я все еще считал его честным человеком, я хотел помочь ему справиться со своими проблемами и вернуться в ряды фронта борьбы коммунистов против врагов человечества фашистов.

Я никогда больше не встречался с ним. Знаю, что он пережил войну, что ему было нелегко объяснить проявленное им малодушие. Некоторые его высказывания, о которых я кое-что узнал позднее, убедили меня, что наш продолжительный разговор в берлинском парке Тиргартен произвел на него должное впечатление.

Насколько мне известно, он не предал кого-либо из наших товарищей. Просто у него не хватило мужества, чтобы участвовать в активной борьбе против гитлеровского режима в условиях войны. В конце концов, не у всех хватает нервов, чтобы в течение многих лет жить, так сказать, с петлей на шее и выстоять в борьбе с врагом, который кажется намного сильнее тебя.

Снова внешняя торговля

Я договорился с Ильзой Штёбе о том, что попытаюсь уйти из отдела информации МИД и снова устроиться в отделе торговой политики. Мне думалось, что работа в этом отделе будет более надежным прикрытием моей подпольной деятельности. Кроме того, я чувствовал, что мои нервы могут не выдержать возможных дальних поездок вроде той, что мне пришлось совершить в Краков, Львов и Киев. И, наконец, нам казалось, что в отделе информации и без меня было достаточно противников нацистского режима.

И вот я решил попытать счастья у министериальдиректора Виля, которому тогда подчинялся отдел торговой политики МИД. Сначала я обратился к посланнику Шнурре, о котором уже рассказывал в связи с историей германо-советских торговых отношений. Я заявил Шнурре, что мне как внешнеторговому эксперту не по душе работа в отделе информации, которая носит исключительно политический характер. Я сказал ему, что предпочел бы работу, которая в большей мере соответствовала бы моим знаниям, а также наклонностям. Не может ли он помочь мне, спросил я его?

Шнурре, который являлся заместителем министериальдиректора Виля, обещал поговорить с ним о моей просьбе. Когда я пришел к Вилю, тот был уже в курсе дела. Он предложил мне должность заведующего референтурой Франции, Бельгии и Голландии в большом, но в значительной мере парализованном войной секторе внешней торговли. Бывшему заведующему референтурой фон Мальтцану пришлось уйти из МИД, поскольку его бабка являлась еврейкой, и пристроиться в известном уже читателям "народнохозяйственном" отделе концерна "ИГ-Фарбен". Между прочим, после войны фон Мальтцан работал в боннском МИД. Виль сказал тогда мне, что, хотя в то время МИД и не участвовал в решении вопросов экономических отношений Германии с тремя названными странами, он должен был следить за развитием обстановки - ведь после каждой войны наступает послевоенный период. Так я вновь стал заниматься внешней торговлей, надеясь, что мне удастся затем перебраться на работу в одну из нейтральных стран, которых оставалось тогда не так уж много.

Арест Ильзы Штёбе

После того как наша попытка установить надежную связь с Центром в Москве через Бухарест потерпела неудачу, мы условились с Ильзой Штёбе о том, что она попытается установить такой контакт, используя свои возможности. А пока что нам следовало вести себя так, чтобы не вызывать никаких подозрений. Она обещала связаться со мной, как только добьется нужного результата. Прошло лето 1942 года, а мы так ни разу и не встретились.

Когда наступила осень, я стал тревожиться. Два или три раза я пытался дозвониться домой к Ильзе Штёбе, но к телефону никто не подходил. Тогда я стал подумывать, как бы повидать ее дома.

Но затем я решил сначала заглянуть к моему бывшему соседу по кабинету Шаффарчику, работавшему в отделе Кизингера, и поболтать с ним о политике. Если с Ильзой Штёбе случилось что-нибудь серьезное, он, возможно, знал об этом.

Шаффарчик привел меня в замешательство сообщением, что Ильза Штёбе и д-р X. арестованы. Причина ареста, по его словам, ему не известна.

Лишь много позднее я узнал, что Ильза Штёбе 11 сентября 1942 года вместе с д-ром X. попала в руки гестапо. Ее арест, как и арест других членов так называемой "Красной капеллы", нацистские власти приказали хранить в строжайшем секрете. В квартире товарища Ильзы Штёбе, как пишет автор советской книги "Где-то в Германии" Юрий Корольков, в течение нескольких недель находилась сотрудница гестапо. Ее задача состояла в том, чтобы выдавать себя возможным посетителям квартиры за Ильзу Штёбе, или, как ее называли, Альту, и передавать этих посетителей в руки гестапо. Как стало известно, находившаяся в квартире Ильзы Штёбе сотрудница гестапо имела также указание не отвечать на телефонные звонки, чтобы не вызвать своим голосом подозрения у кого-либо из ее друзей или у ее матери.

Телефонная западня

Как-то во второй половине сентября 1942 года зазвонил стоявший на моем письменном столе телефон. Арест Ильзы Штёбе побудил меня к еще большей осторожности, усилив мою и без того крайнюю подозрительность ко всему в те годы. Ведь теперь могло случиться все, что угодно.

Я осторожно поднял телефонную трубку и, затаив дыхание, поднес ее к уху. На другом конце провода слышался разговор двух мужчин. Речь шла о том, что один из них должен был задать мне какие-то вопросы. Я спросил: "Алло, кто звонит мне?" И в ответ услышал: "Говорит Ламла. Нельзя ли переговорить с секретарем посольства Кегелем?"

"Здравствуйте, Ламла, - ответил я как можно более непринужденно. - Чем обязан вашему любезному звонку? Ведь мы так и не виделись после нашего возвращения из Москвы. Надеюсь, у вас все в порядке?"

"Ничего. Дела идут неплохо, - ответил Ламла. И бывший заведующий канцелярией посольства фашистской Германии в Москве сразу же перешел к делу. - Знаете, господин Кегель, мне хотелось бы задать вам несколько необычный вопрос. До перевода на работу в Москву вы ведь несколько лет были в Варшаве. Не были ли вы там знакомы с неким господином Гернштадтом?"

"Да, конечно, - ответил я. Вопрос Ламлы меня крайне насторожил. - Ведь это был журналист в Варшаве. Гернштадта многие знали. Не знаю, говорил ли я вам об этом, но до назначения во внешнеторговый отдел посольства я тоже работал в Варшаве иностранным корреспондентом. Но почему вы спрашиваете о Гернштадте? Где он теперь, собственно говоря?"

"Вот это и я хотел бы знать, - сказал Ламла. - Хорошо ли вы его знали? Что это за человек? Я слышал, что он также недолго работал в Москве. Но я его совсем не помню. Мне говорили, что его выдворили из Москвы, после чего он осел в Варшаве".

"Похоже, что это так, - ответил я. - Это, кажется, было в конце 1933 или начале 1934 года. Но если вы, господин Ламла, находились тогда в Москве, он обязательно должен был попасться вам на глаза. Теперь я вспоминаю, что, когда меня знакомил с ним в своем кабинете тогдашний пресс-атташе посольства Штайн, речь шла также и о том, как его высылали из Москвы. Совершенно точно! Эта история меня, естественно, заинтересовала. Постойте-ка, ведь Гернштадт был тогда выдворен вместе с некоторыми другими корреспондентами немецких газет. Но причина этой высылки мне не известна.

Вы спрашиваете, хорошо ли я знал Гернштадта. Могу сказать: и да, и нет. Знаете ли, когда меня осенью 1933 года направили в Варшаву, я являлся еще новичком в этом деле. А Гернштадт имел уже весьма солидный опыт иностранного корреспондента и при этом был чрезвычайно услужлив. Он всегда располагал самыми свежими новостями, и я, будучи новичком, не составлял ему конкуренции. Иногда он давал мне полезные советы. Помнится, например, что, когда скончался маршал Пилсудский, ночью мне позвонил по телефону Гернштадт и спросил, знаю ли я уже об этом. Благодаря его звонку мне удалось той же ночью написать некролог и вместе с сообщением о смерти Пилсудского передать его в шесть утра по телефону в редакции своих газет. Это способствовало упрочению моего положения в редакциях.

Я, конечно, старался при случае отблагодарить его за это. Гернштадт был тогда в Варшаве представителем газеты "Берлинер тагеблат". Два или три раза, когда он выезжал из Варшавы, я брал на себя роль его заместителя. Его газета знала от него мою фамилию и номер моего телефона в Варшаве, и, когда происходило что-либо из ряда вон выходящее, редакция этой газеты обращалась ко мне. Особенно мне запомнилось одно такое "чрезвычайное обстоятельство", случившееся во время его отсутствия, кажется, в 1934 году, - это было ужасное наводнение в Польше. В международном плане для газет это был, так сказать, "мертвый сезон", поскольку в то время в мире не происходило каких-либо сенсационных событий. И наводнение в Польше пришлось немецким газетам весьма кстати. Во всяком случае, мне по три-четыре раза в день звонили из редакции "Берлинер тагеблат", требуя как можно больше сообщений о наводнении. Кстати, в Варшаве вода поднялась вплоть до королевского замка. Никогда в жизни мне еще не приходилось так много писать о наводнении, как в тот раз, когда мне выпало замещать Гернштадта.

Потом, как я уже говорил, я перешел на работу в отдел торговой политики германского посольства, сменив, таким образом, свою профессию. С тех пор мне пришлось заниматься почти исключительно вопросами польской экономики, внешней торговли и т.д. Интерес к Гернштадту у меня пропал, а он, видимо, утратил интерес ко мне, и наши отношения прекратились. Время от времени я встречал его у нас в одном из узких коридоров. При этих встречах мы обычно обменивались дружеским рукопожатием, говоря друг другу "добрый день" и "до свидания". Но поскольку наши профессиональные интересы касались теперь совершенно различных областей, нам не о чем было говорить друг с другом. А почему, собственно, господин Ламла, вас заинтересовал Гернштадт?"

"Поскольку я руководил канцелярией посольства Германии в Москве, ответил Ламла, - от меня сейчас официально и срочно потребовали сведений о том, работал ли в Москве в первой половине тридцатых годов в качестве корреспондента немецкий журналист Гернштадт, подвергался ли он выдворению оттуда и что это был за человек. Поскольку мне сказали, что после высылки из Москвы Гернштадт находился в Варшаве, я вспомнил, что вы, господин Кегель, в течение нескольких лет работали в Варшаве. Вот вы и стали для меня спасительным якорем.

