В заключение Хильгер дал мне прочесть выдержки из протокола допроса попавшего в немецкий плен раненого сына Сталина, который являлся офицером Красной Армии, а до армии - инженером.
Когда сына Сталина спросили, кто, по его мнению, одержит победу в этой войне, он не оставил ни малейшего сомнения в своем твердом убеждении, что победителем будет Советский Союз. Судя по всему, нацистское руководство намеревалось использовать сына Сталина в своей пропаганде против Советского Союза. Но из этого ничего не получилось, так как сын Сталина до конца непоколебимо верил в победу народов СССР над гитлеровской Германией. Он был убит в концлагере Заксенхаузен.
Мы расстались с Хильгером друзьями, он взял с меня обещание еще раз заглянуть к нему.
В "КАЗАЦКОМ" БАТАЛЬОНЕ
У "АТЛАНТИЧЕСКОГО ВАЛА"
В январе - феврале 1944 года курсы переводчиков с русского языка были завершены. Я ждал направления на Восточный фронт, где намеревался, как только представится возможность, перейти на другую сторону баррикады, на сторону правды.
Но мне пришлось ехать не на восток, а на запад. Первым местом моего назначения был, согласно предписанию, Париж, где располагались фронтовые командные центры. Оттуда, было сказано мне, меня направят дальше. В краткой беседе-напутствии мне сообщили лишь о том, что я направляюсь в качестве переводчика в "казацкий" батальон. Но что представлял собой находившийся в распоряжении фронтового командования в Париже "казацкий" батальон, я не имел никакого понятия.
У Бискайского залива
Это назначение являлось для меня поездкой в неизвестное. В штабе фронта в Париже мне вручили новое предписание и выдали походный паек, приказав направиться в Бордо, откуда я выехал в населенный пункт неподалеку от Бискайского залива.
То был небольшой курортный городок с чудесным пляжем, множеством небольших пансионатов и всего лишь несколькими крупными постройками. Многие домики выглядели так, будто здесь совсем недавно шли тяжелые бои.
Когда я явился в штаб "казацкого" батальона, меня встретили там приветственными возгласами. "Ну наконец-то вы прибыли, - сказал обрадованно командир. - Вот уже месяц, как наш переводчик выбыл из строя по болезни, и вряд ли скоро вернется. А без него мы не можем толком понять наших людей. Вот как раз сегодня возникли довольно серьезные проблемы с некоторыми строптивыми парнями, которые явно хватили лишнего. Так что вы прибыли как раз вовремя. Идите-ка вы сразу же вместе с фельдфебелем в пивную и узнайте, что там случилось. Добейтесь, чтобы все разошлись по своим местам. А завтра утром мы посмотрим, что делать. Фельдфебель также покажет вам ваше жилье".
В пивной оказалось, что один из "казацких" унтер-офицеров потерял контроль над собой. Он явно был пьян и грозился старшим по званию и своим подчиненным пустить в ход оружие. Ничего страшного пока еще не случилось. Когда он увидел меня - нового, незнакомого ему человека, он сразу же навел свой пистолет и на меня. Но когда я стал увещевать его по-русски, уговаривая отдать мне пистолет и идти спать - ведь мы обо всем можем спокойно договориться завтра, - он действительно присмирел и отдал свой пистолет. Но мне так и не удалось выяснить причину его агрессивного поведения. Может быть, подумал я, на следующий день, когда он проспится, с ним можно будет нормально поговорить.
Я доложил командиру батальона о том, что обстановка разрядилась. Выслушав, он сказал, что ему страшно надоело возиться с этими людьми; он уже звонил в Бордо и договорился о том, что упомянутый унтер-офицер и еще двое "казаков", которые в последнее время также допускали подобные выходки, будут откомандированы из батальона и отправлены в лагерь. Там их быстро приведут в чувство. Унтер-офицер, заметил он, собственно, неплохой человек; он "хорошо зарекомендовал себя" в Белоруссии в борьбе с партизанами. Он и его команда всегда отличались высокими показателями "отстрела". Но всему есть предел. Необходимо, заявил командир, наказать их в пример другим.
Меня поселили в небольшом домике недалеко от пляжа. Некоторые соседние дома выглядели удивительно странно, как будто их кто-то разорил. Но когда я спросил сопровождавшего меня солдата, происходили ли здесь боевые действия, он рассмеялся и ответил, что здесь еще ни разу не стреляли. Но так как тут иногда бывает чертовски холодно, то единственным топливом для обогрева воинской части являются эти домики. Вот их и растаскивают на дрова.
Постепенно я начал понимать, что представлял собой этот "казацкий" батальон нацистского вермахта, расквартированный у Бискайского залива на юге Франции.
Тяжелые и невосполнимые потери на Восточном фронте вынудили нацистское руководство вывести из состава находившихся во Франции оккупационных войск наиболее боеспособные части и перебросить их на Восточный фронт. Высадка западных держав во Франции пока всерьез не ожидалась. Многие ответственные лица в фашистской Германии считали, что англичане, а также и американцы все еще не оправились от потрясения в результате разгрома в Дюнкерке. По мнению нацистского руководства, блефа о якобы неприступном, а в действительности существовавшем лишь на отдельных участках "атлантическом вале" будет вполне достаточно, чтобы удержать западные державы от крупной попытки высадиться на западном побережье Франции. Ведь, действительно, второй фронт в Европе все не открывался.
Чтобы сокращение военных сил на Западе не слишком бросалось в глаза, на Атлантическое побережье перебрасывались сильно потрепанные на Восточном фронте, утратившие боеспособность части. Среди них находились и подразделения так называемой власовской армии. Командование данным чрезвычайно пестрым по составу соединением было сосредоточено в руках уже неоднократно упоминавшегося мной генерала Кёстринга.
Поскольку эти войска считались, и не без основания, ненадежными для нацистской Германии, каждому такому полку, предусмотренному для пополнения дивизий нацистского вермахта, придавался в период, когда меня направили переводчиком в часть у Бискайского залива, так называемый "казацкий" батальон. Все специальные подразделения этих войск, в особенности артиллерийские, минометные части, подразделения связи, были полностью укомплектованы немцами. Также из немцев, за исключением некоторых вспомогательных служб, состоял штаб "казацкого" батальона. "Казацкие" лейтенанты, командовавшие пехотными ротами, подчинялись состоявшему из немцев штабу батальона и не имели права принимать каких-либо самостоятельных решений.
Таким образом, в моем "казацком" батальоне казаков не было; да, собственно, он и не являлся батальоном в обычном смысле слова. Потребовалось немало времени, пока мне удалось путем многочисленных личных бесед с так называемыми "казаками" и людьми из немецкого состава получить представление о структуре, подчиненности составных частей, персональном составе и политической физиономии этого странного сборища людей.
"Казаки" состояли из различных элементов. Там были и остатки настоящих бандитских отрядов, созданных из контрреволюционных элементов во временно оккупированных нацистскими агрессорами областях Советского Союза. Оказавшись во Франции, многие из этих преступников все еще похвалялись своими "заслугами" в борьбе с партизанами, в насилиях и надругательствах над населением, а нередко и в его уничтожении.
Когда в результате Сталинградской битвы на Восточном фронте произошел великий перелом, а после сражения на Курской дуге в 1943 году началось быстрое изгнание немецких оккупантов с советской земли, стали "ненадежными" и части, которые раньше с готовностью шли на самые гнусные дела. Их нельзя было использовать против победоносной Красной Армии. Они боялись ее, как чумы. На их совести было столь много преступлений, что рассчитывать на пощаду они не могли. Они всегда находились среди первых, кто разбегался, когда возникала опасность. И вот нацистское руководство направило их во Францию, на укрепление "атлантического вала".
Перемещение на побережье Ла-Манша
Примерно в марте 1944 года "казацкий" батальон был внезапно переведен на побережье Ла-Манша.
Лишь в ходе перемещения "казацкого" батальона на совершенно незнакомое мне место я заметил, что, кроме двух штабных легковых автомобилей, во всей части не имелось автотранспорта. Были лишь конные упряжки. Тягловой силой этого моторизованного батальона служили неприхотливые и необычайно выносливые маленькие лошадки. Взглянув на них и на крестьянские повозки, в которые их запрягали, можно было сразу же сказать, где они были украдены нацистским вермахтом. Тяжелый взвод, имевший на вооружении несколько минометов и станковых пулеметов, тоже располагал лишь такими конными повозками. Когда мы прибыли на вокзал, там шла погрузка частей танкового соединения. Сидевшие на своих машинах солдаты вдоволь позабавились над нашим "боевым батальоном".
Два британских или американских самолета-разведчика, круживших на бреющем полете над товарной станцией, где грузился наш эшелон, обстреляли нас из пулеметов. Средств противовоздушной обороны мы не имели. Когда разведчики улетели, были подсчитаны потери и ущерб. "Казацкий" батальон потерял лошадь, двое солдат было ранено.
Погрузились мы лишь поздно вечером. От штабного писаря я узнал, что путь наш лежал к устью Соммы, на побережье пролива Ла-Манш. Эти сведения подтвердились. На дорогу ушло почти три дня, и вот мы разгрузились в Абвиле. Совершив небольшой марш - не более 20 - 25 километров, - мы прибыли в Кротуа.
Спустя несколько дней мне стала понятна причина переброски "казацкого" батальона с побережья Бискайского залива к устью Соммы. Нацистское руководство ожидало теперь высадки войск западных держав - если такая попытка будет предпринята - на самом узком месте пролива, отделяющего британские острова от Европейского континента, - у Дувра. Здесь также находились единственные более-менее серьезные укрепления "атлантического вала" и велась некоторая подготовка к обороне на случай вторжения. Устье Соммы, где находился городок Кротуа, было расположено на самом южном краю этого района, который считался особенно угрожаемым. Однако для проведения сколько-нибудь серьезных фортификационных работ не имелось уже ни сил, ни возможностей.
И вот вскоре после своего прибытия и размещения в Кротуа "казацкий" батальон получил приказ приступить к сооружению в системе "атлантического вала" препятствий для высадки воздушных десантов американских и британских сил вторжения. В этих целях две роты "казацкого" батальона каждодневно ранним утром отправлялись за 10 - 15 километров в лес, валили там огромные буки, обрубали на месте сучья, распиливали бревна на 5 - 6-метровые куски, которые заострялись с обоих концов, и вечером, возвращаясь в свое расположение, разгружали их в нескольких стах метрах от поселка. Другим рабочим командам было поручено рыть, разумеется лопатами, на просторных полях и выгонах на точно определенном удалении друг от друга ямы определенной глубины и вкапывать в них упомянутые куски буковых стволов. Затем заостренные верхние концы кусков бревен опутывались и связывались друг с другом колючей проволокой.
Результатом этого изнурительного и бессмысленного в военном отношении труда явилось, с одной стороны, то, что через два месяца были вырублены целые буковые леса, с другой стороны - вся местность оказалась обезображенной проходившей в 800 - 1000 метрах от побережья полосой деревянных надолбов шириной до 100 - 150 метров. Немецкие солдаты непочтительно называли такое противодесантное псевдопрепятствие "спаржей Роммеля". Этот вид "атлантического вала", сооруженного с целью воспрепятствовать вторжению огромной военной машины западных держав, служил как для его строителей, так и для сторонних наблюдателей предметом бесконечных острот по поводу "чудо-оружия" фашистской Германии и беспощадных издевок над ним.
Не стану утверждать, что в Кротуа у меня было много дел. Я чувствовал себя, так сказать, участником антифашистской борьбы, вынужденным уйти от преследований, надев униформу солдата нацистского вермахта, ибо другой возможности скрыться не существовало. У меня не имелось никакой связи, я был отрезан. Оказавшись в подобной обстановке, я предпринял осторожную попытку создать среди окружавших меня людей какую-то базу для более активного участия в борьбе против гитлеровского режима.
Командир взвода и унтер-офицер из "казаков" немного понимали по-немецки. Многие усвоили основы нашего языка еще в школе. И даже те, у кого мало что осталось в памяти от уроков немецкого языка, все же знали элементарные правила грамматики. К этому со временем добавилось кое-что в результате общения с немцами. Мои услуги переводчика требовались чаще всего тогда, когда возникала необходимость более-менее точно передать содержание приказов и распоряжений или помочь на изредка проводившихся совещаниях и беседах избежать языковых недоразумений.
В мою обязанность входил также контроль поступавших и отправлявшихся личных писем на русском языке. Я не задерживал ни одного письма, стараясь добыть из писем сведения о том, с кем из людей стоило бы сойтись поближе. Некоторые из бывших военнопленных, носивших теперь военную форму вермахта, вели переписку с угнанными в Германию "иностранными рабочими", "иностранными работницами" или с людьми, служившими в других частях вермахта. Переписка с жившими в Советском Союзе родными и близкими не велась.
Отправлявшиеся письма следовало сдавать в незапечатанных конвертах в штаб батальона. Я быстро пробегал письмо и ставил на нем контрольную пометку. Все получаемые письма также имели одну или несколько пометок. Таким образом, было ясно, что в письмах не содержалось ничего такого, что могло бы таить опасность для отправителя или для получателя. Но я все же мог получить более полное представление о том или ином отправителе или получателе письма.