Подождите минутку, - произнес Ламла, и, сдерживая дыхание, я услышал, как он спросил что-то явно подслушивавшего наш разговор человека. - Извините меня, господин Кегель, мне тут помешали. А не знаете ли вы, где может быть теперь бывший пресс-атташе посольства в Варшаве?"

"Да, - ответил я. - Возможно, я смогу вам помочь. Как мне тогда стало известно, после возвращения из Варшавы господин Штайн был направлен на работу в министерство пропаганды. Я, правда, после Варшавы его не видел, но предполагаю, что он все еще работает там".

"Большое спасибо, господин Кегель!" - с этими словами Ламла повесил трубку.

Для меня этот разговор оказался нелегким делом - я сразу же понял, что упомянутый телефонный звонок находился в прямой связи с арестом Ильзы Штёбе.

Я был уверен, что вопрос Ламлы, знал ли я в Варшаве Гернштадта, задавался мне лишь с одной целью: гестапо хотело проверить, не стану ли я отрицать, что был знаком с Гернштадтом. Если бы я это сделал, то доказать лживость такого утверждения не составило бы труда. Гестаповцы также желали выведать, каковы были мои отношения с Гернштадтом, чтобы затем поймать меня на удочку. И наконец, они стремились прощупать, как я отношусь в целом ко всем этим вопросам. Возможно, им удалось доказать, что арестованная ими Ильза поддерживала связь с Гернштадтом, и они хотели устроить ловушку мне? Но почему они избрали такой обходной путь, использовав бывшего заведующего канцелярией посольства Германии в Москве? Ведь гестаповцы могли поступить гораздо проще. Таким образом, делал я вывод, главной фигурой в состоявшейся беседе был я, а беседу кто-то подслушивал. В этом я был абсолютно уверен.

Но кое-что для меня оставалось все же неясным. В любом случае мне следовало быть предельно осторожным. Я считал, что серьезная опасность нависла также и над Шелиа. Ведь бывшим сотрудникам посольства в Варшаве было известно, что он как раз в последние предвоенные годы часто встречался с Гернштадтом, который посещал его и в посольстве. Мне следовало как-то предупредить Шелиа об этой опасности. Если в руках гестапо окажется и он, то судьба Ильзы Штёбе будет решена. Обо мне же ему ничего не было известно.

Но как предупредить Шелиа, не подвергая опасности самого себя? Какое-то время я не знал, что делать. Затем решил зайти к нему на работу. Но прежде необходимо было убедиться в том, что за мной не следят. Я намеревался попросить у него книгу, о которой он мне не раз говорил и которую хотел дать почитать. При этом я рассчитывал - разумеется, как бы между прочим рассказать ему о своем телефонном разговоре с Ламлой, предоставив ему самому сделать из этого необходимые выводы. А может быть, ему известно что-либо новое об арестованной Ильзе Штёбе. Но вначале я хотел посетить д-ра Шаффарчика, чтобы предварительно ознакомиться с обстановкой, а затем уже решить, что делать дальше.

По дороге в отдел информации я прежде всего убедился в том, что за мной не следят. Шаффарчик, как он это всегда делал во время моих посещений, дал мне некоторые интересные материалы из "прессы врага". В ответ я рассказал ему кое-что о становившемся все более напряженным положении на "экономическом фронте". Затем он как бы невзначай заметил, что арест фрейлен Штёбе и д-ра X. все еще хранится в строжайшем секрете. Я также как бы между прочим ответил, что дело это, очевидно, чрезвычайно неприятно для господина Кизингера и господина фон Шелиа. Да, несомненно, заметил он, сказав далее, что фон Шелиа, возможно, располагает более подробными сведениями, но он сейчас находится совсем не в Берлине, а в Швейцарии. Этому счастливчику Шелиа, поинтересовался я, видимо, удалось добиться перевода в наше дипломатическое представительство в Берне. - "Нет, нет, - прервал Шаффарчик мои завистливые рассуждения, - Шелиа не переведен или еще не переведен туда. Но ему удалось выехать в командировку в Швейцарию, и уже это весьма неплохо". Я искренне согласился.

Узнав, что Шелиа в Швейцарии, я почувствовал облегчение. Я нисколько не сомневался, что он не вернется в Берлин из этой "командировки", что он отправился в Швейцарию из-за ареста Ильзы Штёбе. В Швейцарии, как мне было известно, у него есть лицевой счет в банке, и он сможет прожить там некоторое время, не испытывая особой нужды. Такое решение проблемы с Шелиа отвечало интересам Ильзы Штёбе и, разумеется, моим.

Когда я прощался с Шаффарчиком, то чувствовал, что у меня с души свалился камень. Я сказал ему, что примерно через неделю загляну к нему снова, так как у меня здесь поблизости будут дела, а его зарубежная информация представляет для меня большой интерес.

Дело в том, что Шелиа должен был вернуться из "служебной командировки" через неделю. И ради осторожности я все же хотел убедиться в том, что он действительно предпочел остаться в Швейцарии.

Когда я неделю спустя вновь заглянул к Шаффарчику, он сразу же поведал мне о том, что Шелиа вернулся из своей "служебной командировки". Услышав об этой чудовищной глупости, я ужаснулся. Теперь мне не оставалось ничего иного, как идти к Шелиа и рассказать ему о своем телефонном разговоре с Ламлой. Я радостно, как только мог, поздравил его с возвращением на родину, расспросил о впечатлениях от поездки в Швейцарию, а затем сразу же попросил у него книгу, которую он хотел мне одолжить, но она не оказалась у него под рукой. Далее я как бы между прочим рассказал ему о телефонном звонке Ламлы, расспрашивавшем меня о некоем Рудольфе Гернштадте, которого он, Шелиа, наверняка помнит по работе в Варшаве. Потом я быстро сменил тему нашей беседы.

Теперь Шелиа был очень взволнован. Он закурил сигарету, и, когда подносил ее ко рту, рука его дрожала. Я распрощался с ним, заметив, что меня очень заинтересовали его впечатления о поездке в Швейцарию. Не могу ли я через несколько дней, когда он снова привыкнет к берлинским будням, позвонить ему, спросил я? Может быть, мы сможем где-нибудь пообедать вместе?

Несколько дней спустя Шаффарчик сообщил мне о том, что вечером того же дня, когда я побывал у Шелиа, тот был вызван в отдел личного состава МИД и оттуда не вернулся. Очевидно, он арестован. Почему? Этого в отделе информации никто не знает.

В этой связи должен заметить, что содержащееся в некоторых послевоенных публикациях о "Красной капелле" утверждение, будто Шелиа был арестован на пограничном вокзале, когда возвращался из Швейцарии, не соответствует действительности.

Неотступная слежка

Прошло несколько дней, и мое подозрение, что гестапо установило слежку и за мной, полностью подтвердилось. Когда я по утрам направлялся из своего дома в Рансдорфе на Шпрее к вокзалу городской электрички в Вильгельмсхагене, я не раз замечал следовавшего за мной на некотором расстоянии моложавого мужчину, прогуливавшего небольшую собачонку. Заподозрив, что он за мной следит, я вскоре заметил, как он, дойдя до вокзала, обменивался какими-то репликами, а иногда просто взглядом с другим молодым человеком с непокрытой головой. Затем я убедился в том, что этот другой мужчина неизменно садился в тот же поезд, что и я, в направлении к центру города.

Чтобы окончательно убедиться, что за мной следят, я однажды вышел из дома на час позже обычного времени. И что же? Моложавый мужчина с собачкой, тоже, разумеется, случайно, прогуливался с опозданием на час, а молодой человек с непокрытой головой ждал нас у вокзала с нескрываемым интересом. На следующее утро я сел в поезд, который шел не к центру, а в противоположном направлении - в Эркнер. И моя тень номер два также случайно надумала ехать в Эркнер, а там, как порой повелевает случай, зашла вслед за мной в тот же самый магазин, чтобы сделать небольшую покупку. Затем, как и я, он сел в поезд, следовавший из Эркнера в центр Берлина. Все было ясно.

У меня не существовало реальной возможности скрыться, хотя теперь мне необходимо было исходить из того, что в связи с упомянутыми выше арестами я относился к числу лиц, находившихся под подозрением, или к людям, поддерживавшим связь с арестованными. Шелиа и д-р X. не знали, что я занимался подпольной деятельностью, но, возможно, мою фамилию и номер телефона обнаружили в их записных книжках. А в моей записной книжке значились фамилия и номер телефона Ильзы Штёбе. С моей стороны это было непростительной неосторожностью. Не исключено, что мои фамилия и номер телефона имелись также в записной книжке Ильзы Штёбе. Я немедленно исправил свою ошибку и завел новую, политически безупречную записную книжку.

Теперь мне было ясно, что на допросах в гестапо одним из вопросов к арестованным будет вопрос обо мне. Шелиа и д-р X. вряд ли могут сказать обо мне что-то компрометирующее. Ильза Штёбе меня не выдаст - в этом я был уверен. Но выдержит ли она пытки гестаповцев?

Обстоятельно проанализировав свое положение, я счел также возможным, что два шпика приставлены ко мне для перестраховки. Также ради перестраховки меня могут вызвать и на допрос. И поскольку я, как ни прикидывал, не видел для себя иного выхода, то настроил себя на наиболее оптимистический вариант - на то, что за мной ведется профилактическая слежка и что по этой же причине меня могут пригласить на допрос.

Я тщательно продумал, что могли сообщить в своих ежедневных донесениях обо мне и о моих связях два следивших за мной агента, - может быть, их было и больше, чем два. Что следовало мне делать, как вести себя, чтобы их донесения не могли быть использованы против меня? И я решил помогать, чем мог, следившим за мной агентам в их хлопотном труде. Для этого, в частности, надлежало изо дня в день демонстрировать им образ жизни верноподданного мещанина, суждения и интересы которого не отклонялись в чем-либо от общепринятых. Такими же должны были быть и его личные связи. Прежде всего я старался вести себя так, чтобы мои соглядатаи не теряли меня из виду. Если бы я ускользнул от их наблюдения или они утратили контакт со мной по своей вине, то в соответствующем донесении могли бы изобразить меня как человека, владевшего самыми изощренными методами и, несомненно, обладавшего опытом подпольщика. Я постарался, чтобы мои агенты не имели каких-либо служебных неприятностей. Дело дошло до того, что однажды, когда следивший за мной агент номер два явно проспал и не явился на вокзал в обычное время, что встревожило агента номер один, я не сел в поезд, а остался бродить по перрону. Примерно через пять минут после отхода поезда я с удовлетворением увидел, как мой агент номер два запыхавшись торопится подняться на перрон. Увидев меня, он явно обрадовался. А если, находясь в городе, я заходил в магазин, чтобы сделать какую-нибудь покупку, я всегда сначала старался убедиться в том, что следивший за мной шпик видит меня.

Я вел безобидные телефонные разговоры со случайными людьми, но не звонил действительно добрым друзьям. Из этих разговоров, в которых я стремился не перегибать палку, чтобы не вызывать подозрений, подслушивавшие меня люди могли заключить, что я питаю доверие к фюреру и что оцениваю военную обстановку примерно так же, как она характеризовалась днем раньше в газете "Фёлькишер беобахтер". В этих разговорах я давал понять, что мои помыслы направлены прежде всего на решение проблемы, в каком ресторане можно было бы пообедать без карточек или получить стакан вина.

Как-то в воскресенье, в 6 часов утра, я собрался идти по грибы, рассчитывая, что на сей раз дело обойдется без назойливой тени. Однако, когда, вооружившись лукошком, я вышел из дома своего дядюшки на берегу Шпрее, мой агент номер один, тот, что ходил с собакой, уже делал в этот ранний час разминку. Какое совпадение! Поначалу это вызвало у меня раздражение, но я быстро взял себя в руки. Я приветливо поздоровался с ним, сказав: "Доброе утро, сосед!" Затем я поведал ему, что собираюсь поехать к шлюзу у запруды, где знаю грибные места. Потом я втянул его в оживленную беседу о грибах и грибных блюдах, предложив поехать как-нибудь вместе со мной: ведь грибы - это чудесное дополнение к скудному пайку. Он сделал вид, что весьма одобряет эту идею, но быстро распрощался, явно стремясь избежать конкретной договоренности со мной о совместной прогулке по грибы. Тем не менее, когда около 11 часов утра я возвращался с полной корзиной, он снова гулял с собакой. Воздав должное моим грибным трофеям, он на этот раз, казалось, всерьез заинтересовался рецептами приготовления грибов - ведь и он-де не так уж много получает по карточкам. Для меня, разумеется, было важно, что теперь он мог совершенно точно и правдоподобно доложить о том, чем я занимался в то воскресное утро.

Мы распрощались уже как "знакомые". Позднее случалось, что, направляясь по утрам обычным путем к железнодорожной станции, мы мирно беседовали, причем не только о погоде, но и о последних воздушных налетах на Берлин и военных сводках последних дней. Я надеялся, что все эти беседы найдут должное отражение в его донесениях о наблюдении за мной.

Конечно, то время было для меня совсем не таким уж веселым, как, пожалуй, может показаться теперь. Без преувеличения можно сказать, что тогда для меня речь шла о жизни или смерти. Быть или не быть - так стоял вопрос. Скажу прямо, что все это давалось мне нелегко, нервы были напряжены до предела. Постоянная настороженность, которую надо было скрывать под маской спокойного и дружелюбного человека, довольного собой и всем миром, состояние далеко не приятное.

В те дни я обычно просыпался в 3 часа утра. Поскольку гестапо устраивало облавы и производило аресты чаще всего ранним утром, я в эти часы уже бодрствовал, настороженно прислушиваясь к каждому звуку и шороху извне и постоянно опасаясь самого худшего. Чаще всего я уже не мог больше заснуть, пока не наступало время вставать. А потом выходил на улицу, где меня уже поджидал гестаповский агент с собакой на поводке; я непринужденно здоровался, расхваливая чистый воздух Рансдорфа, и говорил о бедных городских жителях, которым приходится проводить ночь в душных бомбоубежищах, в то время как мы здесь можем, как в деревне, спокойно спать в своих постелях. Время от времени я считал уместным добавить, что, как я убежден, фюрер в свое время как следует расквитается с этими воздушными бандитами.

В ноябре 1942 года я получил известие о внезапной кончине моего отца, который раньше служил железнодорожником, а в последние годы находился на пенсии. Он жил вместе с матерью в одном из предместий Бреслау. Для участия в похоронах я получил в МИД трехдневный отпуск. Когда я вернулся в Берлин, следивший за мной агент номер один с собакой, а также агент номер два бесследно исчезли, будто их кто-нибудь проглотил. Сначала это меня встревожило - я решил, что в слежке за мной произошла лишь замена. Но на другой день я с облегчением установил, что слежка за мной прекращена и впредь за мной больше не будет следовать соглядатай. Впрочем, я и теперь по-прежнему был начеку.

Провокация

Где-то в середине 1942 года ко мне явился человек, утверждавший, что он - мой знакомый, учился вместе со мной в университете в Бреслау и хорошо знает меня по университету. Я, сколько ни старался, так и не смог вспомнить его. Но поскольку во время учебы в Бреслау я имел дело с сотнями людей студентов и других, я не стал полностью исключать, что он говорил правду. Он утверждал, что он писатель, и дал мне почитать одну из своих книг. После некоторой подготовки он стал говорить, что является противником нацистского режима, полагая само собой разумеющимся, что и я придерживаюсь таких же взглядов. Он каждую неделю, хотел я этого или нет, посещал меня на службе на Мауэрштрассе, обедал вместе со мной, рассказывая захватывающие истории о своей деятельности и политических спорах, которые ему якобы приходилось вести. Я просто не мог отделаться от него. Когда он однажды спросил меня, не поддерживаю ли я связей с активными антифашистскими кругами, я насторожился. А он продолжал уверять, что чувствует себя обязанным сделать в борьбе против Гитлера что-то большее, чем до сих пор.

Наконец он предложил мне пойти вместе с ним на вечер к некоему д-ру Харнаку - тогда я еще не знал этого имени, - где, по его словам, собираются весьма интересные и высокопоставленные противники Гитлера. Я с удивлением спросил его, неужели туда может пойти каждый, кто хочет, - примерно так же, как это когда-то практиковалось в знаменитых политических салонах накануне буржуазной революции во Франции. Он ответил, что достаточно хорошо знает хозяина и его не менее образованную супругу, чтобы иметь право привести с собой надежного гостя.

Я отказался последовать его приглашению, сказав, что считаю нецелесообразным участвовать в собраниях подобного кружка.

Потом я в течение некоторого времени ничего не слышал об этом человеке. Но в конце октября этот "старый знакомый из Бреслау" позвонил мне по телефону, предложив встретиться у министерства пропаганды на площади Вильгельмплац. Он пригласил меня пообедать с ним в каком-нибудь ресторане.

Мы условились встретиться в 13 часов, и к этому времени я был на условленном месте. Подождав несколько минут, я вдруг увидел медленно подъезжавшую открытую легковую автомашину. В ней между двух произведших на меня неприятное впечатление молодых мужчин сидела товарищ Ильза Штёбе. У нее был измученный вид, и она смотрела прямо на меня. Но лицо ее выражало безразличие. Казалось, что она не узнает меня. Проклятье! Ведь это ловушка, пронеслось у меня в голове. Я также равнодушно смотрел на проезжавший мимо открытый автомобиль и на сидевших в нем пассажиров. Если бы я не знал об аресте Ильзы, то, возможно, поздоровался бы с ней. Но я сделал вид, что не знаю ее.

Что мне теперь делать? Первой реакцией было желание как можно быстрее убраться восвояси. Затем я подумал: если это ловушка - а я был убежден, что так оно и есть, - то за мной, конечно, следят и все возможные пути к бегству перекрыты. Таким образом, я ринулся бы прямо в объятия палачей гестапо, которые уже ждали меня. Попытка к бегству стала бы уликой против меня, ее расценили бы как проявление нечистой совести. Скорее всего, когда Ильзу Штёбе спросили, знает ли она меня, она ответила, что знает меня лишь поверхностно. Пока что гестапо в результате этой провокации не добыло каких-либо новых сведений. Поэтому я решил продолжить свое безмятежное ожидание "старого знакомого из Бреслау", прогуливаясь взад и вперед и посматривая время от времени на часы. Он появился примерно через десять минут. Переводя дух, он извинился за опоздание. За обедом я старался делать вид, будто у меня хорошее настроение, и рассказал собеседнику несколько анекдотов. Прощаясь после обеда, я сказал, что благодарен ему за инициативу и за интересную беседу за столом.

После упомянутого обеда я никогда больше не видел этого так называемого старого знакомого и писателя. Он еще два-три раза звонил мне по телефону, но я чувствовал, что он уже потерял ко мне интерес. Не встречался я с ним и после войны.

Беседа в бомбоубежище

Несмотря на все усилия, мне поначалу не удавалось узнать что-либо о судьбе Ильзы Штёбе, Шелиа и д-ра X. Судя по всему, ничего не знал о них и Шаффарчик. Видимо, он опасался задавать своему шефу любопытные вопросы.

Во второй половине января 1943 года я был направлен на ночное дежурство на пункт противовоздушной обороны. Учреждение, в котором я тогда работал, состояло из некоторых подразделений внешнеторгового отдела МИД, которые из-за недостатка служебных помещений в главном здании министерства на улице Вильгельмштрассе занимали несколько этажей солидного торгового дома на расположенной поблизости улице Мауэрштрассе. В основном этот дом был занят крупным страховым обществом. Он насчитывал пять или шесть этажей и имел еще не менее трех этажей под землей. В подземных этажах - я не назвал бы их подвалами - находились просторные помещения, где стояли сейфы и имелись особо оборудованные комнаты с ценными бумагами и важными документами. Некоторые из этих помещений были переоборудованы под бомбоубежище, которым пользовались сотрудники расположенных поблизости учреждений и магазинов. Существовало также небольшое специальное помещение для дежурных служб противовоздушной обороны.

Когда я вечером явился на пункт противовоздушной обороны, со мной поздоровался один из дежурных, который был не из числа сотрудников МИД, но мне показалось, что я его знаю. Это был барон Юкскюлль, о котором я уже упоминал в связи с моими посещениями "Мужского клуба".

Установив, где мы познакомились, мы немного закусили и выпили, потом совершили, согласно предписанию, наш первый дежурный обход. Все было в порядке. Можно было прилечь на находившиеся в комнате для дежурных нары. Вступать с этим человеком в обстоятельную беседу я желания не имел.