В политическом плане мой интерес был обращен на две вещи. Прежде всего, я стремился поддерживать и укреплять отношения с командиром роты в "казацком батальоне". При действенной поддержке с его стороны и со стороны его друзей я рассчитывал создать из имевшихся в этой части неплохих людей революционную вооруженную группу.
Антифашист из Вены
Кроме того, вскоре после нашего перевода на побережье Ла-Манша я подружился с командиром взвода тяжелого оружия. Он привлек мое внимание своим венским произношением. Откуда-то он слышал, что я провел несколько лет в Москве. Инициатива в установлении между нами более тесного контакта исходила от него. Однажды после совещания в штабе батальона он спросил, не хотел бы я совершить с ним небольшую прогулку по пляжу.
Только что начался отлив, и мы двинулись вслед за убывавшей водой. Командир взвода из Вены - он был фельдфебелем - задал мне много вопросов, в том числе удивительно квалифицированных, о Москве и о Советском Союзе, о жизни в Москве и т.д. На все его вопросы я ответил с готовностью, но с представлявшейся мне необходимой осторожностью. Я отвечал ему с позиций, так сказать, знающего свое дело непредвзятого специалиста-экономиста, однако уже в нашей первой беседе дал понять, что считаю эту войну против Советского Союза несчастьем для Германии.
Когда на следующий день начался отлив, он снова пригласил меня прогуляться. Снова начались вопросы, на сей раз о военной силе Советского Союза и Красной Армии. Мои ответы побудили его наконец задать, так сказать, провокационный вопрос: когда же, по моему мнению. Советский Союз капитулирует? Поскольку мы оба каждую ночь слушали радиопередачи с Востока и с Запада и знали, как складывалась обстановка на Восточном фронте, я спросил его, откуда он столь хорошо, как я вижу, знает Советский Союз и как он получил свое политическое образование. Тогда он решился рассказать мне кое-что о своем политическом прошлом.
Я узнал, что он являлся выходцем из рядов австрийской социал-демократии, которая всегда была левее немецкой социал-демократии. В 1934 году он участвовал в февральских боях австрийских рабочих. Его всегда интересовали Советский Союз и его развитие. Все солдаты его взвода тяжелого оружия - австрийцы, и на них можно целиком и полностью положиться. И их перевод в этот "казацкий" батальон во Францию явно обусловлен тем, что их считают не совсем политически благонадежными с точки зрения "третьего рейха" людьми.
Я поблагодарил его за доверие и высказал ему свое мнение о силе Красной Армии и о том, чем кончится война. Затем я предложил ему встречаться почаще и обмениваться мнениями об обстановке, которая может быстро и радикально измениться в случае высадки войск западных держав.
Постепенно мы сблизились. Мне удалось убедить его в том, что не все наши "казаки" - закоренелые преступники, что среди них имеется немало людей, которым пришлось одеть форму солдат фашистской армии лишь в результате бесчеловечного обращения и голода. И мы поступили бы неправильно, если бы поставили их на одну доску с контрреволюционерами. Нам, сказал я, следовало бы попытаться завоевать доверие этих людей.
За единство всех противников Гитлера
Во время несения караульной службы и ночных телефонных дежурств в Кротуа я регулярно слушал передачи Московского радио и все больше интересовался всем, что имело отношение к созданию и деятельности Национального комитета "Свободная Германия". Исходя из решений конференций в Брюсселе и Берне, КПГ выдвинула на передний план задачу объединить в рядах антифашистского фронта по возможности всех противников фашизма и войны. Эта задача была поставлена перед созданным в июле 1943 года в Советском Союзе Национальным комитетом "Свободная Германия". В его состав входили представители самых различных классов, слоев и групп населения Германии, которые имелись в лагерях военнопленных в Советском Союзе. От КПГ в комитет входили Вильгельм Пик, Вальтер Ульбрихт, Вильгельм Флорин и другие. Президентом Национального комитета являлся Эрих Вайнерт.
В сентябре 1943 года был образован Союз немецких офицеров, который присоединился к программе движения "Свободная Германия". Членами союза были известные офицеры германского вермахта, находившиеся в советском плену. Они обратились ко всем немецким солдатам и офицерам, ко всему немецкому народу с призывом, в котором клеймили позором разбойничью политику Гитлера и указывали на безнадежность военного положения Германии. Эти патриотически настроенные офицеры призывали солдат и немецкий народ прекратить войну и бороться за мирное и демократическое будущее Германии.
Деятельность и призывы Национального комитета "Свободная Германия" и Союза немецких офицеров вызывали большой интерес и пристальное внимание также в частях, расположенных в районах так называемого "атлантического вала". Они подрывали действенность пропаганды обреченного уже нацистского режима, которая пыталась внушить немцам, что, если дело дойдет до военного поражения "третьего рейха", оно приведет к гибели Германии и всего немецкого народа. Поэтому-де лучше погибнуть в борьбе. И поскольку именно офицеры и солдаты вермахта хорошо знали, какой ущерб нанесен от имени Германии подвергшимся нападению государствам и народам, прежде всего Советскому Союзу и Польше, многие все еще верили этой пропаганде фашистских заправил.
Деятельность Национального комитета "Свободная Германия" и Союза немецких офицеров открывала теперь патриотическим силам в рядах вермахта и за его пределами перспективу, которая, несомненно, была приемлема также и для антигитлеровской коалиции, прежде всего для одерживавшего победу за победой Советского Союза. Теперь осталось сделать всего лишь небольшой шаг до осуществления лозунга "Сохраняйте свою жизнь для ваших семей и для строительства миролюбивой Германии". Но сделать следующий шаг - включиться в активную борьбу против фашизма - было чрезвычайно трудно. Ведь надлежало учитывать все возможные последствия такого шага, а для этого требовались мужество и твердая убежденность.
Перед высадкой союзников
Мы с нетерпением ожидали начала высадки войск западных держав. В просторной штабной канцелярии батальона, где ночью отдыхали караульные и находились дежурные унтер-офицер и офицер, имелся неплохой радиоприемник с хорошим коротковолновым диапазоном. Английские радиостанции, которые передавали для немецких солдат умело составленные программы, состоящие из музыки, известий, снова музыки, за которой следовал короткий комментарий, были, пожалуй, самыми популярными в большинстве караульных помещений германского вермахта, где их с интересом слушали во время долгих ночных дежурств. Эти передачи принимались самыми простыми радиоприемниками. А передачи из Берлина, напротив, принимать было труднее. Москву наш радиоприемник вообще не принимал. Под предлогом необходимости обеспечить надежный прием передач "имперских" радиостанций мы получили разрешение соорудить хорошую, высокую антенну. С ее помощью нам удавалось почти ежедневно слушать на коротких волнах передачи из Москвы на немецком и русском языках.
В отношении некоторых людей из штаба, которых я считал неисправимыми фашистами, я проявлял большую осторожность, воздерживаясь в их присутствии от слушания интересовавших меня радиопередач. В дальнейшем, когда наступало время передачи последних известий из Москвы и Лондона, мы старались отправлять их в патрульный обход. Но когда мы однажды ночью застали их слушающими "вражескую передачу" из Лондона, мы отказались от некоторых мер предосторожности. Тем не менее все - и нацисты, и их противники - были едины в том, что у радиоприемника всегда должен сидеть сведущий человек, чтобы в случае внезапного появления дежурного офицера молниеносно переключить его на берлинскую волну.
В утренние часы я предпочитал слушать московские последние известия на русском языке. В это время в помещении дежурного почти все спали. Никто более не проявлял интереса к громкой танцевальной музыке из Лондона; таким образом, я обычно мог спокойно настроить приемник на московскую радиостанцию и, приглушив громкость, прослушать ее передачу.
В конце апреля 1944 года воздушное пространство над Кротуа неприятно оживилось. Теперь, прогуливаясь по пляжу, мы каждую минуту могли быть обстреляны из пулеметов. Когда я как-то в нескольких километрах севернее Кротуа занимался осмотром немногих расположенных там проволочных заграждений, в небе неожиданно появилась цепь бомбардировщиков, состоявшая примерно из 20 самолетов, которые сбросили свой груз на берег совсем рядом со мной. Я укрылся в небольшом окопе в каких-нибудь 100 метрах от этого места. Отбомбившись, самолеты улетели. Когда я приблизился к месту бомбежки, чтобы узнать, не пострадал ли там кто-нибудь, появилась вторая волна самолетов, летевших на бреющем полете. Едва я укрылся в одной из свежих воронок, как вновь начали рваться бомбы, теперь примерно в 100 метрах от берега, там, где я только что находился. Ожидая третьего налета, я какое-то время сидел в воронке, которая постепенно наполнялась водой. Но больше налетов не было. Каких-либо немецких самолетов или зенитного огня с нашей стороны не наблюдалось. Немногие все еще имевшиеся силы явно были крайне необходимы на Востоке.
Открытие второго фронта
Все говорило о том, что назревают крупные события. Над слишком незначительным для крупных операций Кротуа в глубь страны с оглушительным гулом каждодневно волнами пролетали многочисленные соединения бомбардировщиков из Англии. Как я узнал, их главными целями были важные железнодорожные узлы и мосты.
Они стали также наведываться каждый день и каждую ночь во все сколько-нибудь значительные морские порты на побережье Ла-Манша. Во время ночных дежурств телефонисты регулярно обменивались информацией о том, что произошло в их районах.
В начале июня во всех важных частях, расположенных в районах "атлантического вала", была объявлена тревога. Теперь мы каждый день и каждый час ожидали открытия второго фронта в Европе.
Высадка войск западных держав в Европе сперва намечалась на начало мая 1944 года. Сосредоточение войск, кораблей, военной техники и средств тылового обеспечения в основном было завершено. Но приказ о начале операции все не отдавался.
Для осуществления вторжения США послали в Великобританию более полутора миллионов солдат и офицеров. В непрерывных бомбардировках немецких городов и других целей в Германии и в оккупированных Германией странах уже участвовало несколько тысяч американских самолетов. Обычно днем бомбовые удары наносили американцы, а ночью - англичане. Предназначенные для высадки во Франции силы Великобритании насчитывали 650 тысяч человек. К этому следовало добавить воинские соединения и части, сформированные из канадцев, французов, чехословаков и поляков. Намеченные для вторжения британские и американские дивизии были оснащены новейшей военной техникой.
Наконец высадка была назначена на утро 5 июня. Но из-за плохой погоды этот срок был, хотя и на один день, перенесен еще раз. В ночь на 6 июня операция началась. Сначала в Нормандии неподалеку от побережья были выброшены три воздушно-десантные дивизии союзников. Две американские воздушно-десантные дивизии предприняли попытку отрезать полуостров Котантен и заняли шоссейную дорогу Валонь - Карантан. 6-ю британскую воздушно-десантную дивизию направили для высадки к высотам севернее Кана, однако она не смогла десантироваться точно. Но затем она все же захватила переправы через реку Орн и через канал, ведущий к морскому побережью. Утром 6 июня высадились две британские и канадская пехотные дивизии, заняв почти весь участок побережья от устья Орн до небольшого городка Арроманш. Западнее от него высадились две американские пехотные дивизии. Союзные войска создали три плацдарма, самый крупный из них - на полуострове Котантен. В результате союзникам удалось захватить небольшую часть побережья Нормандии. Но в их руках пока еще не было естественного порта. Поэтому снабжение высадившихся войск в первое время сильно зависело от погоды.
После почти одновременной высадки восьми дивизий Верховное командование союзников рассчитывало высаживать в Нормандии по две дивизии ежедневно. Но море было слишком неспокойным. Имелись также трудности с подвозом боеприпасов. Верховное командование союзников уже подумывало об отходе с плацдармов в Нормандии, если германо-фашистские войска вздумают предпринять крупную контратаку.
Но такой контратаки не последовало. Сопротивление вторжению войск союзников оказалось слабым, лишь местами предпринимались отдельные разрозненные действия. Везде, где союзные войска действовали активно, они встречали лишь незначительный отпор. Фашистское командование ожидало высадки в самом узком месте пролива, где и провело некоторые оборонительные приготовления.
"Атлантический вал" во многих местах был примерно такого же качества, как и на участке побережья у Кротуа: немного проволочных заграждений, немного "спаржи Роммеля" - деревянных надолбов да несколько разбросанных местами в дюнах полуразрушившихся окопных сооружений, в которых находились третьесортные по своему военному значению части.
О нашем "казацком" батальоне не приходится и говорить. Его вооружение по сравнению со сверхсовременным по условиям того времени оснащением союзнических армий выглядело как заряжавшиеся с дула орудия времен Фридриха Великого рядом с современными скорострельными пушками и пулеметами.
Во время своего вынужденного и к тому же не имевшего никакого значения участия в так называемой битве в Нормандии я не видел ни одного воздушного боя между немецкими и британскими или американскими самолетами. Полное господство в воздухе союзников являлось постоянным. Их явное превосходство никогда не вызывало сомнений.
Начальные трудности высадившихся в Нормандии вооруженных сил были быстро преодолены. На побережье Франции ежедневно потоком поступали войска, оружие и другое снаряжение. Плацдармы союзников были расширены и укреплены, причем без сколько-нибудь значительного противодействия со стороны фашистских войск.