Но мой напарник - в ту ночь на дежурстве мы были одни - совсем не хотел спать. Он достал из своего портфеля бутылку вина и предложил выпить по стаканчику. Затем спросил, в каких странах мне приходилось работать. Когда я сказал, что несколько лет работал в Варшаве, он заметил, что тогда я, наверное, знаю некоего господина Шелиа. "Разумеется, помню, - ответил я с напускной непринужденностью, - а теперь он работает в отделе информации МИД. Два или, самое большее, три месяца тому назад я там его видел. Откуда же вы его знаете, - спросил я. - Разве вы работали в МИД?"

"Я тоже знал Шелиа", - ответил Юкскюлль.

"Почему знали? - задал я вопрос. - Разве вы больше не знакомы?"

"Ну, как же, - ответил Юкскюлль. - Неужели вы не знаете, что Шелиа 14 декабря был приговорен к смертной казни и за два дня до рождества его повесили? Как я узнал, его казнили вместе с женщиной, которая работала секретарем, и мужчиной. Говорят, он работал на Советский Союз".

Мне не было надобности притворяться, что я ошарашен и огорчен. Секретаршей могла быть только Ильза Штёбе, а мужчиной - д-р X.

"Я слышу об этом впервые, - сказал я. - Это просто непостижимо. Что же теперь будет с его женой и детьми? Я вообще не могу представить себе, что господин фон Шелиа мог работать на большевиков. Я просто не верю этому. Вы уверены, барон Юкскюлль, в точности ваших сведений? Может быть, господин фон Шелиа кое-где и перебарщивал в своей критике и брюзжании. Но чтобы представитель такого древнего дворянского рода сотрудничал с Москвой? Извините меня, но я не могу этому поверить. И какое отношение могут иметь ко всему этому секретарша или секретарь? Знаете ли вы их фамилии? Ведь когда-то я недолго работал в этом отделе".

Барон Юкскюлль ответил, что поначалу он и сам так думал. Но он имеет хорошие связи с имперским военным трибуналом, и один из работающих там его друзей сказал ему, что в составе преступления не может быть никаких сомнений. Секретарша и секретарь, действительно, каким-то образом замешаны в этой истории. Их фамилий он не запомнил. Но доказательства подрывной деятельности Шелиа имеются - видели, как во время поездки в Швейцарию он снимал там со счета деньги. А поскольку гестапо имеет в таких банках своих агентов, удалось установить источник денежных переводов, поступавших на счет Шелиа.

Я продолжал утверждать, что не считаю господина Шелиа способным на какие-то связи с Москвой. Более вероятным является то, что, не сообщив почему-то о своем счете в швейцарском банке, он нарушил закон о валюте. Но нельзя же его за это повесить! Затем я сделал вид, что устал, лег и задумался над услышанным.

Той ночью объявлялась воздушная тревога. Но в нашем районе бомбы не падали. Около трех часов утра мы совершили второй предписанный распорядком контрольный обход, потом, немного подремав, позавтракали и отправились каждый к себе на службу. Разумеется, мы отметились в книге дежурных.

Мне, конечно, показалось тогда весьма странным, что именно в ту же ночь, что и я, в бомбоубежище дежурил барон Юкскюлль, затеявший со мной этот разговор о Шелиа, секретарше и секретаре. Я так никогда и не получил ясного представления о том, какую роль играл барон в событиях того времени. Лишь через много лет после войны я узнал из документального труда Юлиуса Мадера "Гитлеровские генералы шпионажа дают показания", что Юкскюлль в течение ряда лет работал на военную разведку фашистской Германии. Но и эти сведения не внесли ясность в то, что за функции выполнял он тогда в отношении меня.

Где-то в 1975 или 1976 году мне вновь неожиданно напомнили о бароне Юкскюлле. Тогда я являлся постоянным представителем ГДР в отделении ООН в Женеве. В мои руки случайно попали мемуары старого журналиста Иммануэля Бирнбаума. Они были изданы в 1974 году в издательстве "Зюддойчер-ферлаг" в Мюнхене под заголовком "Восемьдесят лет в строю". Я знал Бирнбаума по Варшаве, где он до 1933 года работал представителем издательства "Ульштейн-ферлаг". После 1933 года ему запретили писать для издававшихся в Германии газет - он был еврей. До этого же он некоторое время работал постоянным представителем штатного пресс-атташе германского посольства. Поэтому он должен был хорошо знать фон Шелиа, а тот, несомненно, не скрывал от него, что ненавидел нацистов и их преступный режим.

Незадолго до начала второй мировой войны Бирнбаум уехал из Польши, направившись через Латвию и Финляндию в Швецию. Оттуда Бирнбаум в 1940 году послал Шелиа письмо. Конечно, по почте. Разве мог он думать, что служебные органы Швеции или даже фашистское гестапо способны на столь недостойное дело, как перлюстрация зарубежной корреспонденции?

Но, может быть, я лучше приведу слова самого Бирнбаума: "Мне не пришло в голову, что моя переписка с зарубежными корреспондентами просматривается. Так, я послал письмо в Берлин тому самому германскому дипломату, знакомство с которым оказалось позднее столь роковым для моего брата. Этот советник посольства, с которым, когда мы оба работали в Варшаве, я поддерживал знакомство и обменивался информацией, так как, несмотря на принципиальные различия во взглядах, мы оба являлись противниками национал-социалистского режима, расставаясь со мной в Варшаве, дал мне условный адрес в Берлине - с помощью упомянутого адреса мы могли бы, в случае необходимости, поддерживать контакт. Прошло немало времени, и я уже давно ничего не слышал о переведенном в 1939 году в Берлин советнике посольства - его звали Рудольф фон Шелиа. Но в начале 1940 года, когда я находился в Стокгольме, наш общий знакомый барон Юкскюлль... поведал мне, что советник из-за своих взглядов чувствует себя там в опасности и хотел бы выбраться за границу. Тогда я послал ему письмо, которое, чтобы не навлечь на адресата опасности, написал в профашистском стиле. Я сообщал, что в Стокгольме познакомился с англичанином, который, наверное, мог бы ему помочь". По данным Бирнбаума, его письмо застряло где-то в фильтрах шведской полиции, которая особенно заинтересовалась названным в письме загадочным "англичанином". Но у меня нет сомнений, что затем это письмо попало в руки гестапо.

Бирнбаум сообщает также, что написал Шелиа еще одно письмо. Брат Иммануэля Бирнбаума Пауль Герхардт, по профессии журналист, живший в Кенигсберге (ныне Калининград), в 1933 году был вынужден покинуть этот город, так как являлся членом СДПГ. До 1939 года его пристанищем была Варшава, где он помогал брату в его журналистской и публицистической деятельности. Когда началась война, он жил во Львове, то есть в украинской части буржуазной Польши. Вскоре Львовская область воссоединилась с Украинской Советской Социалистической Республикой. В ставшем теперь советском Львове он получил возможности для существования и работу. В своих мемуарах Иммануэль Бирнбаум пишет о судьбе брата: "Мой брат благодаря хорошему знанию польского и украинского языков вскоре... стал ведать вопросами культработы на средней по величине текстильной фабрике. Он организовывал доклады, показ кинофильмов и заведовал небольшой библиотекой. Он остался на этой должности и после оккупации города немецкими войсками в 1941 г. На регистрации он был отнесен к категории "терпимых неарийцев" (о его деятельности в рядах социал-демократов во время Веймарской республики лембергская полиция (то есть гестапо. - Авт.) ничего не знала). Но вскоре дальнейшее пребывание в оккупированном городе стало для него опасным... Он написал одному из моих друзей, работавшему в МИД в Берлине, и попросил его помочь ему выехать в какую-нибудь нейтральную страну".

Получателем этого письма был фон Шелиа. И это письмо, несомненно, попало в руки гестапо. Как Иммануэль Бирнбаум узнал позднее, польские друзья предостерегали его брата, предлагали снабдить его фальшивым паспортом, с которым он мог бы скрыться. Но тот медлил, а в апреле 1942 года его неожиданно арестовали гестаповцы, которые после установления его личности, не долго думая, расправились с ним. Это второе письмо могло побудить гестапо присмотреться к Шелиа более пристально.

Но вот что странно. Иммануэль Бирнбаум пишет: как рассказывал ему в Стокгольме барон Юкскюлль, Шелиа почувствовал, что дальнейшее пребывание в Берлине для него опасно, и поэтому он ищет возможность выезда за рубеж. Но ведь Шелиа выезжал в Швейцарию, где у него существовал личный банковский счет, уже после ареста Ильзы Штёбе в 1942 году, - этот факт не вызывает сомнений. Как ни странно, он вернулся и, выше об этом уже говорилось, был арестован гестаповцами в МИД в Берлине. Стало быть, тогда он чувствовал себя в безопасности, иначе он остался бы в Швейцарии.

Между прочим, когда я описывал упомянутую выше беседу в бомбоубежище, мне пришла в голову мысль полистать публикации о нацистском шпионаже - не попадется ли там мне имя барона Юкскюлля? И я действительно, как уже говорилось выше, нашел это имя в документальном труде Юлиуса Мадера "Гитлеровские генералы шпионажа дают показания", где оно упоминается дважды. В разделе книги, где описываются события 1936 года, говорится, что между фашистской военной разведкой и армейским командованием буржуазной Эстонии существовала договоренность об обмене шпионскими сведениями о Советском Союзе. В Эстонии действовал шпионский центр абвера, носивший название "группа 6513", и, как указывается в книге Мадера, в качестве связного между "пятой колонной" Эстонии и абвером действовал некий барон Юкскюлль. В другом месте книги, где речь идет о событиях 1939 года, сказано, что барон Юкскюлль переселился в Германию, но до июня 1940 года он еще не раз выезжал в Эстонию по служебным делам.

Для меня совершенно очевидно, что упомянутый барон Юкскюлль - мой собеседник в берлинском бомбоубежище и человек, говоривший в Стокгольме с Иммануэлем Бирнбаумом о Шелиа и даже намекавший, что поддерживал с ним конспиративную связь, - это одно и то же лицо, род занятий которого не вызывает никаких сомнений.

Приговор

Как мне теперь известно, ведение процесса против Шелиа и Ильзы Штёбе было поручено особому военно-полевому суду. Там не было ни защитника, ни заседателей. В зале суда находились только кровавые палачи Гитлера, усиленная охрана и обвиняемые. Судебное разбирательство дела д-ра X. было проведено отдельно. Ильза Штёбе и Шелиа 14 декабря 1942 года были приговорены к смертной казни.

Как и по всем судебным делам, связанным с "Красной капеллой", Гитлер сам утверждал приговоры и определял форму приведения их в исполнение. Сохранился документ с утверждением приговора Гитлером и его указанием о виде казни. Шелиа был повешен, Ильза Штёбе - гильотинирована. Это произошло 22 декабря 1942 года, за два дня до рождества.

Когда за несколько дней до смертного приговора избитую до бесчувствия Ильзу Штёбе принесли в тюремную камеру с допроса, она прошептала своей соседке по камере, давнему члену компартии, которой удалось пережить войну и фашистский террор: "Сегодня им также не удалось вытянуть из меня что-нибудь". А вечером 14 декабря, вернувшись из суда, она сказала ей: "Ну вот, теперь все кончено, меня приговорили к смертной казни... Теперь можно сказать, что я выдержала. Теперь все позади. Своим молчанием я спасла жизнь по крайней мере трем мужчинам и одной женщине".

Я уже писал, что одним из трех мужчин, о которых говорила Ильза Штёбе, являлся я. Женщиной, которую упоминала она, была, вероятно, моя жена и соратница Шарлотта, участвовавшая в нашей совместной борьбе против фашизма в Варшаве. Одним из двух других мужчин был, видимо, д-р X.; его бросили в концлагерь, но он там все же сумел выжить. А третий мужчина, думаю, был из Бухареста - о нем я упоминал выше, - упавший духом и утративший волю к борьбе после нападения Германии на Советский Союз.

Несколько замечаний о конспиративной работе

С радио, с организацией радиосвязи и с подпольными радистами, "музыкантами", мне не приходилось иметь дела. У меня были совсем другие задачи. Герои-антифашисты - "музыканты" "Красной капеллы" и их неустанные политические, хорошо подготовленные в техническом отношении помощники находились, так сказать, постоянно на передовой линии фронта. И я с высочайшим уважением отношусь к этим мужественным людям, как и ко всем героям антифашистской борьбы.

В соответствии с правилами конспирации я никогда не считал возможным интересоваться и не спрашивал, кем, как и где ведется эта опасная работа. Это было так же само собой разумеющимся, как и то, что действовавший в подполье "музыкант" не должен был спрашивать, откуда получены те или иные важные военные сведения, которые он передавал по радио в Москву.

Уже делая первые робкие шаги в своей нелегальной работе, я твердо усвоил принцип: если ты чего-либо не знаешь, то этого ты не сможешь выдать даже на самом тяжелом допросе или выболтать, дав застать себя врасплох, неожиданно попав в необычную обстановку. Мой собственный опыт полностью подтвердил правильность того, что неукоснительное соблюдение правил конспирации лучше всего помогает найти правильный выход, когда возникает опасность, о реальности которой, разумеется, всегда необходимо отдавать себе отчет.

Особенное восхищение вызывали у меня герои берлинской группы, представители так называемой "Красной капеллы", которые сознательно шли на риск в борьбе против ненавистного гитлеровского режима и отдали в этой борьбе свои жизни. Я преклоняюсь перед их человеческим и моральным подвигом. Но я испытываю бесконечную боль, когда думаю о том, как могло случиться, что смертельным врагам - фашистам удалось выследить и схватить более 130 борцов сопротивления в Берлине.

То, что я узнал после второй мировой войны из посвященных этому столь печальному для нас событию публикаций друзей и врагов в Германии и за ее пределами, подтвердило мое предположение, что потери незаменимых тогда борцов против гитлеровского фашизма были бы, несомненно, гораздо меньшими, если бы все члены "Красной капеллы" всегда и везде соблюдали правила конспирации.

Конечно, в те годы бушевала страшная война, умирали миллионы людей. Я далек от того, чтобы читать нравоучения или в чем-то кого-то упрекать. Но думаю, что для правильного понимания прошлого необходимо не только воспевать подвиги, но и критически осмыслить упущения и недостатки в конспиративной работе и в ее организации.

Признаюсь, меня и теперь иногда бросает в дрожь, когда я думаю, что могло случиться со мной, если бы я принял в 1942 году приглашение того весьма подозрительного "старого знакомого из Бреслау" пойти на какой-то прием в квартире некоего, тогда совершенно незнакомого мне доктора Харнака. Приглашавший меня человек сказал, что там часто собирается до 30 противников нацистского режима и ведутся чрезвычайно интересные беседы. Я отклонил тогда это приглашение, заметив, что не намерен участвовать в таких мероприятиях.

Ведь, конечно, рано или поздно гестапо должно было напасть на след регулярно собиравшихся в столь широком кругу оппозиционеров. Так, по моему мнению, случилось и с группой противников Гитлера из буржуазных, мелкобуржуазных и аристократических кругов, собиравшихся в имении Мольтке в Крейсау, где они говорили о необходимости ликвидации нацистского режима и создания буржуазно-демократической республики (эти встречи происходили с 1941 по 1943 год). Как я узнал позднее, в имении Мольтке в соответствии с известной доброй традицией имелась книга для гостей, в которой каждый посетитель должен был расписаться. Упомянутые записи, разумеется, стали также достоянием гестапо и затем сослужили "добрую службу" организаторам убийств в "третьем рейхе".

В этой связи стоит упомянуть о моей беседе с Шелиа с глазу на глаз, состоявшейся где-то в 1942 году. Он спросил меня, буду ли я готов занять после свержения Гитлера и прихода к власти демократического правительства руководящий пост в имперском министерстве экономики. Перед ним на письменном столе лежал длинный список с именами действительных и предполагаемых противников гитлеровского режима, и он намеревался внести в него мою фамилию. Я был поражен такой безграничной наивностью и недооценкой опасности, исходящей от готового на любое преступление врага. И теперь, рассказывая об этой хорошо запомнившейся мне беседе, я все еще испытываю чувство удовлетворения тем, как реагировал тогда на его обращение. Я сказал Шелиа, что принципиально отказываюсь даже мысленно заниматься дележом шкуры еще не убитого медведя. Я настоятельно просил его не вписывать мою фамилию в подобный список и, если она уже фигурирует в каком-нибудь из других его списков, немедленно ее вычеркнуть.

Об этой показавшейся мне авантюризмом деятельности Шелиа я тогда сразу же поставил в известность Ильзу Штёбе. Ведь если Шелиа хотел включить меня в такой список, можно было предположить, что в нем могла быть записана и Ильза в качестве кандидата на один из руководящих постов в каком-нибудь из министерств. Какой смысл заниматься распределением воображаемых постов и составлением списков настоящих или мнимых противников Гитлера, которые могли бы подойти для этих постов! И это делалось в то время, когда следовало прежде всего направить все силы на свержение нацистского режима! Но эту цель невозможно было достичь путем государственного переворота, задуманного в тиши кабинетов представителями правящего класса. Свергнуть нацистский режим можно было лишь тогда, когда широкие народные массы убедятся, что "враг находится в собственной стране". Нацистский режим будет уничтожен, когда Советский Союз и другие силы антигитлеровской коалиции разобьют гитлеровские армии, ликвидируют полицию, эсэсовские отряды и кровавый фашистский суд.

Теперь из многих публикаций о тех страшных годах мы знаем, что немало довольно высокопоставленных противников Гитлера из кругов буржуазии и землевладельцев составляли, имели и носили с собой списки, подобные тому, о котором я говорил выше. В лучшем случае они хранили эти списки в закрытом на ключ ящике письменного стола у себя дома. Составление таких списков происходило чаще всего по методу Шелиа, то есть путем опроса кандидатов, готовы ли они при определенных обстоятельствах занять тот или иной пост, и т.д.

Это означает, что каждый из сборщиков имен возможных противников Гитлера, которые казались подходящими для выполнения тех или иных государственных функций, должен был опросить десятки, если не сотни людей. И это делалось не для того, чтобы побудить их к участию в борьбе против гитлеровского режима, а для того, чтобы иметь списки с достаточным числом претендентов на различные государственные посты, когда будет свергнут Гитлер. При этом среди более или менее решительных противников Гитлера в лагере буржуазии имелись люди с противоположными интересами и взглядами. Одни хотели строить новую Германию в мире и дружбе с Советским Союзом. Другие, как, например, группировавшиеся вокруг Герделера оппозиционеры, стремились к сепаратному миру с США и Великобританией, чтобы иметь тыловое прикрытие для продолжения войны против Советского Союза. Было и много промежуточных вариантов между этими крайними позициями. Таким образом, существовало опасное множество списков предполагаемых и действительных противников Гитлера. В каждом из таких списков значилось 20, 50, 100 и даже более ста фамилий. Совершенно очевидно, что у гестапо существовало множество различных возможностей заносить в подобные списки своих агентов. И с полной уверенностью можно предположить, что агенты гестапо были также среди составителей списков и охотников за кандидатурами. Гестапо всегда оказывалось в курсе всех дел.

Временами, казалось, с мыслью об участии, ради собственных интересов, в той или иной оппозиционной группировке носились даже крупные нацисты и эсэсовские заправилы. Так, поначалу в течение какого-то времени составители списков и охотники за кандидатурами не подвергались преследованиям. И если случалось что-нибудь неприятное для режима, то бездействие карателей объяснялось тем, что, прежде чем наносить удар, надо было выждать, чтобы дело "созрело". Удар был нанесен после неудачного покушения на Гитлера в 1944 году.

Теперь гестаповцы использовали имевшиеся у них и попадавшие им в руки при производстве множества новых арестов списки для наведения порядка при помощи виселицы и гильотины. Они арестовали многие сотни подлинных патриотов и мнимых противников фашизма - оппортунистов, которые не хотели остаться обойденными при распределении государственных постов в новой Германии после становившегося все более очевидным скорого краха гитлеровского режима. Поначалу арестам подвергались и агенты гестапо, фамилии которых стояли в списках рядом с фамилиями настоящих антифашистов. Но вскоре они вновь оказались на свободе. Арестованные противники Гитлера подвергались жестоким пыткам, и от некоторых из них гестаповцы узнавали новые имена. Остальное было делом преступного нацистского суда, его палачей, - кстати сказать, почти все они позднее нашли прибежище в Федеративной Республике Германии, став там костяком и опорой ее "демократической" юстиции.