Но в течение первых четырех - шести недель каких-либо значительных наступательных действий со стороны армий союзников не предпринималось. Конечно, вскоре полуостров Котантен, включая портовый город Шербур, оказался в их руках. А в остальном создавалось впечатление, что, если не принимать во внимание непрерывные воздушные налеты, на втором фронте в Европе никаких изменений не происходило.
В Кротуа возникла странная обстановка. В первые дни после вторжения среди закоренелых фашистов немецкого состава "казацкого" батальона замечались испуг, панические настроения. Прежде всего это относилось к тем, кто участвовал в жестоких карательных операциях во временно оккупированных областях Советского Союза. "Казаки" находились в состоянии напряженного ожидания. Большинство людей намеревались при первой же возможности сдаться союзникам. Но необходимо избежать преждевременных действий, чтобы не дать немцам повода прибегнуть к репрессиям.
В тот день, когда началась высадка союзнических войск, у меня состоялась продолжительная беседа с моим австрийским другом, командиром взвода тяжелого оружия, с которым я встречался теперь ежедневно. Мы были убеждены, что быстрое продвижение Красной Армии на востоке и такое же быстрое наступление союзников на западе приведут к развалу "третьей империи" и к возникновению в Германии революционной ситуации.
И тогда, думалось нам, в Рурской области или в каком-нибудь другом промышленном центре Германии возникнет нечто вроде нового издания рурской Красной армии. И тут весьма пригодился бы наш находившийся в полном порядке и хорошо вооруженный взвод тяжелого оружия, который к тому же можно было бы усилить частью наших "казаков". Мы даже условились о деталях: следовало раздобыть несколько грузовиков, дополнительное оружие и телефонный код. Мы также были единого мнения о том, что следовало выждать, когда начнется, как необходимая предпосылка, развал нацистского вермахта, а затем решительно действовать и, избегая пленения войсками западных держав, пробиваться как можно скорее в Рурскую область.
Но когда через несколько дней наступление союзных войск, казалось, захлебнулось, когда проходила неделя за неделей, а на фронте не происходило никаких существенных изменений, кое-кто из наших друзей и сторонников заколебался, а неисправимые нацисты вновь приободрились. Многие верили упорно распространявшемуся утверждению нацистской пропаганды, будто фюрер нарочно позволяет многочисленным американским и британским дивизиям высадиться в Нормандии, чтобы затем одним сильным ударом уничтожить их, сбросить в море. А те, кто относились к этой чепухе с сомнением или даже осмеливались утверждать, что Германия уже не в состоянии одержать победу в войне, рисковали головой. Поскольку повсюду рядом могли оказаться фанатики-нацисты, споры и дискуссии стали более сдержанными. Необходимо было по-прежнему проявлять величайшую осторожность при слушании ночных радиопередач из Советского Союза и Англии и при распространении сообщений об обстановке на Восточном фронте.
Упомянутое выше утверждение нацистов, казалось, подкреплялось тем, что в ночь на 13 июня гитлеровская Германия начала обстрел Лондона и расположенных на юго-запад и северо-восток от него районов самолетами-снарядами "Фау-1", объявленными "чудо-оружием". Базы, откуда производился запуск таких ракет, были расположены в Северной Франции. Эти самолеты-снаряды, от которых заправилы фашистской Германии ожидали чудодейственных результатов, проносились над нашими головами с характерным адским воем. Через определенные интервалы времени они летели в направлении Великобритании, их можно было рассмотреть невооруженным глазом.
Однако интерес к новым летательным снарядам вскоре был приглушен опасениями, что они могут обрушиться на наши собственные головы. Мы не раз наблюдали, как самолеты-снаряды - "Фау-1" в нескольких километрах от нас падали в море и взрывались. Потом эти снаряды, имевшие большую по тем временам взрывную силу, стали падать на землю за нашими спинами и взрываться. И наконец, мы могли видеть собственными глазами, как некоторые из этих самолетов-снарядов сначала летели в направлении британского побережья, затем поворачивали обратно, вновь появлялись над нашими головами и рвались на земле в нескольких километрах от Кротуа.
Подвергаясь каждый день налетам британских и американских самолетов, никто в нашем "казацком" батальоне не испытывал ни малейшего желания познакомиться поближе с фашистским "чудо-оружием". Конечным результатом запуска "Фау-1", которые, как рассчитывала фашистская верхушка, должны были содействовать повышению боевого духа защитников "атлантического вала", явилось лишь дальнейшее ухудшение их морального состояния и усиление пессимистических настроений.
Среди людей все шире стало распространяться мнение: "спаржа Роммеля" и "чудо-оружие" "Фау-1" свидетельствуют о том, что и в области военной техники фашистская Германия не может противопоставить Советскому Союзу, антигитлеровской коалиции ничего равноценного.
Сегодня мы знаем: фашистская Германия никогда не убралась бы из Франции, Бельгии и Люксембурга, если бы ее не вынудила к этому сложившаяся к концу лета 1944 года общая военная обстановка. Эта обстановка характеризовалась разгромом всего южного участка Восточного фронта фашистской Германии. Из войны на стороне Германии была выведена Румыния. Это лишило Гитлера единственного находившегося в его распоряжении источника нефти. В результате нехватки горючего его военно-воздушные силы, танковые соединения, транспорт все чаще оказывались в критическом положении.
Вывод Румынии из войны ознаменовал начало потери фашистской Германией всех Балкан. Нарастала освободительная борьба в Словакии. За несколько дней до того Красная Армия вышла во многих местах на Вислу, создав там свои плацдармы.
Чтобы хотя бы замедлить продвижение западных союзников к западным границам Германии, в некоторых укрепленных районах на побережье Франции были оставлены сравнительно небольшие, но боеспособные гарнизоны. Им приказали стоять до последнего солдата, как можно дольше сдерживая американцев и англичан, не позволяя им использовать хорошо оборудованные французские порты на побережье пролива. Руководство фашистской Германии считало, что без этих портов союзники не смогут продвинуться глубоко на восток, так как для их армий во Франции требовалось ежедневно доставлять огромное количество военных материалов и продовольствия. А без нескольких крупных портов такое представлялось невозможным. Но поскольку подобные стратегические расчеты руководства фашистской Германии были известны западным державам, они в ходе высадки на побережье Нормандии отбуксировали туда два собственных заранее подготовленных портовых сооружения. А вскоре в их руках оказался порт Шербур. В первой половине июля он уже снова действовал и стал играть важную роль в снабжении высадившихся во Франции войск союзников.
Потери фашистских армий в битвах под Москвой, за Сталинград и на Курской дуге оказались столь велики, что возместить их уже было невозможно. Германия окончательно утратила инициативу и способность вести крупные наступательные операции. Красная Армия гнала фашистских захватчиков по всему гигантскому фронту от Балтийского до Черного моря. Это лишило фашистское руководство возможности подготовиться должным образом к высадке войск союзников на побережье Франции. Кроме упомянутых выше укреплений на побережье, в Нормандии и во французских городах на берегу пролива, где ожидалось наступление союзников, в большинстве случаев имелись лишь небольшие разрозненные гарнизоны, сформированные из подразделений второго или третьего разряда. Здесь фактически не было полностью укомплектованных, пополненных свежими силами боевых частей. В каждой из расположенных здесь пехотных дивизий недоставало нескольких тысяч человек. Танковые, а также эсэсовские силы были представлены лишь отдельными полками, а чаще всего даже батальонами. Когда-то мощные военно-воздушные силы, не считаясь с потерями, бросали в бой свои еще боеспособные соединения на Восточном фронте, но уже не могли сдержать продвижения Красной Армии.
Становилось все более очевидным, что фашистская Германия приближалась к агонии. Но она все еще имела силы, которые не следовало недооценивать.
На неудержимое внутреннее разложение фашистской Германии явно рассчитывало правительство Великобритании. Оно никак не хотело отказаться от своих расчетов на "легкую войну". Поэтому оно нередко притормаживало там, где был возможен крупный и быстрый успех, для которого, однако, требовалось большое напряжение сил. Поэтому и случались неоднократные и непонятные стороннему наблюдателю продолжительные перерывы в развитии военных действий. Это позволяло ослабленным частям германского вермахта отходить, сохраняя относительный порядок, боеспособные силы, оружие и другое снаряжение. Правительство Великобритании рассчитывало, что благодаря продвижению Красной Армии и огромным потерям фашистов на Восточном фронте победа будет за западными союзниками и без значительных людских и материальных потерь.
Планы Советского Верховного Главнокомандования
В Ставке Верховного Главнокомандования в Москве еще до высадки войск западных держав на побережье Франции были утверждены окончательные планы летнего наступления Красной Армии в 1944 году. В соответствии с этими планами в наступление должны были сначала перейти в районах Карельского перешейка войска Ленинградского фронта и Краснознаменного Балтийского флота. На вторую половину июня была намечена операция в Белоруссии. Как пишет в своих "Воспоминаниях и размышлениях" маршал Г.К.Жуков, белорусская операция должна была охватить огромную территорию - более 1200 километров по фронту от озера Нещердо до Припяти и до 600 километров в глубину от Днепра до Вислы и Нарева. На стороне фашистской Германии здесь было сосредоточено 1 миллион 200 тысяч солдат и офицеров, 9,5 тысячи орудий и минометов, 900 танков и штурмовых орудий, 1350 самолетов. Предстояло преодолеть подготовленную оборону глубиной до 250 - 270 километров.
Красная Армия развернула успешные боевые действия. Их результатом явились окружение и разгром нескольких фашистских армейских и танковых корпусов. К исходу дня 3 июля 1944 года была освобождена столица Белоруссии Минск.
Маршал Жуков пишет далее о том, что 7 июля 1944 года ему было приказано Сталиным немедленно вылететь в Москву. 8 июля на даче Сталина состоялось совещание. Когда Г.К.Жуков и А.И.Антонов приехали на дачу, Сталин, который еще не завтракал, пригласил их к столу. Далее мне хотелось бы процитировать самого Жукова: "За завтраком речь шла о возможностях Германии вести войну на два фронта - против Советского Союза и экспедиционных сил союзников, высадившихся в Нормандии, а также о роли и задачах советских войск на завершающем этапе войны.
По тому, как сжато и четко высказывал И.В.Сталин свои мысли, было видно, что он глубоко продумал все эти вопросы. Хотя Верховный справедливо считал, что у нас хватит сил самим добить фашистскую Германию, он искренне приветствовал открытие второго фронта в Европе. Ведь это ускоряло окончание войны, что было так необходимо для советского народа, крайне измученного войной и лишениями.
В том, что Германия окончательно проиграла войну, ни у кого не было сомнения. Вопрос этот был решен на полях сражений советско-германского фронта еще в 1943 - начале 1944 года. Сейчас речь шла о том, как скоро и с какими военно-политическими результатами она будет завершена.
Приехали В.М.Молотов и другие члены Государственного Комитета Обороны.
Обсуждая возможности Германии продолжать вооруженную борьбу, все мы сошлись на том, что она уже истощена и в людских и в материальных ресурсах, тогда как Советский Союз в связи с освобождением Украины, Белоруссии, Литвы и других районов получит значительное пополнение за счет партизанских частей, за счет людей, оставшихся на оккупированной территории. А открытие второго фронта заставит, наконец, Германию несколько усилить свои силы на Западе.
Возникал вопрос: на что могло надеяться гитлеровское руководство в данной ситуации?
На этот вопрос Верховный ответил так:
- На то же, на что надеется азартный игрок, ставя на карту последнюю монету. Вся надежда гитлеровцев была на англичан и американцев. Гитлер, решаясь на войну с Советским Союзом, считал империалистические круги Великобритании и США своими идейными единомышленниками. И не без основания: они сделали все, чтобы направить военные действия вермахта против Советского Союза.
- Гитлер, вероятно, сделает попытку пойти любой ценой на сепаратное соглашение с американскими и английскими правительственными кругами, добавил В.М.Молотов.
- Это верно, - сказал И.В.Сталин, - но Рузвельт и Черчилль не пойдут на сделку с Гитлером. Свои политические интересы в Германии они будут стремиться обеспечить, не вступая на путь сговора с гитлеровцами, которые потеряли всякое доверие своего народа, а изыскивая возможности образования в Германии послушного им правительства.
Затем Верховный спросил меня:
- Могут ли наши войска начать освобождение Польши и безостановочно дойти до Вислы и на каком участке можно будет ввести в дело 1-ю Польскую армию, которая уже приобрела все необходимые боевые качества?
- Наши войска не только могут дойти до Вислы, - доложил я, - но и должны захватить хорошие плацдармы за ней, чтобы обеспечить дальнейшие наступательные операции на берлинском стратегическом направлении. Что касается 1-й Польской армии, то ее надо нацелить на Варшаву...
Вечером я был приглашен к И.В.Сталину на дачу, где уже были Берут, Осубко-Моравский и Роля-Жимерский. Польские товарищи рассказывали о тяжелом положении своего народа, пятый год находящегося под оккупацией. Члены Польского комитета национального освобождения и Крайовой Рады Народовой мечтали скорее освободить свою родную землю. В совместном обсуждении было решено, что первым городом, где развернет свою организующую деятельность Крайова Рада Народова, станет Люблин"*.