Между прочим, на основе таких списков был арестован и повешен бывший германский посол в Москве граф фон Шуленбург. Некоторые подробности я узнал от бывшего советника посольства Германии в Москве Густава Хильгера. Первым своим арестом Шуленбург обязан списку, в котором он значился как будущий министр иностранных дел. Ему, однако, удалось убедить гестапо, что он ничего не знал о выдвижении своей кандидатуры в состав будущего правительства Германии. Его ненадолго выпустили на свободу, но вскоре снова арестовали. На сей раз гестаповцам удалось доказать - также на основании каких-то раздобытых ими записей или списков, - что он изъявил готовность незаметно перейти через линию фронта на советскую сторону, чтобы выяснить возможности примирения с Советским Союзом. Так был повешен и он, став, как и многие, жертвой чрезвычайно опасной в то время склонности готовить революционный переворот на бумаге, с соблюдением всех бюрократических формальностей, то есть составлением списков.

Я, конечно, не хочу бросить какую-то тень на память замученных и казненных нацистским режимом немецких патриотов, которые заслужили глубокое уважение нашего народа. Но мне думается, что критическая оценка и этих печальных страниц антифашистской борьбы необходима для правильного понимания прошлого.

СЛУЖБА В ВЕРМАХТЕ

На участке в Рансдорфе когда-то стояла небольшая оранжерея. Она была на полметра утоплена в землю. Мой дядюшка превратил ее в бомбоубежище, использовав при перестройке массу бетона. В нем могли разместиться 8 - 10 человек. В начале 1943 года Берлин часто подвергался воздушным налетам. Когда вой сирен возвещал о начале ночной бомбежки, жители с соседних участков, как и я, выбегали на улицу. Никогда не забуду жуткой картины разрушения центральных районов Берлина. Самолеты передовой эскадрильи подлетавшей к столице армады английских или американских бомбардировщиков развешивали в небе так называемые "елки" - укрепленные на парашютах светильники, напоминавшие новогоднюю елку с горящими свечами. Ими обозначались цели или районы бомбежки. Нарастал гул самолетов, усиливалась стрельба зенитных орудий, затем слышались бесчисленные взрывы сбрасываемых бомб, вызывавших множество пожаров. Их зарево усиливалось, постепенно охватывая огромное пространство.

Но когда временами начинали вести огонь зенитные орудия с огневых позиций, находившихся неподалеку от Рансдорфа, и под нашими ногами начинала дрожать земля от разрывов сбрасываемых на Эркнер тяжелых фугасных бомб, мы ради осторожности укрывались в бомбоубежище. Чаще всего там можно было встретить многих соседей, не имевших собственных укрытий. Когда плотность зенитного огня становилась для бомбивших Эркнер и его промышленные предприятия самолетов невыносимой, они сбрасывали свои фугаски и несметное количество небольших зажигательных бомб где попало. Таким образом, от подобных беспорядочных бомбежек доставалось и дачным участкам, и небольшим домикам в окрестностях Эркнера, а также в Гессенвинкеле, Рансдорфе и Вильгельмсхагене.

Это произошло ранним утром в воскресенье в начале марта 1943 года, вслед за одним из таких крупных воздушных налетов с "елками" и огромными пожарами в центральных районах города, после чего был еще тяжелый налет на Эркнер. Я отдыхал в саду, копаясь в клумбах. Приятно грело весеннее солнце, щебетали птицы. Лишь воздух был пропитан горьким дымом пожарищ. А в остальном, казалось, все шло своим чередом. Центр Берлина окутывала плотная пелена дыма. Внезапно появилась женщина-письмоносец. Она вручила мне приказ о призыве на военную службу. Получение повестки я должен был подтвердить.

Поначалу я растерялся. Однажды, когда проводилась одна из кампаний по выявлению способных носить оружие тыловиков - это имело место вскоре после сталинградской катастрофы, - меня уже вызывали на проверку. Тогда она закончилась для меня благополучно, хотя и не без треволнений, - я был оставлен в покое как пригодный лишь к несению гарнизонной службы внутри страны. И я надеялся, что мне удастся избежать призыва в вермахт, что чаша сия минует меня. Я задавал себе вопрос: чем вызван этот приказ? Только лишь "тотальной мобилизацией"? Или здесь замешан отдел кадров МИД, возможно, хотевший избавиться от меня, поскольку я был замешан в деле, которое могло причинить ему хлопоты? Возможно также, что кто-то из незнакомых мне друзей хотел вывести меня из-под удара гестапо. Мне и сегодня не ясно, какому из этих вариантов я обязан своим призывом в вермахт. У меня не было возможности скрыться в подполье. Связи с Центром или с партией у меня также не имелось.

Гибель 6-й армии в Сталинградской битве окончательно опровергла тезис о непобедимости германского вермахта. Еще 30 сентября 1942 года Гитлер провозглашал, что никто и ничто не отбросит германские армии от Сталинграда и с берегов Волги. В своей речи 18 октября 1942 года министр пропаганды Геббельс заявил, что после овладения Сталинградом войсками Германии будет завершена битва за Кавказ. И тогда, сказал Геббельс, "в наших руках окажутся богатейшие залежи нефти в Европе. А у кого есть пшеница, нефть, железо и уголь... тот выиграет войну". Даже в сводке верховного командования вермахта от 27 января 1943 года говорилось еще, что нет силы, которая могла бы сломить германские войска. Над самым высоким домом в Сталинграде, сообщалось в сводке, по-прежнему развевается знамя со свастикой. Но уже 2 февраля 1943 года последние части германского вермахта из числа окруженных в районе Сталинграда капитулировали. Генерал-фельдмаршал Паулюс и весь его штаб сдались в плен.

Катастрофа в Сталинградской битве настолько испугала заправил фашистской Германии, что они перешли к "тотальной мобилизации". 18 февраля 1943 года Геббельс в своей речи в берлинском Дворце спорта наряду с прочим объявил о следующих мероприятиях: введение трудовой повинности для мужчин в возрасте от 16 до 65 лет и для женщин от 17 до 45 лет, закрытие всех торговых и ремесленных предприятий, работавших не на нужды фронта, закрытие многих ресторанов и увеселительных заведений, прекращение деятельности различных других учреждений, существование которых не отвечало потребностям "тотальной войны". Введение трудовой повинности и закрытие многочисленных магазинов и ремесленных мастерских имели целью восполнить людские потери на Восточном фронте.

В секретных нацистских сводках под названием "Обстановка" в ноябре 1944 г. сообщались сведения о результатах "тотальной мобилизации". 283 000 служащих и чиновников и 204 000 работников гражданского сектора промышленности были переведены на военное производство. Всего "тотальной мобилизацией" было охвачено 2,1 миллиона человек. Большую часть мобилизованных, 1,6 миллиона человек, составляли женщины.

Вскоре после этой речи Геббельса, в результате освобождения Красной Армией обширных, нещадно эксплуатировавшихся фашистскими оккупантами областей Советского Союза, в Германии пришлось значительно сократить карточные нормы на продовольствие. Так, например, 31 мая 1943 года норма мяса была снижена до 250 граммов на неделю. Еще больше недовольства вызвало сокращение нормы выдачи картофеля.

Но объем военной продукции к середине 1944 года удалось даже несколько увеличить. Однако затем и он начал неудержимо сокращаться, поскольку сырьевые резервы были уже в значительной мере исчерпаны, а производственные мощности износились и сократились. Подвергавшиеся эксплуатации и разграблению области чужих стран были утрачены, новых захватов больше не предвиделось.

Вот в такое время я и получил призывную повестку. Из этой новости для меня следовало, что Гитлер все еще надеялся выиграть свою войну, призвав меня в армию.

Рота связи во Франкфурте-на-Одере

В день призыва я в соответствии с предписанием вовремя явился в указанную в нем воинскую часть. Это было нечто вроде организации тылового снабжения германо-фашистских частей, действовавших в Югославии. Она находилась в Берлине. Уже на второй или на третий день у меня произошло столкновение с оберфельдфебелем, у которого я оказался в подчинении. Он хотел устроить мне неприятность - его явно раздражал мой гражданский чин секретаря министерства иностранных дел. В результате размолвки с оберфельдфебелем я через несколько дней был переведен в маршевый батальон. Этот батальон, входивший в состав 3-го пехотного полка, который находился в те дни в тогдашних казармах Гинденбурга во Франкфурте-на-Одере и готовился к переброске на Восточный фронт, должен был сразу же быть брошен в мясорубку оборонительных боев после сталинградской катастрофы.

Во Франкфурт-на-Одере я ехал уже не как штатский человек с маленьким чемоданчиком в руках, а в форме полностью экипированного фронтового солдата нацистского вермахта. С немалым трудом мне удалось получить лишь несколько свободных ночных часов, чтобы как следует выспаться дома. На следующий день я, как и многие другие мужчины, уже направился к месту назначения во Франкфурт-на-Одере.

Там на вокзале царили суета и толкучка. Шла погрузка в эшелон маршевого батальона, отправлявшегося на Восточный фронт. А я и множество других новобранцев - новое пушечное мясо - должны были разместиться в опустевших казармах. Играл военный оркестр, пытаясь создать у людей воинственное настроение. В следующий раз, подумал я, этот марш - "Прощание гладиаторов" будут играть уже тебе.

Не могу сказать, что мне было уютно в моей новой шкуре. Мои друзья и соратники казнены. Сам я, судя по всему, был на волоске от гибели в руках фашистских палачей. И вот теперь я стал служащим фашистского вермахта.

Страшной тяжестью давила военная амуниция. Мне было душно, я весь покрылся потом, припекавшее весеннее солнце лишь усиливало мои муки. У входа в казармы Гинденбурга я предъявил свое предписание. Меня направили к дому, где находилась канцелярия маршевого батальона.

Когда я шел через пустынный двор казармы, мне повстречался штабной ефрейтор, которого я механически, без особой нужды спросил, как добраться до канцелярии. Он почему-то заинтересовался мной, спросил, откуда я прибыл и чем занимался раньше. Я терпеливо ответил на все его вопросы. Он попросил показать ему мой военный билет. И, прочтя в нем, что я когда-то прошел курс подготовки в качестве связиста, сказал: "Здесь, в маршевом батальоне, тебе делать нечего. Нам нужны люди в подразделении связистов. Пойдем-ка в нашу канцелярию. Может быть, удастся оставить тебя у нас".

И этот расположивший меня к себе человек повел меня в канцелярию подразделения связи пехотного полка, находившегося на формировании в казармах Гинденбурга во Франкфурте-на-Одере. Унтер-офицер в канцелярии, к которому мы обратились по моему делу, с интересом выслушал моего новоявленного опекуна. Оглядевшись в канцелярии, я заметил скрипичный футляр, лежавший на одном из шкафов.

- Вот тебе и раз! - воскликнул я с удивлением. - Никак не ожидал увидеть скрипку на шкафу у "пруссаков". Неужели и вправду в футляре находится скрипка?

- Конечно, - ответил начальник канцелярии. - Ведь по своей гражданской профессии я музыкант. А вы тоже играете на скрипке?

- Я всего лишь любитель, - ответил я. - И мне никогда не пришло бы в голову взять с собой скрипку на военную службу. Она вряд ли понадобилась бы мне в маршевом батальоне.

- Подожди-ка, это дело мы сейчас уладим, - ответил музыкант. Он позвонил своему коллеге в канцелярии маршевого батальона, изложил суть дела и сказал, что во избежание обременительной переписки меня можно было бы сразу оставить в подразделении связистов, а не направлять в маршевый батальон, а потом оформлять перевод оттуда.

Начальнику штабной канцелярии в маршевом батальоне все это было совершенно безразлично. Он ответил, что ему лишь требуется мое предписание да взглянуть на меня самого. Он зарегистрирует меня в книге личного состава, а затем отметит как выбывшего по требованию подразделения связи.

Так вместо маршевого батальона я оказался в подразделении связи. Разница между обоими вариантами показалась мне такой же, как разница между верным шансом на братскую могилу и возможностью выжить.

Через несколько дней я получил первое увольнение. Мы втроем устроились за столиком в маленьком винном погребке во Франкфурте-на-Одере. Я рассказал о Варшаве, Москве, о своей прошлой работе. Оба моих случайных попутчика рассказали о себе и прежде всего о Сталинграде. Оба они были тяжело ранены в начале битвы под Сталинградом. Их вывезли на родину и после лечения в госпитале зачислили в качестве инструкторов в подразделение связи во Франкфурте-на-Одере, в постоянный состав служащих казарм. Оба они были сыты войной по горло и убеждены, что Гитлер не сможет победить в ней.

Вскоре они поняли, что я разделяю их мнение и не имею никакого желания расстаться с жизнью "как герой". Таким образом, у нас возникла общая основа для бесед во время наших ставших регулярными встреч в маленьком винном погребке.

Конечно, у меня были все основания для проявления величайшей осторожности - поначалу мне казалось, что эта новая дружба завязывается уж слишком быстро. Но через несколько месяцев у меня появилась уверенность, что Хильдебрандт - так звали штабного ефрейтора - и Шойх - это была фамилия унтер-офицера со скрипкой - являлись убежденными противниками гитлеровского режима. И в конце концов у меня сложилось убеждение, что они отвергали гитлеровский режим не только в результате участившихся после Сталинграда поражений нацистского вермахта и его "планомерного отхода" на Восточном фронте. Но последнего барьера осторожности ни они, ни я так и не преодолели.

Через несколько лет после войны меня посетил бывший штабной ефрейтор Хильдебрандт. Он передал мне несколько фотографий, снятых во Франкфурте-на-Одере унтер-офицером Шойхом, человеком со скрипкой, которому удалось сохранить их, несмотря на тюремное заключение и войну. Насколько помню, Шойх работал в те послевоенные годы концертмейстером оркестра театра "Фридрихсштадтпаласт". Оба они разыскали меня по статьям, которые я публиковал тогда в газете "Берлинер цайтунг". Чтобы окончательно убедиться, что я тот самый Герхард Кегель, который когда-то служил вместе с ними во Франкфурте-на-Одере, Хильдебрандт принес мне эти фотографии. Он также вручил мне рукопись своего романа, опубликовать который в "Берлинер цайтунг" мне, однако, так и не удалось ввиду чрезвычайной взыскательности в литературных делах Пауля Рилла.

В то время я был по горло занят делами, и все же постоянно упрекаю себя за то, что не сохранил связи с друзьями из бывших казарм Гинденбурга во Франкфурте-на-Одере. Хотя с товарищем Шойхом, который стал затем членом СЕПГ, я несколькими годами позднее вел переписку.

Когда я уже приступил к работе над своими мемуарами, я с болью узнал о его внезапной кончине.

И тем, что сегодня я вспоминаю о своей военной службе во Франкфурте-на-Одере без чувства особой горечи, я обязан прежде всего человеку со скрипкой, который, как только мог, стремился облегчить мне жизнь в нацистских казармах. Этому, несомненно, содействовало и то, что он и Хильдебрандт имели доступ к чувствительным радиоприемникам, и они обогащали наши беседы во время регулярных встреч в винном погребке самыми последними сообщениями с военных фронтов. А моей сильной стороной являлся анализ этих сообщений. И мы, таким образом, могли почти всегда довольно реалистически оценивать обстановку. Нам хотелось составить себе представление о том, как долго продлится еще эта ужасная война. Мы внимательно следили за продвижением Красной Армии на запад, за великой битвой на Курской дуге и развернувшимся после нее общим наступлением Красной Армии.

Как-то раз я рассказал своим друзьям в казармах Гинденбурга о моем ордене "За военные заслуги" II класса - я никогда не носил его. Оба они сочли, что с моей стороны было глупо не использовать преимущества, которые могла бы дать мне орденская ленточка в петлице моего затасканного военного френча. Ведь ко мне, ефрейтору с такой орденской ленточкой, должны были с уважением, как к заслуженному фронтовику, относиться даже живодеры-начальники. Орденская колодка могла бы предохранить меня от излишних мытарств и несколько облегчить жизнь. Оба они всегда носили свои награды, полученные после ранений в сталинградских боях, и это приносило им пользу. Молодые нацистские офицеры вели себя по отношению к ним более осторожно и вежливо, чем по отношению к тем, кто не имел наград.

Доводы друзей убедили меня. И действительно, эта орденская ленточка хорошо служила мне до 1945 года, ограждая от неприятностей и, пожалуй, даже от опасности.

Чтобы хоть на время как-то разнообразить монотонную казарменную жизнь и избежать повседневной муштры, я добровольно изъявил готовность к выполнению различных работ, например, сажал картошку или таскал грузы на товарной станции, когда срочно требовалось "еще позавчера" погрузить в вагоны важные вещи или без задержки высвободить для срочных военных перевозок железнодорожный состав.

Поскольку все эти наряды проходили через моего друга Шойха - в его обязанности входил окончательный подбор солдат для выполнения подобных работ, - мне удавалось избегать таким образом некоторых совсем неприятных занятий. Смысл жестокого обращения с людьми в нацистском вермахте состоял тогда прежде всего в том, что солдат должен был бояться своего начальника больше, так сказать, чем "смерти героем". В казармах Гинденбурга во Франкфурте-на-Одере, где мне все же не удалось полностью избежать подобной дрессировки, в спальнях довольно часто можно было услышать о том, что особенно бесчеловечные живодеры уже в первых серьезных боях гибли "за фюрера и рейх" в результате странных выстрелов в спину. Кто стрелял, это чаще всего оставалось неизвестным. Следствием таких явлений было то, что самое позднее за несколько дней до отправки нового маршевого батальона или другой воинской части на фронт придирки со стороны офицеров вдруг прекращались. Во время солдатских встреч за кружкой пива даже самые жестокие живодеры, особенно те из них, кто не относился к постоянному составу служащих казарм, а должны были отправляться на фронт с очередным маршевым батальоном, стремились как-то приглушить у подчиненных взрывы накипевшего гнева.

Как уже говорилось, мне благодаря моим друзьям из штабной канцелярии, обладавшим немалым опытом фронтовой и этапной службы, удалось избежать немало неприятностей. Когда однажды мне явно грозила отправка на фронт с очередным эшелоном, я в самый последний момент был отправлен с оформленными задним числом документами на курсы шоферов грузового автотранспорта. Поскольку я уже в свою бытность в Варшаве получил на курсах профессиональных водителей права водителя легкового автомобиля - воскресных курсов для шоферов-любителей тогда не было, мне не составило большого труда получить военные права водителя грузовика. Кто знает, думал я, может быть, и это мне пригодится. Между прочим, в то время не имелось курсов для радистов, а я по разным причинам очень хотел тогда научиться этому делу.

Но вот наступил наконец день, когда мне стало ясно, что от отправки на фронт мне не уйти. Но очень хотелось как можно больше оттянуть этот день. Ведь война, казалось, шла к своему логическому концу.

В начале осени 1943 года Шойх дал мне понять, что продлить мое пребывание во Франкфурте-на-Одере он, видимо, больше не сможет. Росло число приказов отправлять на фронт всех, кто мог еще держаться на ногах, и эти приказы становились все более грозными. Правда, сказал он, поскольку я понимаю по-русски, я мог бы быть направлен в Берлин для учебы на очередных курсах переводчиков. Наконец, ему известно, заметил он, что эти курсы рассчитаны на 3 - 5 месяцев. Может быть, к тому времени война уже кончится.

Я сразу же согласился. У меня существовало твердое намерение: оказавшись на Восточном фронте, при первой же возможности перейти на сторону Красной Армии. И если мне суждено остаться в живых, то связанное с курсами военных переводчиков обогащение знаний русского языка мне очень бы пригодилось.

Рота переводчиков в Берлине

Рота переводчиков расположилась в старой народной школе в берлинском районе Моабит. Поскольку квартира у меня была в Рансдорфе, мне удалось провести многие воскресные дни - некоторые из них вместе с семьей - на берегу чудной реки Шпрее, более-менее в стороне от городских районов, бывших главными целями воздушных налетов. Началась обычная подготовка, которая большей частью проводилась в пригороде Берлина Вульхайде: стрельба и ознакомление с вооружением, несколько часов военного перевода с русского. Предполагалось, что все участники курсов уже в основном знали русский язык. Сдавая нечто вроде приемных экзаменов, я должен был перевести на немецкий язык русский текст. Я сделал это без особых трудностей. Переводить с немецкого на русский было бы для меня намного труднее. Но этого от меня не потребовали.

Круг участников курсов переводчиков был чрезвычайно пестрым. Здесь были и немолодые уже русские эмигранты, "переселенцы" из Прибалтики, владевшие русским, как своим родным языком, несколько очень молодых немцев из Поволжья, попавших сюда явно из лагерей для военнопленных, и двое или трое коренных "имперских немцев" вроде меня, по тем или иным причинам владевших с грехом пополам русским языком.

На курсах прежде всего изучались азы русской военной лексики, самые начала военной терминологии, а также великое множество военных, политических и технических сокращений. Важнейшим учебным материалом являлась объемистая брошюра, содержавшая несколько тысяч подобных сокращений. В роте переводчиков, включая инструкторов и учителей, никто не знал даже приблизительно всю эту уйму сокращений.