______________
* Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 3-х т. М., 1985, т. 3, с. 144 - 147.
Далее маршал Жуков пишет о том, что 24 июля Люблин был освобожден. Продолжая стремительное наступление, передовые части Красной Армии вышли к Висле в районе Демблина. Другие соединения вышли на Вислу 27 июля и начали ее форсирование в районах Магнушева и Пулавы, впоследствии сыгравших историческую роль при освобождении Польши в Висло-Одерской операции. Жуков подчеркивает, что разгром групп армий "Центр" и "Северная Украина" противника, захват трех крупных плацдармов на реке Висле и выход к Варшаве приблизили советские войска к Берлину, до которого теперь оставалось около 600 километров.
Мне особенно хорошо запомнился плацдарм на Висле у Пулавы, и я еще не раз буду говорить о нем в своих записках. Поэтому я так подробно и рассказал здесь о связанных с этим военных планах и операциях.
Покушение 20 июля
20 или 21 июля 1944 года в Кротуа пришло известие о покушении на Гитлера. Оно вызвало величайшие разброд и замешательство. Одни упаковывали свои вещи, считая, что скоро, быть может уже завтра, можно будет двинуться домой. Неисправимые нацисты пребывали в растерянности. Они повсюду присмирели, вымаливая благосклонное к себе отношение, - они-де всегда вели себя достойно, никогда не выдавали своих товарищей. Немецкие офицеры опасались заходить в помещения, где размещались "казаки"; они всячески избегали отдавать им какие-либо приказы.
Убежденные противники Гитлера пока не решались верить в возможность положительных изменений, тем более что оставалось неясным, убит Гитлер или жив. Кроме того, Гиммлер или Геринг в качестве его преемников были бы нисколько не лучше. Стало быть, прежде чем что-либо предпринимать, требовалось точно знать, что же все-таки произошло. Надо было знать, в чьих руках государственная власть в Германии, кончится ли эта ужасная война или, быть может, все еще будет продолжаться.
Большинство "казаков", как рассказал мне мой знакомый, с которым я беседовал о складывавшейся обстановке, охвачено паникой, не ставит уже на карту нацистов. Покушение на Гитлера, задуманное и осуществленное, судя по всему, высокопоставленными офицерами, говорил он, расценивается как начало агонии "третьего рейха". Воевать теперь за немцев, рисковать за них жизнью безумие. Большинство "казаков" решили при первой возможности перейти на сторону союзников.
Я придерживался своей линии: не торопить ход событий, ждать, когда прояснится обстановка, и лишь тогда принимать решения. Мой австрийский друг из взвода тяжелого оружия был того же мнения. Теперь его люди хотели как можно скорее попасть домой. Зачем еще бороться против фашизма, если Гитлера нет в живых, а война уже окончилась?
Когда на следующий день выяснилось, что Гитлер уцелел, а фашистская машина террора не только действовала, но работала на полных оборотах, настроение снова упало. Конец войны снова оказался отодвинутым, улетучилась надежда, что война уже позади. Даже у убежденных нацистов настроение было подавленным, хотя кое-кто из них, придерживаясь официальной линии, все еще рассуждал о чудесах "провидения", которое, как об этом непрерывно трубила нацистская пропаганда, "сохранило народу и всему миру фюрера". Это "провидение", конечно, связывало с фюрером огромные надежды и поэтому не могло допустить, чтобы он расстался с жизнью в результате банального покушения, задуманного немецкими генералами "без роду, без племени и другими такими же проходимцами". Но те, кто так рассуждал, скорее всего, сами не верили подобным пропагандистским выкрутасам.
Каковы же были причины покушения? Каковы были его цели?
Внутри господствующего класса Германии, передавшего государственную власть гитлеровскому фашизму в интересах сохранения своего эксплуататорского строя, под влиянием приближавшейся военной катастрофы возникли различные течения. Одно из них - это главным образом те силы монополистического капитала, которые были столь тесно связаны с нацистским режимом и его преступлениями, что не видели для себя иного пути, как продолжать поддерживать гитлеровский режим до самого конца.
Второе течение внутри господствовавшего класса и его сторонников хотело отделаться от Гитлера и других нацистских руководителей, в случае необходимости - путем умерщвления. Оно также было явно готово убрать с глаз некоторых слишком скомпрометировавших себя представителей своего класса. Его целью являлось сохранение в Германии эксплуататорского строя, существование которого оказалось под угрозой в результате политики Гитлера и развязанной им войны. При этом расчеты строились на поддержке со стороны все еще боеспособной в своей основе армии, то есть на установлении военной диктатуры, и прежде всего на классовой солидарности империалистических западных держав. Представители этого течения, как и первого течения, питали иллюзии относительно возможности продолжения войны против Советского Союза при поддержке западных держав или даже в качестве их союзника. Они не допускали и мысли об организации массового народного движения против гитлеровского режима, рассчитывая покончить с этим режимом путем государственного переворота. В массовом народном движении господствующий класс видел реальную угрозу ликвидации, вместе с гитлеровским режимом, его вдохновителей и покровителей из кругов монополистического капитала, а также и самого эксплуататорского строя. Одним из известных представителей этой группировки, которая решительно отклоняла какое-либо сотрудничество с КПГ и с Национальным комитетом "Свободная Германия" и цели которой шли вразрез с интересами народа, являлся Герделер.
И наконец, имелась еще одна, менее влиятельная, но более активная группировка. В нее входили Штауфенберг и другие патриоты, подготовившие и осуществившие покушение на Гитлера. Это были члены кружка Крейсау и другие прогрессивные силы, главным образом - выходцы из среды буржуазии. Они высказывались против антинародных планов участвовавшей в заговоре главной группировки. Штауфенберг и его прогрессивно настроенные единомышленники намеревались после устранения гитлеровского режима установить в Германии буржуазно-демократический строй и проводить политику мира и сотрудничества с другими странами, включая Советский Союз. Их замысел кое в чем был близок программе движения "Свободная Германия". Но поскольку эти силы составляли меньшинство, они оказались не в силах изменить реакционный характер заговора.
Главные силы готовившегося заговора намеревались после устранения Гитлера заключить перемирие с западными державами. Для этого требовалось согласие командующих военных группировок на Западном фронте. Поэтому заговорщики направили своих представителей во Францию для установления контактов с соответствующими военачальниками.
В феврале 1944 года заговорщики установили связь с фельдмаршалом Роммелем, который согласился участвовать в свержении гитлеровского режима. В штабе Роммеля началась подготовка условий перемирия, которые имелось в виду передать в середине июля генералу Эйзенхауэру. Планом предусматривалось прекратить военное сопротивление на западе и отвести расположенные там воинские части к границам Германии. Западные союзники должны были дать обязательство полностью прекратить воздушные налеты на Германию. А на востоке имелось в виду с удвоенной силой продолжать войну против Советского Союза Роммель командовал тогда войсковой группой "Б", одной из двух войсковых групп, находившихся в распоряжении командующего немецкими войсками Западного фронта. Со 2 июля 1944 года этот пост занимал фон Клюге, который по имевшимся сведениям также был готов присоединиться к заговору после устранения Гитлера.
В середине июля в штабе Роммеля были разработаны детальные планы капитуляции на западе. Однако 17 июля Роммель в результате воздушного налета попал в автомобильную аварию и оказался тяжело ранен. Осуществление изложенного выше плана капитуляции на западе задержалось.
После неудачного покушения на Гитлера 20 июля нацистский режим осуществил жестокие репрессии; пролились потоки крови. Репрессиям подверглись не только тем или иным образом причастные к заговору или подозревавшиеся лица, которые были осуждены на смерть "народным судом" Фрейслера или казнены без суда. Убиты или заключены в концлагеря были также члены их семей.
Не избежал расправы и Роммель, который, как известно, ранее относился к фюреру с восхищением и преданностью. Рассказывая о его конце, хочу сослаться на советского историка Д.Е.Мельникова, который со всей объективностью использовал для освещения этого вопроса все доступные источники.
14 октября 1944 года, пишет Д.Е.Мельников в своей книге "Заговор 20 июля 1944 года в Германии. Причины и следствия", к нему (Роммелю. - Г.К.) явились два посланца от Гитлера - генералы Бургдорф и Майзель - и передали ультиматум: либо покончить жизнь самоубийством, либо предстать перед судом. В случае согласия убить себя Роммелю были обещаны Гитлером пышные государственные похороны.
Роммель, который еще не оправился от тяжелого ранения, полученного во время автомобильной катастрофы, находился в это время в своем доме, в Херлингене, близ Ульма. Он попросил время для раздумья, поднялся на второй этаж к жене и увидел, что дом его окружен эсэсовцами. "Через четверть часа, - сказал он жене, - я буду мертв. По поручению Гитлера меня поставили перед выбором: либо отравиться, либо предстать перед судом. Яд они привезли с собой".
Он сел в машину и, отъехав немного от дома, принял яд. Его труп был доставлен в госпиталь в Ульм. Официально было объявлено, что Роммель скончался от последствий автомобильной катастрофы, и на 18 октября были назначены государственные похороны. Прочувственную речь на могиле произнес Рунштедт, вполне информированный об истинных обстоятельствах смерти Роммеля. Вдове Роммеля была вручена высокопарная телеграмма соболезнования от Гитлера.
С другими, менее известными заговорщиками гестапо расправлялось гораздо проще. Их избивали до смерти, расстреливали, вешали без суда и следствия.
После того как фашистскому аппарату насилия удалось расправиться с организованной буржуазной оппозицией, был до предела усилен террор в отношении наиболее решительных и активных противников гитлеровского режима, в отношении его подлинных классовых противников - трудящихся масс Германии. По стране прокатилась новая волна арестов. Была учинена кровавая расправа без суда и следствия над многими томившимися в концлагерях и тюрьмах коммунистами и другими антифашистами. В этих людях фашисты видели активных организаторов и участников будущих революционных преобразований в Германии. Но эта кровавая расправа, учиненная над немцами крайне враждебным народу антинациональным "тысячелетним третьим рейхом", уже не могла спасти гитлеровский фашизм.
МОЯ "БИТВА" В НОРМАНДИИ
Открытие второго фронта в Европе, произошедшее через несколько недель после него покушение 20 июля не привели к сколько-нибудь значительным событиям в Кротуа. Быстро исчезала готовность солдат и офицеров умереть в последний час "смертью героя" за "самого великого фюрера всех времен". Немало немецко-фашистских гарнизонов в городах и других населенных пунктах Франции и Бельгии ждали подхода союзных войск, чтобы наконец сдаться в плен, не рискуя оказаться перед нацистским военным трибуналом или перед командой карателей. Серьезное сопротивление высадившимся войскам союзников оказывали лишь некоторые фанатично настроенные фашистские подразделения и кое-где части вермахта из страха перед все более безудержно свирепствовавшим кровавым террором карательного аппарата "третьей империи".
Отправка на фронт
Где-то во второй половине июля 1944 года неожиданно поступил приказ: "казацкому" батальону надлежит сегодня в 22 часа выступить в направлении Фалайзе в Нормандии. В спешке мне все же удалось повидаться и переговорить с моим австрийским другом из взвода тяжелого оружия. Он должен был выступить примерно на час раньше всего батальона. Мы условились договориться о наших дальнейших действиях сразу же по прибытии к месту назначения.
Мы погрузились в вагоны на небольшой железнодорожной станции. В течение двух или трех суток наш эшелон медленно, со многими остановками двигался в направлении Нормандии. Дорога пролегала по холмистой, местами покрытой лесом местности. Потом мы выгрузились и сразу же двинулись дальше.
Через несколько километров пути нам приказали остановиться. Светало. Мы укрылись в лесу, что с нашими конными упряжками оказалось не таким уж трудным делом.
Расположенный на холме лес, в котором мы укрылись, разделялся оврагом, по одну сторону от него расположился штаб нашего батальона, по другую "казацкие" роты, численность которых составляла не более чем по 80 - 90 человек. Взвод тяжелого оружия куда-то исчез.
Командир батальона приказал мне отправиться к "казакам" и разузнать, каково там настроение и не было ли "потерь" во время переброски. И действительно, в одной из рот недосчитались семи человек, в другой одиннадцати, в третьей - пяти. На вопрос, куда делись эти 23 человека, мне ответили, что они исчезли в пути.
В беседе с моим знакомым мы условились, что о настроении солдат я доложу в штабе примерно следующее: командиры рот и их заместители, несмотря на неожиданные потери - речь шла, несомненно, о дезертирах, - уверены в том, что роты выполнят в бою свой долг. Сказав, что он мне доверяет, он сообщил затем: его часть намерена при первой же возможности перейти на сторону союзников. Он уполномочен предложить мне присоединиться к ним. Поблагодарив за доверие и сделанное предложение, я заверил его, что отношусь к их намерению с пониманием. Но что касается меня, заметил я, то у меня другие планы. Мы условились с ним также о следующем: в своем докладе командиру батальона о настроении солдат я отмечу, что считаю данную командирами рот оценку настроения чрезмерно оптимистической и что, по моему мнению, реальная боеспособность части крайне низка. Об этом свидетельствуют и многочисленные случаи дезертирства. Если учитывать сложившуюся обстановку, то вряд ли можно рассчитывать на что-либо иное. Эти личные соображения при докладе командиру батальона должны были помочь мне избежать после перехода "казацких" рот на сторону союзников обвинения в том, что мой доклад не соответствовал действительности. Мы расстались с моим знакомым как друзья, и больше я его не встречал.
Выслушав мой доклад, немецкие офицеры батальонного штаба помрачнели, но никто не возразил против моей оценки настроений. "Черт побери, - сказал командир батальона, - продолжайте следить за людьми. Но почему вы так сердечно с ним распрощались?" Я ответил, что у нас с ним неплохие личные отношения, а если предстоят боевые действия, как в данном случае, то ведь не знаешь, доведется ли еще увидеться друг с другом.
Когда стемнело, поступил приказ выступать.
Прошло не больше двух-трех часов после начала движения, и поступил приказ сойти с дороги на ее правую обочину. Как только это было сделано, мимо нас с грохотом покатились эсэсовские танки. Этот марш продолжался несколько часов. Но только части шли не на фронт, а с фронта в тыл. Отступавшие части были оснащены тяжелым вооружением, танками и бронемашинами. А нам с нашей конной тягой и повозками, с допотопным вооружением надлежало остановить американцев и англичан. В течение той ночи подобные встречи с отступавшими частями вермахта повторялись не раз. И каждый раз нашему "казацкому" батальону с его обозом приходилось сходить с шоссе, тесниться на его обочине или забираться в канаву. А тем временем "отборные" части совершали явно плановый отход. Происходившее являлось убедительным наглядным уроком для тех, кто это видел, хотя мы тогда и не могли знать распоряжение фашистского руководства - вывести по возможности целыми боеспособные части из Франции, Бельгии и Люксембурга, оставив там для оказания сдерживающего сопротивления второразрядные подразделения.
Наконец направлявшиеся в тыл танковые колонны прошли, и мы смогли продолжить наш изнурительный марш к передовой линии фронта. Ранним утром мы прибыли в район позиций, которые нам предстояло защищать. Роты получили приказ незамедлительно занять окопы.
Около 8 часов утра, во время нашего завтрака, над нами появился вертолет - летательный аппарат, о котором я хотя уже и слышал, но ни разу не видел его в действии. Казалось, он, подобно стрекозе, висит над нашими головами. Судя по всему, на нем находился разведчик-наблюдатель английской или американской артиллерии, который передавал на землю точные сведения о расположении наших частей. Об уничтожении с нашим вооружением этого летательного аппарата не могло быть и речи.
Теперь нам, несомненно, следовало ожидать артиллерийского обстрела, а возможно, и воздушного налета с напалмовыми бомбами. Имевшаяся у нас инструкция поучала, что в случае такой бомбежки определенной защитой может служить окоп с натянутой над ним плащ-палаткой. Но мы не испытывали особого доверия к этому рецепту остаться в живых. Командир батальона был явно встревожен. Он послал меня вместе с ефрейтором из штаба в расположившиеся впереди в окопах роты, чтобы предупредить об ожидавшемся артиллерийском обстреле и наладить постоянную связь через посыльных.
В окопах, куда меня послали, я никого не обнаружил. А поднявшись над бруствером, был обстрелян. Когда я вернулся в штаб батальона, там уже знали, что солдаты "казацких" рот бесследно исчезли - в окопах не было ни одного человека. От батальона теперь остались лишь немцы, служившие в штабе. Куда делся взвод тяжелого оружия - никто не знал. Возможно, что его как еще боеспособную часть перебросили куда-нибудь в другое место.
Не совсем планомерный отход
Тем временем единичные разрывы артиллерийских снарядов противника превратились в огневой вал, который медленно приближался к нашему "боевому штабу". И когда был отдан приказ отойти на три километра на северо-запад и собраться у такого-то перекрестка дорог, каждому из нас стало ясно: надо спасаться, кто как сумеет.
Я, конечно, нисколько не возражал против планомерного отхода. Вместе со мной оставался лишь один обер-ефрейтор. Но разрывы артиллерийских снарядов все приближались, и мы решили начать отход по собственному разумению.
"Казачьего" батальона больше не существовало. Где находились теперь мои знакомые из взвода тяжелого оружия, у меня не существовало ни малейшего представления. Мы бросились бежать от настигавшего нас огненного вала, который, однако, вскоре заставил нас остановиться и залечь в укрытие. Указанное нам штабными работниками место сбора после отхода мы самым тщательным образом обошли. С обер-ефрейтором, который раньше был старшим учителем где-то в Швабии, мы пришли к единому мнению о том, что теперь для нас с ним самое главное - это как можно скорее целыми и невредимыми вернуться домой. Условившись о том, что ни он, ни я не слышали приказа командира батальона, мы пошли на северо-восток. В этом же направлении двигались многочисленные группы немецких солдат.
Я по-прежнему был одержим идеей добраться до Рурской области. Встречавшиеся местные жители говорили нам, что мы находимся в большом котле, так как части союзников продвинулись далеко на восток и почти до границы с Нидерландами, а в районе, где мы находимся, уже давно нет немецких войск. Но все же то здесь, то там мы наталкивались на части фашистского вермахта. Они на свой страх и риск искали выхода из котла, который еще не был окончательно закрыт.
Каждый день мы договаривались, что следовало говорить, если мы набредем на одну из таких частей вермахта. Обычно мы держали наготове объяснение, что в таком-то селении находится штаб нашей дивизии и там мы хотим узнать, где расположен сейчас штаб нашего батальона. В царившей повсюду неразберихе все было возможно. Теперь, когда конец войны был совсем близок, нам не хотелось оказаться в американском или английском плену. Хаос на французских дорогах, по которым отступали части вермахта, укреплял мое убеждение в том, что ждать краха фашистского режима оставалось совсем недолго.
Я был очень разочарован, когда мы, оказавшись в Бельгии, неподалеку от нидерландской границы, попали прямо в руки солдат части специального назначения, задача которой состояла в том, чтобы задерживать всех отбившихся от своих частей военнослужащих. Они ежедневно собирали по нескольку тысяч людей, регистрировали их, формировали из них воинские подразделения и кое-как вооружали - большинство таких "отставших" вояк уже не имели при себе оружия. Через несколько дней сформированные таким образом штрафные батальоны направлялись вновь на фронт, где их бросали в бой.
Мой спутник, швабский старший учитель, был, очевидно, зачислен в один из таких штрафных батальонов. Когда очередь дошла до меня, я сказал, что служил переводчиком в одном из "казачьих" батальонов, который перестал существовать сразу же после первого соприкосновения с противником. Узнав, кто я такой, допрашивавший меня фельдфебель был чрезвычайно доволен: "Именно вы и нужны нам. К нам в руки ежедневно попадают сотни таких "казаков". А нам приказано их регистрировать, формировать из них сотни и под командой немецкого офицера направлять в Нидерланды, где они очень нужны для работ по сооружению укреплений. Поскольку у нас никто не знает русского языка, мы затребовали переводчика. Но его все нет. Поэтому вы должны пока остаться здесь. Я готов выдать вам справку с подтверждением, что вы некоторое время работали у нас. Идите в канцелярию и представьтесь там. Вам скажут, что вам следует делать и где вы можете устроиться".
В канцелярии мне сразу же пришлось заняться регистрацией "казаков". Через два или три дня вся эта накопившаяся к моему появлению работа была сделана, стало спокойнее, и необходимость в моих услугах отпала. По моей просьбе мне выдали командировочное предписание, которое было заверено всеми необходимыми, подлинными печатями. Из предписания следовало, что я направлялся в Эйндховен в Нидерландах. Иметь столь безупречное командировочное предписание значило для меня в сложившейся тогда обстановке больше, чем иметь золото.
В пути я натолкнулся на патруль. В его составе было несколько офицеров с биноклями. Они внимательно рассматривали двигавшихся вдоль дороги отдельных лиц и группы людей, особенно когда те, заметив их, останавливались и начинали обсуждать, что им делать.
"Куда вы направляетесь?" - спросил меня один из офицеров. "В Эйндховен, - ответил я. - Там я должен принять участие в переформировании наших основательно потрепанных "казаков". Я - переводчик с русского языка. Вот мои документы". - "Чего только не бывает на свете, - сказал проверявший мои документы офицер. - Я, собственно, должен бы вас задержать, но не знаю, что с вами делать. Здесь нет никаких "казаков". Поэтому поезжайте-ка сначала в Розендал и явитесь там в комендатуру. Там попросите выдать вам новое командировочное предписание, ведь ваше действительно лишь до Розендала". И он отпустил меня. Взобравшись на велосипед, на котором я путешествовал, я поехал дальше. Во мне крепла уверенность, что скоро я буду в Рурской области.
Прибыв в комендатуру в Розендале, я занял место в длинной очереди солдат и стал дожидаться, когда окажусь у окошка коменданта. Когда я наконец добрался до него, то услышал, что комендант говорит на верхнесилезском диалекте. Едва я доложил ему о своем деле, как он воскликнул: "Скажи, ведь ты из Верхней Силезии?" И когда я рассказал ему, что вырос в Катовице, что там ходил в школу, а потом жил в Оппельне, он сообщил мне, что его родной город - Глейвиц (теперь - Гливице). Затем я сразу же получил столь необходимое мне командировочное предписание, которое по нашему обоюдному согласию было продлено до Неймегена.
Пробираясь дальше, я не хотел быть схваченным как дезертир. Ведь восточнее Неймегена, который был указан в командировочном предписании как пункт моего назначения, меня уже не могли бы отнести к числу "отставших" от перебрасывавшихся из Нормандии частей. Не видя иного выхода, как продолжать играть роль "отставшего переводчика", я направился в комендатуру Неймегена. Там я предъявил свое командировочное предписание и спросил, где находится штаб моего "казачьего" батальона, в котором меня очень ждут. "Мы здесь в Неймегене еще ничего не слышали о такой воинской части, - сказали мне в комендатуре. - Кто же, черт побери, прислал вас сюда?"
"Взгляните на мое командировочное предписание, - ответил я. - Весь этот беспорядок просто вызывает тошноту. Уже в течение нескольких недель меня футболят, я кочую от одной комендатуры к другой, и все впустую. Может быть, мой штаб находится уже где-нибудь в лагере военнопленных в Англии или в Канаде. И если здесь никто ничего не знает, то направьте меня в мою запасную воинскую часть в Берлин, в роту переводчиков. Ведь они там не должны отвечать за то, что я, переводчик с русского языка, болтаюсь здесь без дела!"
"Успокойтесь, - ответил мой собеседник в комендатуре Неймегена. - Ваше недовольство мне понятно. Так вы, значит, переводчик с русского языка? Покажите-ка мне ваши бумаги. Действительно, вы переводчик. А нам как раз нужен переводчик со знанием русского языка. Завтра нам предстоит отправлять на работы по сооружению противотанковых рвов 200 человек. Речь идет об иностранных рабочих и "казаках". Они уже здесь. Есть у нас соответствующий персонал из числа немцев. Нет лишь переводчика со знанием русского языка. Доложитесь начальнику прибывшего транспорта с людьми. Он сделает все необходимое".
Мне пришлось представиться начальнику транспорта, пожилому фельдфебелю, который от радости был готов обнять меня. И вот я оказался на рытье противотанковых рвов. Но вскоре стало очевидно, что вся эта работа уже бесполезна. Начальство не отвечало на наши обращения. И мы, несколько человек, решили двинуться на восток, перебравшись через Рейн по еще действовавшему мосту неподалеку от Эммериха. Охранявшие мост часовые без раздумий пропустили нас на северный берег Рейна. Конечно, то здесь, то там мы натыкались на патрули. Нас регистрировали и сортировали по специальностям. И вот примерно через пару недель таких мытарств я наконец все же получил командировочное предписание явиться в роту переводчиков в Берлине.
Обратно в Берлин
По пути в Берлин я воочию убедился в огромных масштабах разрушений, которые принесла война. В то же время я понимал, что фашистский режим все еще не был сломлен и располагал силами, позволявшими ему в течение какого-то времени осуществлять свой террор. Поезд медленно продвигался вперед по кое-как отремонтированному пути. Мимо окон вагона проплывали призрачные силуэты разрушенных заводов, развалины домов. Группы людей в одежде арестантов и угнанных в Германию иностранных рабочих под охраной, понукаемые эсэсовцами, разбирали все еще дымившиеся обломки разрушенных в результате воздушных налетов вокзальных построек. Несколько раз объявлялась воздушная тревога. Тогда поезд останавливался и некоторое время простаивал где-нибудь на путях. Ночью дело шло быстрее, хотя также не раз объявлялась воздушная тревога.
Во всех до отказа забитых солдатами купе вагона чувствовалось наличие второго фронта. Одни ехали с Западного фронта домой, на восток. Другие возвращались из отпуска с Рейна на Восточный фронт. Те, кто ехал с Западного фронта, с тревогой говорили о том, что их родные места в Восточной Германии скоро могут стать театром военных действий. Другие, чья родина была на западе, видели во время отпуска дома огромные разрушения в результате воздушных налетов, а некоторые даже находились в отпуске потому, что их семьи оказались после бомбежек без крова или их родные и близкие погибли во время бомбежек. Им уже были хорошо знакомы все тяготы войны на Восточном фронте, и они, не рассчитывая остаться в живых, думали о том, что станется с их женами и детьми, отцами и матерями, если они не вернутся с войны. Все эти людские судьбы свидетельствовали о том, что война, которую приходилось вести на два фронта и виновниками которой являлись сами германские империалисты, допустившие чудовищный просчет в оценке реального соотношения сил и напавшие на Советский Союз, неумолимо приближалась к границам Германии - и на востоке и на западе.