Состав инструкторов и учителей был столь же пестрым, как и слушателей. Среди них встречались профессионально образованные люди, которые честно стремились передать нам все свои знания, начиная от строевой подготовки и кончая изучением материальной части, от пистолета до автомата. Имелись и лекторы, которые освещали, например, такие вопросы, как "техника допроса военнопленных". Лектором по этому "предмету" был во время занятий моего курса немолодой уже кавалерист, происходивший, судя по всему, из среды контрреволюционной эмиграции. Ярко выраженный фашистский бандит. В своих лекциях он концентрировал внимание на том, как можно вынудить заговорить военнопленных, которые явно не хотели давать показания. Его рекомендации на сей счет сводились к "ударам кулаком в морду", наказанию голодом и "имитации расправы".

Поскольку вскоре я уже не мог выдерживать таких "рекомендаций", я задал ему совершенно наивный вопрос, сославшись при этом на опыт своей гражданской работы в МИД германского рейха: разве имперское правительство отказалось от соблюдения международных конвенций об обращении с военнопленными, и если да, то когда. Мне было бы очень неловко, если я как-то упустил факт денонсации или объявления недействительными международных соглашений. Подобная невнимательность с моей стороны затронула бы, так сказать, мою профессиональную честь.

Этот наивный вопрос совсем сбил с толку контрреволюционного "специалиста" по обращению с советскими военнопленными. Он с явным раздражением заявил, что ему еще никогда не задавали столь глупых вопросов. В этой войне обычные международные правовые нормы в расчет-де не принимаются. Тогда я спросил его, где записано, что от переводчиков не требуется соблюдение норм международного права? И что я должен отвечать, если вдруг окажусь перед немецким трибуналом за жестокое, в нарушение международного права, обращение с военнопленными? Мне хотелось бы, сказал я, получить квалифицированное разъяснение, не совершу ли я наказуемое по немецкому законодательству действие, пойдя на рекомендованное мне здесь истязательство военнопленных.

Разумеется, такими вопросами я совершенно испортил свои отношения с этим инструктором. Он так же хорошо, как и я, знал: никто из его начальников не подтвердит ему, что он обязан и имеет право давать своим курсантам в роте переводчиков совет нарушать международные соглашения об обращении с военнопленными. С другой стороны, - и я, конечно, отлично понимал это, давая подобные рекомендации, он нисколько не выходил за рамки распространенной в нацистской Германии практики считать нарушение международных договоров само собой разумеющимся делом. В дальнейшем он стал несколько осторожнее формулировать свои рекомендации. Но по реакции руководства курсами я заметил, что мое выступление вызвало недовольство. Реакция слушателей была неоднозначной. Вначале никто не отваживался беседовать со мной. Потом то один, то другой говорил мне - но лишь когда никого не было поблизости, - что он разделяет мое мнение.

Под бомбовым ковром

Через восемь - десять дней после начала сборов, вечером, была объявлена воздушная тревога. В соответствии с установленным порядком примерно каждый второй из нашей роты был включен в состав групп борьбы с пожарами, куда следовало являться по сигналу воздушной тревоги. Остальным надлежало немедленно укрыться в определенных для них бомбоубежищах, расположенных в соседних домах, где жили рабочие, и быть там наготове на случай любой необходимости.

Я находился среди тех, кому предписывалось идти в бомбоубежище. Придя туда, я устроился на лавке у стены подвала и задремал. Проснулся я, услышав разговор о том, что в небе уже развешаны "елки" и что на этот раз нам, видимо, здорово достанется.

И вот нас начали накрывать бомбовым ковром. Тяжелые фугасные бомбы падали так часто, что их взрывы слились в сплошной гул и грохот. Глухие разрывы падавших где-то рядом крупных фугасок сотрясали каменную стену, о которую я опирался спиной, она качалась и дрожала так, что, казалось, каменный дом, под которым мы прятались, вот-вот рухнет на нас. А когда старший по бомбоубежищу объявил, что все вокруг наверху охвачено огнем, я не смог больше выдержать в подвале, который, казалось, грозил стать нашей общей могилой. Я выбрался наверх, намереваясь помочь тушить пожар. Подстерегавшие наверху опасности - самолеты союзников, судя по всему, уже отбомбились и удалялись от города - показались мне более терпимыми, чем беспомощное ожидание конца в напоминавшем склеп помещении.

Когда я выбрался наверх, все кругом, действительно, было охвачено огнем, в том числе и наша превращенная в казарму старая народная школа. Рушились дома. Улицы были усеяны развалинами и щебнем. О тушении пожара не приходилось и думать - с чего начинать и чем кончать? Я никому не был нужен. И я пошел вдоль широкой улицы, посредине которой вроде бы можно было чувствовать себя в относительной безопасности от рушившихся домов, падавших обломков крыш и камней.

Памятуя о наставлениях на занятиях по противопожарной безопасности, я натянул на голову и плечи мокрое одеяло, и хорошо сделал. Из бушевавших то здесь, то там на этом огромном пожарище гигантских костров вдруг неожиданно выбивались огромные языки пламени, охватывая со всех сторон людей, находившихся на середине улицы. Нескольких людей, выбегавших из горящих домов, мне удалось спасти, заставив их лечь на асфальт и укрыв их головы моим мокрым одеялом. Языки пламени быстро исчезли, но они в любой момент могли вновь появиться там, где их совсем не ждали. Эти короткие паузы надо было использовать, чтобы быстрее выбраться на какое-нибудь более открытое место.

На одной из находившихся поблизости фабрик взорвался склад металлических баллонов с углекислотой, что еще больше усилило общий хаос. На улицах лежали убитые и раненые. Вместе с несколькими солдатами и другими добровольными помощниками мы в первую очередь постарались оттащить их на более безопасное место. К рассвету пожары и огненные смерчи немного ослабли. Курсантам из роты переводчиков было объявлено, что им следует собраться на небольшой площади вблизи дотла сгоревшей народной школы.

Там нас проверили, организовали поиски пропавших. Те из курсантов, кто, вроде меня, имел в Берлине квартиру, получили трехдневный отпуск, после которого им было приказано явиться в лицей в районе Шёнеберг.

Три дня отпуска - это неплохо. Но так как я оставил ключ от квартиры у дядюшки, который в тот час наверняка уже был в пути, направляясь к своему меховому магазину на площади Лютцовплац, я решил пойти туда, а по дороге посмотреть на разрушенный бомбами Берлин. Придя на Лютцовплац, я увидел, что в ту же ночь сгорел и четырех- или пятиэтажный дом, в котором размещался меховой магазин.

Когда я шел через городские кварталы, превратившиеся в усеянные грудами развалин пустыри, меня несколько раз останавливали для проверки документов военные патрули. Они явно охотились за дезертирами или за вырвавшимися в ночном хаосе на свободу заключенными.

Может быть, среди них имелись и коммунисты. Я был лишен возможности помочь им, но при каждой проверке документов стремился как можно дольше задержать патруль. У меня была оформленная по всем правилам увольнительная записка и другие не вызывавшие никаких подозрений документы. Я подолгу, со всеми подробностями рассказывал о событиях минувшей ночи, о бомбежке, о сгоревшей казарме, многочисленных жертвах среди гражданского населения, выражал беспокойство по поводу того, уцелела ли моя квартира, и обычно спрашивал солдат: "А вы сами откуда? У вас, наверное, ведь тоже была бомбежка?" Мой рассказ обычно выслушивался с большим интересом, но когда я начинал задавать эти вопросы, командир обычно прерывал беседу, и патруль двигался дальше.

После ночного кошмара в Моабите я с огромным наслаждением провел три свободных дня в мирной пригородной тиши Рансдорфа. Потом я отправился в район Шёнеберг, где находилась моя рота переводчиков. О нормальной учебе там поначалу нечего было и думать: мы привозили, разгружали и расставляли мебель, оборудовали комнаты для занятий и спальные помещения, меняли сгоревшую экипировку. На все это ушла почти неделя, и лишь тогда служба и занятия пошли своим чередом.

Беседа с Хильгером

Во время учебы в роте переводчиков в Берлине я как-то раз ненадолго зашел в отдел торговой политики министерства иностранных дел. Из беседы с кадровиками я не узнал ничего нового. Разговор с моим бывшим начальником в московском посольстве советником Хильгером побудил меня лишь к максимальной осторожности. Состоявшаяся в маленьком министерском кафе на Мауэрштрассе встреча с всегда хорошо осведомленным, но очень громогласным ван Шерпенбергом была весьма продуктивной, но явилась истинным испытанием для моих нервов. Беседуя с ним, я все время думал о том, что нас внимательно слушали некоторые находившиеся поблизости незнакомые мне люди. Мое обмундирование, которое даже в тех условиях выглядело чрезвычайно заношенным - не питавший ко мне особого расположения каптенармус выдал мне необъятные галифе с огромной заплатой сзади, - далеко не первой свежести орденская ленточка в петлице моего френча придавали мне вид фронтовика, только что выбравшегося из окопа. Я уже знал, что такой вид идет на пользу моей безопасности. Но громкость, с которой ван Шерпенберг высказывал в нашей беседе в этом маленьком кафетерии свое весьма импонировавшее мне мнение о том, что война давно проиграна, и убедительно говорил, что необходимо как можно скорее покончить с нацистским режимом, вызывала у меня тревогу.

У Хильгера было подавленное настроение, соответствовавшее военной обстановке. Он поздравил меня с моей военной формой.

Я перевел беседу на военную обстановку, вспомнил в разговоре о его, Хильгера, Шуленбурга и Кёстринга предостережении против вступления в войну с Советским Союзом. Неужели в руководящих кругах Германии все еще не понимают, какая непоправимая ошибка совершена неспровоцированным военным нападением на Советский Союз? Ведь исход Сталинградской битвы и то, что последовало потом, прежде всего поражение на Курской дуге, - все это, собственно, должно открыть глаза каждому наделенному разумом немцу. Ведь в нашу окончательную победу теперь могут верить только безнадежные глупцы или совершенно отчаявшиеся, лишенные совести люди, готовые ради своих бредовых идей разрушить германское государство. И я с озабоченностью спросил Хильгера, что, по его мнению, следует делать "нашему брату", если русские действительно подойдут к Берлину. Хильгер ответил, что он разделяет мое мнение относительно исхода войны. От обсуждения вопроса, что же тогда следует делать "нашему брату", он уклонился.