"Теперь нас может спасти только чудо" - так рассуждали некоторые из спутников, с которыми я познакомился в поезде. И тут же слышались разговоры о "чудо-оружии".
После того как "чудо-оружие" - ракеты "Фау-1" и "Фау-2" - не оправдало возлагавшихся на него самых больших надежд, а часть пусковых установок была выведена из строя войсками союзников, геббельсовская пропаганда принялась усиленно распространять сказки о другом "фантастическом оружии уничтожения". Это оружие будет пущено в ход в самое ближайшее время, и тогда военная обстановка молниеносно изменится самым решительным образом - трубила нацистская пропаганда. И многие немцы, штатские и военные, верили этим россказням. У них просто не укладывалось в голове, что гитлеровская Германия уже проиграла войну, что безоговорочная капитуляция неизбежна.
В целом же и в этом пестром обществе случайно оказавшихся вместе незнакомых друг другу людей, ехавших в одном поезде, господствовали страх и недоверие. Ведь теперь каждодневно объявлялись смертные приговоры за "разложение вооруженных сил". О приведении этих приговоров в исполнение ежедневно сообщалось в газетах и вывешивались объявления на столбах для афиш. Для вынесения смертного приговора иногда было достаточно лишь выражения сомнения в "окончательной победе фюрера". И никто не знал, нет ли и здесь, в купе вагона негодяя, готового донести на любого подобного скептика.
Ехавший вместе со мной солдат в форме военно-воздушных сил поведал мне, что, после того как он полгода пролежал в лазарете в тылу, его снова послали на Восточный фронт. Когда мы остались одни в коридоре вагона, он сказал, что скроется, как только приедет в Берлин. Я насторожился. Он заметил, что у него есть в Берлине родные и друзья, и если я хочу, то могу присоединиться к нему. Долго скрываться не придется, подчеркнул он, ведь американцы и англичане уже на Рейне и скоро вступят в Берлин.
Первое, о чем я подумал, - не провокация ли это? Я сделал вид, будто не расслышал его слов. Он замолчал. Я тоже не знал, что сказать, ведь я его совсем не знал. Когда поезд прибыл в Берлин, он заторопился к выходу. Несмотря на все мои сомнения, я пожал ему руку и пожелал всего хорошего.
В Берлине начинался рассвет. Воздух был пропитан дымом пожарищ. Было 7 ноября 1944 года. Я решил сразу же отправиться к себе домой, в Рансдорф. Рота переводчиков подождет, думалось мне. Городская электричка еще действовала. Судя по всему, мои вынужденные "гастроли" в "битве за Нормандию" завершились.
ФРОНТ НА ВИСЛЕ
В мирном Рансдорфе на Шпрее в ноябре 1944 года жизнь все еще текла более или менее спокойно. Здесь мало что изменилось с тех пор, как я почти год тому назад уехал отсюда. Неподалеку от дома то там, то тут виднелись воронки от бомб, однако ущерб, причиненный ими, был незначителен.
В моей войсковой части, в роте переводчиков, где я представил мои безукоризненные командировочные документы, меня явно считали пропавшим без вести и, когда я явился, там не знали, что со мной делать. Но через несколько дней мне по моей просьбе все же был предоставлен отпуск для поездки на родину в Ротбах под Бреслау.
В качестве вернувшегося участника "битвы в Нормандии" я побывал в министерстве иностранных дел, где повидал кое-кого из старых знакомых. Мне хотелось узнать настроение людей, послушать, как они оценивают обстановку.
Стопроцентные фашисты были крайне подавлены. Они понимали неизбежность конца "тысячелетней империи" и боялись за свое будущее. Никто из них не хотел расстаться с жизнью и умирать "смертью героя" за фюрера.
Те, кто не были фашистами по убеждению, в том числе и те, кто являлись членами фашистской партии, стали еще осторожнее, напуганные кровавым террором находившегося при последнем издыхании фашистского режима. И лишь когда я рассказал им кое-что о "битве за Нормандию", они стали разговорчивее. Поскольку на каждом шагу следовало опасаться доноса и сколько-нибудь правдивая оценка обстановки могла быть расценена как "пораженчество" и "подрыв оборонной мощи", за что можно было поплатиться головой, я, нарисовав реалистическую картину событий в Нормандии и положения на Западном фронте, обычно подводил итог следующим образом: "В целом я считаю военную обстановку и положение на Восточном и Западном фронтах чрезвычайно серьезными и напряженными. Но Германия и немецкий народ не погибнут". Но и те, с кем я мог говорить более откровенно, зная, что они не поддерживали фашистов и считали, что война давно проиграна, и они были охвачены страхом перед приближавшимся концом и не имели ни малейшего представления о будущем.
Я постарался установить связь с генералом Кёстрингом, который к тому времени стал главнокомандующим всех "иностранных" воинских частей. Он находился со своим штабом в Потсдаме. Мне удалось дозвониться ему по телефону. Заинтересовавшись тем, что я мог рассказать ему о событиях в Нормандии и о своей службе в "казацком" батальоне, он пригласил меня к себе в Потсдам.
В штабе Кёстринга в Потсдаме мне пришлось долго дожидаться приема. Наконец генерал передал мне приглашение отобедать с ним в штабном казино, где я мог бы рассказать о своих наблюдениях, которые, несомненно, представили бы интерес для всех офицеров его штаба. Но до этого мне следовало в общих чертах сообщить ему, о чем я буду рассказывать.
На обеде в штабном казино среди множества незнакомых мне офицеров самых различных рангов я, к своему удивлению, увидел своего предшественника в отделе торговой политики германского посольства в Москве Герварта фон Биттенфельда, который теперь был адъютантом Кёстринга. Генерал Кёстринг представил меня как своего только что вернувшегося с фронта в Нормандии друга и старого знакомого по работе в Москве, который, вероятно, может рассказать кое-что интересное.
В начале своего сообщения я подчеркнул, что, конечно, далек от того, чтобы делать далеко идущие выводы из моих личных наблюдений, сделанных в "казацком" батальоне в Нормандии. Я хорошо понимаю, что не могу делать широких обобщений, а сужу о событиях по обстановке в роте или батальоне. Мой откровенный рассказ о том, как состоявший в основном из насильно одетых в немецкую военную форму военнопленных батальон таял с каждым днем в результате повального дезертирства еще во время его переброски в Нормандию из Кротуа на побережье Ла-Манша, был выслушан с большим вниманием. А когда я поведал, что через десять минут после прибытия на фронт и первого не слишком уж сильного обстрела, в результате которого не было ни убитых, ни раненых, "казацкие" роты исчезли и осталась лишь горстка штабных работников-немцев, то лица слушателей стали совсем мрачными.
Судя по замечаниям генерала Кёстринга, это нежелание загнанных в вермахт военнопленных жертвовать жизнью в самом конце уже давно проигранной гитлеровской Германией войны было воспринято им как подтверждение его собственного мнения. Другие офицеры говорили о том, что подобные наблюдения не следует обобщать.
После обеда мне удалось поговорить с Кёстрингом с глазу на глаз. Я сказал ему, что очень встревожен выходом русских на Вислу и что он, Кёстринг, был прав в своей оценке боеспособности и резервов Советского Союза, которую он дал еще до начала рокового похода на Восток.
"Да, - заметил сухо Кёстринг, - теперь мы оказались в дерьме!" И совсем неожиданно для меня поинтересовался, каковы теперь мои личные планы. Я ответил, что мои собственные желания, несомненно, не имеют никакого значения и что они неосуществимы. Но я все же надеюсь, что смогу в ближайшие дни получить отпуск. И если он, Кёстринг, мог бы как-то содействовать тому, чтобы моя дальнейшая служба проходила в стороне от бурных событий, там, где воздух не слишком пропитан свинцом и сталью, я был бы очень доволен. Кёстринг спросил, не хотел бы я отправиться в Данию. У него есть некоторые возможности, и он мог бы меня там устроить. Он даст соответствующее поручение своему адъютанту. Я заранее поблагодарил его, пожелав ему всего хорошего.
Недолгий отпуск
Через несколько дней я получил в роте переводчиков двухнедельный отпуск с разрешением побывать на родине. Я хотел использовать его в полной мере.
Мне не пришлось убеждать Шарлотту и тестя в том, что Гитлер проиграл войну и конец ее уже недалек. Поскольку Красная Армия уже находилась на Висле, а войска западных держав достигли Рейна, становилось ясно, что скоро вся Германия будет оккупирована. Все расчеты говорили о том, что Красная Армия скоро придет и в Бреслау. Не исключено, что при подходе Красной Армии город и его предместья будут эвакуированы. И если всем нам удастся дожить до конца войны, нам, видимо, будет непросто вновь разыскать друг друга. И на случай возможной принудительной эвакуации моей семьи из Ротбаха мы условились о следующем:
Моя жена со своими родителями и детьми отправятся в Вальденбург (сегодня это - Валбжих) к семейству Станеков, с которыми давно дружили родители моей жены. Старший Станек, портной по профессии, как чехословацкий гражданин, несомненно, пользовался некоторой свободой передвижения. После окончания войны я попытаюсь вернуться в Ротбах. А если никого там не найду, то отправлюсь в Вальденбург к чешскому портному Станеку. Кроме того, я дам знать о себе своему дяде Вальтеру Ланге в Рансдорфе под Берлином, а как только кончится война, моя жена и ее родители попытаются установить с ним связь.
Я, конечно, навестил и свою мать. После смерти отца она жила в Опперау (теперь Опорув), предместье Бреслау. Меня очень тревожило ее здоровье, которое явно ухудшалось. Она твердо решила при всех обстоятельствах никуда не уезжать, тем более что я не знал, где можно было ее укрыть от опасностей войны.
Всего лишь через несколько дней после моего приезда в Ротбах, 12 ноября, я получил срочную телеграмму из берлинской роты переводчиков. Мне надлежало немедленно - так сказать, еще позавчера - вернуться в Берлин. Это значило, что мой отпуск кончился. Не сбылись мои надежды отметить день рождения в кругу семьи. Мое разочарование и недовольство смягчались лишь тем, что, как я считал, причиной моего досрочного вызова в Берлин был генерал Кёстринг, предложивший мне перевод в Данию.
Приказ отправиться на Восточный фронт
Однако в Берлине меня ждал сюрприз. Вместо ожидаемого перевода в Копенгаген я получил приказ отправиться на Восточный фронт. Сначала я должен был явиться во фронтовое управление кадров в Кракове. Отъезд оказался столь срочным, что мне удалось лишь ненадолго заехать к себе на квартиру в Рансдорфе, чтобы уладить некоторые дела. И вот я снова в поезде, который шел в направлении Бреслау - Катовицы - Краков.
Когда я прибыл в управление кадров в Кракове, находившееся прямо на вокзале, меня сначала направили в Радом. В купе вагона, медленно ползущего на восток, я познакомился с пожилым переводчиком, русским эмигрантом, который имел германское гражданство с 1920 года. Он ехал туда же, куда и я, и не был в восторге от своей предстоящей работы. Затем к нам присоединился бывший прибалтийский барон фон Врангель, фанатичный фашист, наизусть знавший все пропагандистские лозунги Геббельса. Он тоже направлялся на фронт в качестве переводчика. Когда мы разговорились, он пытался убедить нас в том, что окончательная победа Гитлера уже близка. У него якобы самые надежные сведения о том, что скоро будет пущено в ход "чудо-оружие", которое решит судьбу войны. А фюрер подпустил-де русских к Висле лишь для того, чтобы сразу и полностью их там уничтожить. В присутствии этого явно опасного дурака я предпочитал молчать. Не проявлял интереса к разговорам и бывший русский эмигрант.
Несколько раз поезд останавливался из-за воздушной тревоги. Здесь я впервые познакомился с советской авиацией, в том числе с использовавшимся ею летавшим на малых скоростях самолетом-разведчиком, получившим за характерный для него шум мотора прозвище "швейная машина".
В Радоме железнодорожное путешествие окончилось. На вокзале нас встретили и отвезли к перекрестку двух дорог. Оттуда, устроившись на открытых ящиках со снарядами, мы поехали в штаб дивизии, где должен был остаться бывший русский эмигрант. Прибалтийского барона и меня направили в разведывательные взводы двух разных полков.
Штаб полка, куда я попал, располагался в небольшом дворянском имении в деревне Ранахув Дольна. Оно находилось лишь в нескольких километрах от Вислы, примерно на том же расстоянии от реки, что и Пулавы, где Красная Армия захватила плацдарм на западном или, точнее, на юго-западном берегу Вислы.
Офицеры из штаба в Ранахув Дольна расспрашивали меня, откуда я прибыл и на каком фронте воевал. Я с удовольствием рассказал о своих злоключениях во время "битвы в Нормандии", нарисовав также довольно реалистическую картину разрушенного в результате воздушных налетов Берлина и других сильно пострадавших городов, особенно в Западной Германии.
С большим вниманием меня слушал штабной ефрейтор, с которым мне позднее пришлось иметь дело. Он отвел меня в сторону и сообщил, что обер-лейтенант Мюллер, который также находился среди моих слушателей, весьма опасный тип, которого следует остерегаться. Он уже отправил в трибунал несколько человек, обвинив их в распространении пораженческих настроений. Затем ефрейтор сказал, что я буду служить в полковой разведывательной роте, которая расположилась на холмах примерно в километре от Ранахув Дольна, и ему поручено проводить меня в штаб этой роты.
По пути он рассказал мне кое-что об обстановке на фронте. В районе, переданном дивизии, которой поручена оборона сравнительно узкого участка фронта на Висле, находится плацдарм Красной Армии. Русские называют его "малой землей". И хотя наши части расположены на гряде холмов около Вислы и наша артиллерия простреливает позиции советских войск, нам пока так и не удалось ликвидировать этот плацдарм.
В штабе разведывательной роты мне сказали, что в штабе дивизии чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы узнать намерения русских и держать под контролем действия противника, связанные с "малой землей", поскольку с этого плацдарма возможен прорыв с целью обойти Варшаву и отрезать находящиеся в районе Варшавы немецкие части. Вот почему в разведывательной роте усилены подразделения радиоразведки и подслушивания. Указанные подразделения несут службу круглые сутки. Задача радиоразведки состоит в перехвате переговоров противника по радио, его связи с танками и так далее. Она размещается в одном из расположенных на высоком холме домов в деревне Ранахув Гурна. Подразделение подслушивания находится в небольшом бункере примерно в двухстах метрах от передовой линии, которая проходит на расстоянии около четырехсотпятидесяти метров от передовых позиций русских. Его задачей является прием и усиление при помощи специальной аппаратуры возникающих при телефонных переговорах земных токов. Таким путем подслушиваются прежде всего телефонные переговоры находящихся в окопах пехотинцев и выдвинутых вперед артиллерийских наблюдателей с расположенными в глубине штабами и другими службами. Знающие русский язык солдаты подразделений радиоразведки и телефонного подслушивания несут постоянное посменное дежурство.
Военная служба в течение первых недель после моего прибытия на Вислу протекала довольно спокойно. Дежурство велось в четыре смены. Мы были освобождены от несения караула и патрулирования. В нашу обязанность входила лишь ежедневная передача в штаб разведывательной роты определенного количества перехваченных по радио или телефону переговоров, которые велись между находившимися всего лишь в нескольких километрах от нас частями Красной Армии.
В рождественские дни 1944 года усилились признаки подготовки крупного советского наступления. 30 декабря наш взвод радиоперехвата получил приказ сменить находившийся вблизи передовой линии взвод подслушивания и вести теперь подслушивание телефонных разговоров. Смену можно было произвести лишь ночью, поскольку единственный ход к передовым позициям просматривался с советской стороны и находился под обстрелом советских снайперов.
Сложности с переходом на другую сторону баррикады
Прибыв на фронт, я сразу же стал искать возможность для перехода, так сказать, на другую сторону баррикады. Но перейти на сторону Красной Армии, в рядах которой было мое место, место антифашиста и интернационалиста, оказалось совсем не просто, хотя раньше мне думалось, что, оказавшись на передовой, я смогу сделать это легко. Как, например, преодолеть минные поля? Ведь подорваться можно было не только на советской мине. Сначала предстояло пройти через немецкое минное поле, а быть разорванным немецкой миной не казалось мне более приятным. Такой двойной риск представлялся слишком большим. Итак, мне, по крайней мере, надлежало знать план немецких минных полей и места, где есть проходы.
Наконец в результате долгих усилий мне удалось познакомиться с унтер-офицером, который обещал показать мне такой план. Я добился этого обещания, сказав ему, что для улучшения приема нам нужно вынести вперед нашу систему проводов. Но дальнейшие события развивались таким образом, что надобность в плане минных полей отпала.
Поздно вечером 13 января 1945 года мы перехватили телефонный разговор советского наблюдателя-артиллериста со своим командиром. Из разговора следовало, что ранним утром следующего дня должна начаться артподготовка к давно ожидавшемуся наступлению советских войск на нашем участке. Это сообщение было передано в тыл, а мы получили приказ из штаба дивизии отходить, как только начнется наступление, поскольку надобность в нас там уже отпадала.
Мы уже довольно далеко отошли в тыл от нашей землянки у передовой, как ровно в 3 часа поутру разразилась "гроза". Мне уже доводилось бывать под обстрелом, познакомиться с бомбовыми коврами и тому подобным. Но эта артподготовка, непрерывно следовавшие один за другим огневые налеты не шли ни в какое сравнение с тем, что мне пришлось испытать ранее.
Мы находились примерно в 12 километрах от линии фронта. Но даже здесь дома, окна, двери, автомобили, люди и животные - все непрерывно дрожало. Из сплошного грозного гула невозможно было выделить отдельные выстрелы или разрывы снарядов. По своей силе он походил на тысячекратно усиленный стук швейной машины. Уже одна мысль о том, что мы были на волосок от гибели под огнем этого чудовищного налета, была невыносимой.
Этот кромешный ад длился от одного до двух часов. Потом наступила какая-то неестественная тишина. Воздух, дома, окна и двери перестали дрожать. Мы совсем не обращали внимания на раздававшиеся время от времени отдельные выстрелы, но знали - началась атака частей Красной Армии.
Около 8 или 9 часов утра мы прибыли в штаб дивизии. Там царили неразбериха и паника. Связь с соседними дивизиями и командованием армии была прервана. Последняя радиограмма, полученная от командования армией, требовала немедленно доложить об обстановке и защищать свои позиции до последнего человека. Но никто уже не знал действительного положения дел в боевых частях, поскольку связи с полками и батальонами не было. Все собирались отходить. Нам приказали как можно скорее установить свою аппаратуру, чтобы путем перехвата радиограмм и переговоров между танками наступавших советских частей получить хоть какие-нибудь сведения, по которым можно было бы судить об обстановке.
В этот период наступления донесения, приказы и на советской стороне передавались уже не кодом, а открытым текстом. О кодировании и дешифровке информации в столь быстро изменявшейся обстановке, когда советские танки стремительно шли вперед, нечего было и думать. В течение непродолжительного времени мы перехватили множество переговоров по радио между передовыми советскими танками и их командованием. Из них мы узнавали, какие населенные пункты уже заняты и где еще оказывается какое-то сопротивление. В приказах головным танкам указывались направления движения или давалась команда остановиться, чтобы могли подтянуться следовавшие за ними пехотные части.
Из переговоров по радио следовало, что штаб нашей дивизии почти окружен, - судя по всему, свободной оставалась пока лишь дорога в западном направлении. Штаб стал отходить, а точнее - обратился в бегство. Горстка офицеров и других штабных работников в беспорядке отходила на запад или на юго-запад. Старшие офицеры уже уехали на нескольких броневиках и легковых автомашинах. Военный порядок полностью отсутствовал.
Я хотел отстать от своих спутников и переждать, пока стихнет стрельба, а затем, как только появится такая возможность, сдаться в плен первым советским солдатам. Однако мне не удалось осуществить свое намерение. Грозно размахивая пистолетом, какой-то лейтенант настойчиво пытался сколотить из разбежавшихся по лесу солдат боеспособную группу, чтобы отойти хотя бы в каком-то порядке. Когда я возразил ему, что имею строгий приказ не утрачивать связь со штабом своей дивизии, он закричал, что расстреляет меня, если я скажу еще одно слово.
Когда наша группа после длительного марша впервые остановилась в маленьком городке, ее проверил угрюмый капитан патрульной службы. Я по всем правилам бойко доложил, что разыскиваю штаб своей дивизии, который должен быть где-то поблизости.
Капитан, знавший о том, что творилось вокруг, явно не больше меня, бросил в ответ, что вряд ли может чем-либо помочь мне. Здесь поблизости, сказал он, занимает новые позиции артиллерийское подразделение. Ему я не нужен, и мне, пожалуй, следует обратиться в местную комендатуру или в один из расположенных тут штабов и попытаться узнать, где находится штаб моей дивизии. И он отпустил меня. Я отправился в путь один. Наконец я увидел специальные машины разведывательной роты соседней дивизии и даже встретил там человека, вместе с которым занимался на курсах русского языка в роте переводчиков в Берлине. С его помощью я, не привлекая к себе внимания, был принят в его взвод и получил место в одной из спецмашин.
Тем временем стемнело. Около полуночи поступил приказ выступать. Находясь в машине с радиостанцией, я был в курсе самых последних событий. Мне сказали, что путь наш лежал в направлении Лицманштадта - так нацисты называли польский город Лодзь. Но затем поступили сведения, из которых следовало, что советские головные танки уже обошли нас. Поэтому направление нашего отхода неоднократно менялось. Но каждый раз советские танки, казалось, были не позади нас, а где-то рядом или впереди.
Для меня создалась сложная ситуация. Я по-прежнему намеревался укрыться где-нибудь в подходящем месте и переждать, пока фронт переместится на запад, а затем сдаться в плен и дать на допросе показания - я понимал, что передовые части не имели никакого времени для того, чтобы заниматься с отдельными военнопленными. Здесь мы оказались в "котле", который был без боев оставлен в тылу. И хотя нас уже давно окружили, мы все еще продолжали двигаться на запад.
Утром следующего дня после начала советского наступления наша колонна вступила в лесной массив. Машина с радиостанцией, в которой я ехал, встала кончилось горючее. Нам было велено разместиться на нескольких все еще бывших на ходу гусеничных бронетранспортерах, которые замыкали отступавшую колонну. Собственно, я хотел "планомерно" отстать. Но мне пришлось подчиниться приказу и взобраться на один из бронетранспортеров, в противном случае я рисковал быть расстрелянным на месте. Когда я взбирался на бронетранспортер, он медленно тронулся. При этом гусеница затянула мою левую ногу под крыло машины. Это были ужасные секунды. Бронетранспортер сразу остановился, и мне огромным напряжением сил удалось вытащить ногу, но казалось, что ступня оторвана. Я осторожно ощупал ногу и с облегчением увидел, что перелома не было. Сапог оказался разорванным на пятке. Местами была содрана кожа, растянуто сухожилие, но ступня, хотя и болела, осталась целой. На берцовой кости тоже была содрана кожа и зияла рана размером с крупную монету, на бедре имелась ссадина. Но в целом мне повезло.
Я перевязал ногу как только мог. Наступать на нее не решался - нога опухла. Я опасался, что мне не удастся снова натянуть сапог, который я снял, и подрезал голенище. К тому же было очень холодно, лежал глубокий снег. Санитара или медпункта поблизости не было. Но мне казалось, что я все же в состоянии передвигаться, припадая на больную ногу.
Случившееся со мной я попытался использовать в своих интересах, преувеличивая серьезность раны и трудности в ходьбе. Таким образом мне удалось избежать назначения в похоронную команду. Но угроза заражения крови была налицо.
ТРУДНЫЙ ОБРАТНЫЙ ПУТЬ В МОСКВУ И В БЕРЛИН
В ходе нашего дальнейшего отступления мое внимание привлекла подозрительная деятельность группы офицеров. Они согнали в одно место и построили всех солдат, способных еще передвигаться. Тот, кто не имел огнестрельного оружия, получил автомат или карабин. Были осмотрены и отобраны исправные танки, самоходные орудия и несколько грузовиков. Их баки были залиты остатками еще имевшегося горючего. Все это походило на подготовку к отчаянной попытке прорваться из стального кольца, которое все более сужалось вокруг нас.
Один из наиболее ретивых офицеров, какой-то капитан, хотел и меня загнать в эту группу солдат. Убедившись, однако, в том, что я ранен и едва передвигаюсь, он отстал от меня. Тем временем появилось несколько генералов, полковников и других старших офицеров. Они забрались в танки и самоходные орудия, на броне которых сидели вооруженные автоматами солдаты. К отъезду были готовы также бронетранспортеры с пехотинцами. Колонна двинулась в путь. Одному из подразделений было приказано задержать преследовавшие нас части Красной Армии. Остальные люди - раненые и больные - следовали за колонной в автобусах или грузовиках. Однако в баках большинства автомашин уже почти не имелось горючего.
Скоро мы остановились. Впереди шел бой. Скорее всего, путь отходившей колонне преградили советские танки. А вскоре откуда-то спереди был обстрелян и наш грузовик. Шофер свернул на какую-то лесную дорогу. Проехав несколько километров, наш грузовик остановился у дома лесника. "Всем сойти с машины, раздалась команда. - Дальше не поедем. Кончился бензин".
Люди растерянно стояли у грузовика. Затем довольно большая группа солдат и офицеров направилась в дом. Они сказали, что хотят посоветоваться, как пробраться в расположение немецких частей. Другая группа исчезла в лесу. Я тоже, прихрамывая, пошел в лес, заросший густым кустарником, намереваясь переждать здесь окончания боя, а потом сдаться в плен первым бойцам Красной Армии, которых повстречаю.
Я понимал, что все будет очень непросто. Где я смогу найти такого красноармейца, который после жарких боев последних дней поверил бы человеку в форме гитлеровского вермахта, что он антифашист и разведчик Красной Армии, боровшийся за социализм и Советский Союз, рискуя жизнью? Я знал, что предстоящие два-три дня окажутся нелегкими, но все же не подозревал, какие трудности ожидали меня.
А пока я сидел в совершенно незнакомом мне лесу где-то между Радомом и Лодзью. Толщина снежного покрова достигала не менее 20 сантиметров. Я стал замерзать, нарастало чувство голода. Я уже сутки ничего не ел. Мой вещмешок, в котором вместе с пожитками был и неприкосновенный запас, остался в одной из сгоревших автомашин. При мне имелась лишь одна фляга.
Примостившись на стволе поваленного дерева, я размышлял, что же мне делать. Оставаться здесь слишком долго было нельзя. Стало совсем темно. Вдруг рядом неожиданно появился фельдфебель во главе группы из восьми солдат. А между тем до меня все громче доносились русская речь и шум моторов. Мы, очевидно, находились поблизости от дороги, по которой непрерывно шли машины. Возможно, это было шоссе, по которому быстро продвигались вперед части Красной Армии.
Фельдфебель предложил мне присоединиться к его группе. Поблагодарив за готовность помочь, я сказал, что у меня сильно повреждена нога и я фактически почти не могу передвигаться. Я, конечно, попытаюсь не отставать от группы, но если мне это не удастся, то пусть уж он не обращает на меня внимания - ведь конечно же будет лучше, если хоть девять бойцов доберутся до расположения немецких частей. Если бы я отклонил его предложение, то был бы на месте расстрелян.
Сверившись с картой, команда самоубийц двинулась в путь. Я заковылял вслед за ней, постепенно увеличивая расстояние между нами. Когда оно достигло примерно 100 метров, я ненадолго остановился. Наконец расстояние увеличилось настолько, что в сгущавшейся темноте никого не стало видно. Прошло еще несколько минут. Когда я убедился, что за мной никто не вернется, я направился туда, где слышались шум моторов и русская речь. Я выбрался на дорогу, которая вела к шоссе, и двинулся по ней.
Наконец я очутился на перекрестке. По шоссе в обоих направлениях шли машины. Стрельба утихла, и лишь редкие выстрелы и короткие автоматные очереди говорили о том, что в лесу все еще неспокойно.
Сдача в плен на дорожном перекрестке
На перекрестке стоял советский солдат с автоматом, видимо регулировщик. Подняв руки в знак своих мирных намерений, я подошел к нему и сказал по-русски, что я немецкий солдат и хочу добровольно сдаться в плен. Советский солдат, совсем молодой еще человек, сначала потребовал, чтобы я отошел от него на пять шагов. Он, кажется, мне не верил и опасался подпускать меня близко к себе. Потом он приказал мне бросить пистолет, который все еще болтался у меня на ремне. Я бросил в канаву портупею с кобурой, где был пистолет, и снова поднял руки вверх.
Регулировщик старался уговорить нескольких шоферов ехавших в тыл грузовиков довезти меня до сборного пункта военнопленных, который находится, как он говорил, в одной из близлежащих деревень. Но поначалу все было напрасно, никто не хотел брать меня с собой. Наконец регулировщику удалось все же уговорить ездового конной упряжки, которую сопровождали несколько солдат на конях. Они согласились доставить меня до ближайшей деревни и сдать там в комендатуру.
По пути сопровождавшие меня солдаты расспрашивали, кто я такой, где выучил русский язык, долго ли, по моему мнению, продлится еще война. Потом они потребовали мои документы. Кроме воинского удостоверения со мной было еще мое дипломатическое удостоверение, которое я взял на фронт, чтобы мне быстрее поверили, когда, оказавшись по другую сторону баррикады, я буду объяснять, кто я такой. Один из солдат порвал мои документы в клочья и бросил их в снег. Я стал объяснять ему, что эти документы представляют интерес для Красной Армии, но он сказал в ответ, что мне, военнопленному, эти удостоверения больше не нужны. Наконец мы добрались до проселочной дороги, которая выходила на шоссе. Мне было сказано, чтобы я шел все прямо, и я доберусь до сборного пункта военнопленных. У них же самих нет больше времени, чтобы доставить меня до места. И они поехали дальше.
И вот я стою темной ночью один на этой проселочной дороге. В лесу я чувствовал себя более уверенно. Здесь еще совсем недавно шел жестокий бой. На разрытом гусеницами танков снегу лежали раздавленные и обледеневшие уже трупы, и кто это - немецкие или советские солдаты, определить было уже невозможно. Убитые лежали и на обочине дороги. Повсюду стояли сгоревшие и брошенные автомашины, были разбросаны обломки тягачей и другой техники.
Примерно в двухстах метрах от шоссе у крестьянского дома стоял советский часовой. К тому времени ко мне присоединился другой немецкий солдат, который, как и я, искал сборный пункт военнопленных. Через десять минут нас было уже шестеро. Часовой у дома, казалось, нас не замечал.
Подняв руки, я подошел к нему и, сказав, что мы добровольно сдались в плен, спросил, что нам делать. Часовой, стоявший на посту у дома, где квартировал советский майор, комендант поселка, посоветовал мне снять унтер-офицерские погоны переводчика. Затем он предложил мне подождать на другой стороне дороги, сказав, что сейчас спросит майора. Через некоторое время он вышел из дома и отвел нас в комнату пустого соседнего дома, заметив, что здесь мы можем переночевать, а утром нас отведут на сборный пункт военнопленных.
Едва мы улеглись спать на чисто вымытом деревянном полу, как часовой привел в нашу комнату еще пятерых немецких солдат, искавших дорогу в плен. Среди них находился молодой человек из Данцига, у которого буквально только что была прострелена грудь. Пуля прошла насквозь. Как ни странно, крови он потерял совсем немного.
Часовой трогательно заботился о раненом. Он раздобыл водки, чтобы продезинфицировать рану, и твердо потребовал, чтобы трое или четверо немецких военнопленных отдали свои перевязочные пакеты, зашитые в их кители. Ведь добиться этого одними лишь уговорами было невозможно. Затем он помог сделать пленному солдату перевязку. Между прочим, он так хорошо обработал и перевязал рану, что молодой солдат из Данцига - я, к сожалению, забыл его фамилию - без особых трудностей выдержал тяжелый трехдневный переход до лагеря военнопленных.
Это искреннее стремление советского часового сохранить жизнь военнопленному "фрицу" как-то сблизило нас с ним. Мы побеседовали с ним немного, а затем он вновь встал на свой пост перед домом коменданта поселка.
Немного позднее к нам присоединились еще трое немецких солдат, которые тоже решили сдаться в плен.
Тем временем часовой разбудил военного коменданта. Я обратился к нему с просьбой выслушать меня, заявив, что я участвовал в борьбе против Гитлера. Он, казалось, был готов поверить мне, но все же заметил, что, возможно, я говорю правду, а может быть, и нет. Ведь он же не может проверить. Он дал мне совет дать показания и запротоколировать все это в лагере для военнопленных. Утром, сказал он, нам следует пойти на сборный пункт военнопленных, расположенный на другом конце поселка. Но у него нет никого, кто мог бы сопровождать нас.
Услышав это, я попросил его дать мне справку, подтверждающую, что он приказал мне доставить на сборный пункт группу поименно перечисленных в данной справке военнопленных и что мы сдались в советский плен добровольно. Майор согласился. Я быстро составил список пленных, майор подписал его и поставил печать. Этот приобретший силу документа список оказался чрезвычайно полезным. Когда мы на следующий день направились без сопровождающего солдата к сборному пункту - а ведь шла целая группа солдат в немецкой форме, - то, естественно, привлекали к себе внимание. По пути нас неоднократно останавливали красноармейцы. Поскольку здесь совсем недавно шли тяжелые бои, отношение к нам, солдатам фашистского вермахта, было далеко не дружелюбное. Но благодаря моей драгоценной "справке", предъявляя которую я неизменно по военному докладывал, кто мы такие и куда идем, все окончилось благополучно.
Гитлеровская армия без нацистов?
На сборном пункте, где я в последний раз доложил о доверенной мне группе и затем сдал свою "справку", как раз шло построение колонны, которая должна была направиться в лагерь военнопленных. В колонне было несколько тысяч человек. Никто не знал, куда лежал наш путь. Моя попытка объяснить, кто я такой, успеха не имела. Ни у кого не было времени выслушать меня и записать мои показания. Один из советских переводчиков в ответ на мое обращение посоветовал мне не распространяться о том, что я коммунист, пока мы не доберемся до настоящего лагеря военнопленных.
Я понял этот совет лишь тогда, когда, отвечая на привале на вопрос одного из сопровождавших колонну советских солдат, честно признался ему, что я член коммунистической партии. Услышав это, он потребовал, чтобы я показал ему свой партбилет. У меня, разумеется, не было его с собой - я уничтожил свой партбилет после ареста Ильзы Штёбе. Кроме того, объяснил я солдату, будучи солдатом фашистского вермахта, я просто не мог хранить при себе партбилет.
Когда я немного огляделся и поговорил с шедшими вместе со мной пленными, я понял суть первой реакции некоторых советских солдат на мои утверждения, что я коммунист. Если судить по словам пленных из нашей колонны, то в гитлеровской армии вообще не было фашистов. По крайней мере каждый второй утверждал, что он либо член КПГ, либо всегда относился к коммунистам с симпатией, либо на каких-то выборах голосовал за КПГ, а сам он, как минимум, являлся социал-демократом.
Слыша подобные утверждения, диктовавшиеся чаще всего страхом перед возмездием, тот, кто не знал по собственному опыту положения в фашистском вермахте, не мог взять в толк, кто же, собственно, совершил все бесчисленные преступления, которыми запятнала себя гитлеровская армия. И нет ничего удивительного в том, что многие советские солдаты были убеждены: все "фрицы" - фашисты, им нельзя верить.
Марш, который я совершил вместе с этим полчищем полностью деморализованных военнопленных, остался в моей памяти как одно из самых неприятных событий в моей жизни. Все, что плохо лежало, немедленно исчезало. В первую из трех ночевок во время нашего перехода нас разместили в большом здании школы, примерно по 80 пленных в классной комнате. Мне потребовалось выйти на несколько минут во двор. Когда я вернулся, то не обнаружил своей шинели, которую оставил на полу, чтобы никто не занял моего места. Мои соседи, по их словам, ничего не заметили. Так я остался без шинели. Это было в январе 1945 года, мороз достигал 8 - 15 градусов. Я подобрал где-то рваное шерстяное одеяло, натянул его на плечи и опасливо следил за тем, чтобы его не украли. Во время следующего ночлега, когда я расположился на лестничной клетке какого-то бывшего помещичьего дома, один из бывших рядом "фронтовых товарищей" украл у меня очки. Поскольку я очень близорук и не мог обходиться без очков, то, чтобы не раздавить их, я спал в очках. Почувствовав, что их снимают, я очнулся, но не сразу пришел в себя. Когда же я проснулся совсем, то не обнаружил на темной лестничной клетке ни вора, ни очков. Это было для меня еще более тяжелой потерей, чем пропажа шинели.
Совершив трехдневный переход, который я выдержал несмотря на поврежденную ногу, мы наконец прибыли в пересыльный лагерь в Радоме.
Когда во время регистрации военнопленных я выразил пожелание сделать важное заявление и попросил занести его в протокол, это привлекло внимание одного из советских офицеров. Я рассказал ему, в чем дело. Обратив внимание на укрывавшее мои плечи рваное одеяло, он спросил, где моя шинель. Я ответил, что у меня ее украли, а кто это сделал - не знаю. Тогда он послал куда-то молодого солдата, который вскоре вернулся с офицерской шинелью на меху. Шинель сослужила мне добрую службу.
Чтобы я не затерялся в огромной пестрой толпе пленных, этот офицер по договоренности с комендантом лагеря отвел меня в небольшой барак, где находилась группа немецких военнопленных, которым была поручена организация самоуправления в лагере. Там сразу же пригодилось мое знание русского языка. Потом кто-то спросил меня, где мой котелок, - вновь прибывших военнопленных после трехдневного марша кормили супом. Котелка у меня не было, но кто-то подарил мне консервную банку с проволочной ручкой. Я получил кусок хлеба и пол-литра горохового супа.
А когда появилась приветливая советская женщина-врач, чтобы осмотреть мою поврежденную ногу, то мне показалось, что я попал в санаторий. Я впервые стащил сапог с больной ноги. К гноившейся, судя по всему, глубокой ране присохли куски кожи от сапога и клочья шерсти. Но гангрены пока еще не было. Врач велела мне распарить ногу в ведре горячей воды, сказав, что через час придет снова. Она действительно пришла, промыла и продезинфицировала рану. Затем она перевязала ногу, сказав, что мне очень повезло. Рана на голени, которую я смог перевязать сам, выглядела намного лучше; боль еще чувствовалась, но голень заживала без осложнений.
В тот же день я с удовольствием воспользовался возможностью основательно помыться в лагерной бане и побриться. Мне отвели место в бараке, где находились пленные, обеспечивавшие самоуправление в лагере. Разместившись там, я крепко уснул, будучи уверен, что теперь все будет в порядке.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги