В бурях нашего века (Записки разведчика-антифашиста)

Когда я женился и привез в Варшаву жену Шарлотту, у нее почти каждый день возникали стычки с Марией, которая ожесточенно защищала свою самостоятельность и свою кухню. А Шарлотта, которая оказалась в Варшаве лишенной возможности работать по профессии - фармакологом, естественно, испытывала потребность хотя бы заниматься домашним хозяйством. К этому добавлялись языковые трудности, приводившие иногда к забавным недоразумениям, хотя Шарлотта старательно учила польский язык.

Как-то раз, когда я пришел домой к обеду, в кухне шел громкий спор. Мария с крайним возмущением кричала: "Пан Кегель это не ест!" А Шарлотта так же громко отвечала ей: "Пан Кегель это ест!" И опять следовало громогласное утверждение Марии: "Пан Кегель это не ест!", а Шарлотта с предельной решительностью возражала: "Пан Кегель это ест!" Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы разобраться, в чем, собственно, дело. Вскоре по взаимному согласию мы расстались с Марией: для домашней хозяйки и экономки наша квартирка оказалась слишком тесна.

Через некоторое время мы с Гернштадтом поняли, что, если мы будем жить в одном доме, хотя и на разных этажах, это может навлечь опасность на нашу подпольную группу сопротивления. Гернштадта знали в посольстве фашистской Германии. Его время от времени посещал Шелиа. Ко мне домой также все чаще стали заходить сотрудники посольства и их жены. Поддержание таких личных контактов имело чрезвычайно важное значение для нашей политической работы. Кроме того, к тому времени между германским фашизмом и не менее враждебным к коммунизму режимом Пилсудского и их разведками установились весьма доверительные отношения.

При всех преимуществах, которые давало нам то, что мы с Гернштадтом жили в одном доме, следовало учитывать, что этот факт может вызвать подозрение у кого-нибудь. И мы решили прекратить эту "совместную жизнь" и переселиться на восточный берег разделявшей Варшаву Вислы в расположенные недалеко друг от друга, но все же отделенные несколькими улицами дома в районе Саска Кемпа.

Время подтвердило правильность такого решения. Мы с Гернштадтом также решили не звонить друг другу по телефону, поскольку нас могли подслушивать. Когда же я получал важные сведения или документы, представлявшие интерес для нашей политической работы, я перед обеденным перерывом, который длился два часа, звонил домой жене, чтобы обсудить с ней меню предстоявшего обеда. И если я называл ей какое-то определенное блюдо или сорт вина, она отправлялась поболтать с Ильзой Штёбе. В результате я после обеда или на другой день "совершенно случайно" встречался у той на квартире или где-нибудь в другом месте с Гернштадтом, с которым и обсуждал необходимые вопросы. Опять же по соображениям безопасности мы всегда обращались друг к другу на "вы", чтобы дружеское обращение на "ты" не привлекло случайно чье-нибудь внимание. Эта привычка оказалась столь живучей, что, когда мы после войны 20 июня 1945 года вновь встретились в Бисдорфе под Берлином, мы невольно заговорили друг с другом на "вы".

Во всяком случае, наша система связи в Варшаве была организована так, что мы могли встретиться друг с другом очень быстро и незаметно. Для получения информации из посольства фашистской Германии, которое в этом отношении оказалось чрезвычайно богатым источником, мы установили следующее разделение труда: Гернштадт работал с Шелиа, а также концентрировал свое внимание на после, я поддерживал контакты с другими сотрудниками посольства, через руки которых в конечном итоге проходили все важнейшие документы. И когда Гернштадт в той или иной беседе узнавал что-нибудь особенно интересное, мне удавалось получать в посольстве доступ к соответствующим официальным документам. Ильза Штёбе наряду с выполнением других заданий работала тогда со скучавшими порой и искавшими собеседниц женами дипломатов. В этих целях она нередко использовала мероприятия женской фашистской организации. И здесь тоже мы часто получали интересные сведения, которые я затем уточнял и дополнял в посольстве. Пригодилось и мое умение играть в теннис, благодаря чему я сумел завоевать симпатии кое у кого из молодых дипломатов, у помощников военного атташе, а также у некоторых молодых женщин из посольства. Иногда партнер для игры в теннис оказывался нужен самому послу, военному атташе или его помощнику, капитану, а позднее майору Кинцелю, который был особенно интересным собеседником. И тут мои услуги игрока в теннис оказывались весьма полезными.

Война приближается

Но вернемся к событиям второй половины 1938 года. Миллионы людей в Великобритании и во Франции восприняли мюнхенский диктат как мирное деяние. Но другие миллионы людей там были встревожены изменой, которую их правительства совершили в отношении своего союзника. Чтобы не вступать в борьбу, его выдали превосходившему его силами врагу в надежде, что в обозримом будущем тень войны не будет угрожать Великобритании и Франции.

Последовавшее вскоре грубое нарушение гитлеровской Германией мюнхенского соглашения побудило многих людей в Великобритании и Франции к более реальной оценке обстановки. К тому же германские фашисты непрерывно ускоряли свои военные приготовления. Несмотря на то что в Великобритании и во Франции осуществлялись некоторые программы вооружения, военное превосходство Германии продолжало быстро возрастать. Некоторые английские и французские политические деятели уже высказывали опасения, что гитлеровская Германия может направить свою агрессию и на запад. А после Мюнхена условия, в которых пришлось бы вести войну против гитлеровской Германии, значительно ухудшились по сравнению с обстановкой, когда существовала суверенная союзная Чехословакия, являвшаяся важным военным, экономическим и политическим фактором в Европе.

Даже такой закоренелый враг Советского Союза, как Черчилль, понимал, что политика умиротворения германского фашистского агрессора являлась самоубийством. Успешно противодействовать опасности, грозившей также и Великобритании, без тесного взаимодействия с Советским Союзом было уже невозможно. Но, если не принимать во внимание некоторые рассчитанные на обман народов маневры, официальная политика Великобритании и Франции пока все еще определялась мюнхенской сделкой. Эту политику начали пересматривать, и то весьма нерешительно, лишь когда гитлеровская Германия стала рассматривать мюнхенское соглашение как клочок бумаги, с помощью которого она достигла своей цели и который больше был не нужен. Военная оккупация Праги и ряда других районов раздробленной Чехословакии, превращение этой части страны в марте 1939 года в "протекторат", в "подопечную область третьей империи" явились для французского и британского партнеров по соглашению с гитлеровской Германией тяжелым ударом. В Пражском Граде теперь хозяйничал германо-фашистский "имперский протектор" этих территорий. Словакия была превращена в марионеточное фашистское государство.

Лживость миролюбивых заверений гитлеровской Германии хорошо понимали и в широких кругах населения Польши. За несколько дней до Мюнхена Гитлер и его министр иностранных дел Риббентроп встретились в Берхтесгадене с польским послом Липским. В беседе с ним наряду с прочим были обсуждены детали расчленения Чехословакии. Гитлер уже в этой беседе дал понять, что после "урегулирования чехословацкой проблемы" можно будет приступить к "окончательному определению границы между Германией и Польшей", а также к решению вопроса о коммуникациях между рейхом и Восточной Пруссией. Через несколько недель после Мюнхена Риббентроп стал говорить с Липским более прямо, хотя и воздерживаясь пока от ультимативного тона. Вольный город Данциг, заявил он, должен вновь войти в состав рейха. Через экстерриториальный "польский коридор" он будет связан с рейхом автострадой и железной дорогой, которые следует построить. Польша должна стать членом "антикоминтерновского пакта".

Поначалу членами этого заключенного в 1936 году пакта являлись гитлеровская Германия и Япония. Он был направлен прежде всего против Советского Союза, но означал также и установление военно-политического союза между гитлеровской Германией и Японией с целью насильственного передела мира. Таким образом, он был обращен также против Великобритании, Франции, США. В 1937 году к "антикоминтерновскому пакту" присоединилась Италия, которая захватила Эфиопию, развернула борьбу против Испанской республики и готовилась к военному захвату и ликвидации Албании. "Антикоминтерновский пакт" облегчил Японии военное нападение на Китай, а позднее - на США. И вот теперь по требованию Гитлера в этот фашистский клуб агрессоров должна была вступить Польша, окончательно отказавшись от союза с Францией и Великобританией и став сателлитом гитлеровской Германии. И тогда оставалось бы не так уж много, чтобы Польша стала "протекторатом" фашистской Германии.

Посол Липский сразу же выехал в Варшаву для доклада своему министру иностранных дел. Тайное стало явным. Польше была уготована судьба жертвы экспансионистской политики германского империализма. И времени у нее уже почти не оставалось.

О проблемах "Вольного города Данцига"

и "польского коридора"

Гданьск - старинный город, расположенный близ впадения Вислы в Балтийское море. Эта река течет с юга Польши в Балтийское море по землям, населенным исключительно поляками. В 1793 году в результате второго раздела Польши Пруссия овладела устьем Вислы и Гданьском, который был назван ею Данцигом. Поэтому было бы вполне естественно после первой мировой войны вернуть устье Вислы и Гданьск (Данциг), которые по географическим, экономическим и военным причинам имели для Польши жизненно важное значение, возродившемуся польскому государству.

Но страны - победительницы в первой мировой войне решили, что он получит статус вольного города под управлением Лиги Наций. Польше предоставлялся в нем ряд особых прав: право пользования портом и участия в его управлении, таможенный суверенитет, управление железной дорогой, собственная почта, право представлять интересы Данцига на международной арене, ограниченное военное присутствие и некоторые другие.

В 1932 году Данциг оказался под властью нацистской партии, которая превратила вольный город в политический и военный плацдарм для реваншистской войны германского империализма против Польши. Лига Наций и ее верховный комиссар в городе оказались бессильными.

Рядом с Данцигом буржуазная Польша начала строить чисто польский порт Гдыню с собственным судостроением и военными фортификационными сооружениями. Незадолго до нападения гитлеровской Германии вступила в строй железная дорога, связавшая Гдыню с промышленной польской Верхней Силезией. Но устье Вислы с Данцигом по-прежнему оставались для Польши угрозой.

И в самом деле, первые орудийные выстрелы второй мировой войны были сделаны в Данциге - с линкора фашистской Германии. "Шлезвиг-Гольштейн" - так назывался этот линкор, который находился в бухте Данцига, куда он пришел с согласия польского правительства с "дружественным визитом" и задержался там под каким-то предлогом. 1 сентября 1939 года, незадолго до воздушного нападения и широкого наступления по всему фронту, он открыл огонь по польским фортификационным сооружениям и их небольшому защищавшемуся гарнизону.

В конце проигранной ими второй мировой войны фашисты объявили Данциг крепостью, и в ходе военных действий, а также в результате осуществлявшейся Гитлером политики "сожженной земли" он оказался почти полностью разрушен. Немецкое население города было насильственно эвакуировано частями вермахта и фашистского военно-морского флота. На его месте осталась безжизненная груда развалин. Социалистическая Польша ценой больших жертв восстановила Гданьск и заселила его. Там теперь больше нет проблемы национальных меньшинств.

"Польским коридором" называлась не очень широкая полоса, связывавшая основную территорию Польши с устьем Вислы и узким участком польского побережья Балтийского моря. Железная дорога между Берлином и Восточной Пруссией проходила, например, по польской территории, что использовалось тогдашними немецкими реваншистами, которыми являлись не только фашисты, для организации различных провокаций и для того, чтобы держать "открытыми" пограничные вопросы. При этом вопросы железнодорожного сообщения с Восточной Пруссией были урегулированы польской стороной на чрезвычайно льготных для Германии условиях. Это сообщение функционировало безотказно. Транзитных виз не требовалось. Неограниченный суверенитет в "коридоре" был для Польши жизненно важным вопросом доступа к Балтийскому морю. Заявления империалистической Германии, делавшиеся в течение мирного периода между двумя мировыми войнами, насчет того, что вопрос о ее восточных границах остается открытым, преследовали те же цели, как и нынешние заявления о том, что "немецкий вопрос" остается открытым, как и чрезвычайно опасные для мира на земле утверждения о мнимом существовании Германии в границах 1937 года. И тогда это была отнюдь не забава экстремистских группировок. Как и теперь, в те годы за этим скрывалось намерение германских империалистов и их реваншистски настроенных политических деятелей различной окраски использовать в подходящей, по их мнению, обстановке указанные "открытые" вопросы для развязывания военных агрессий, то есть для развязывания новой войны в Европе, которая неизбежно должна была бы вылиться в мировую войну.

Упомянутое требование фашистской Германии к Польше согласиться на включение вольного города Данцига в состав "третьей империи" и на то, чтобы "польский коридор" был перерезан экстерриториальным германо-фашистским "коридором", что создало бы агрессору еще более выгодные исходные позиции, было равнозначно требованию к Польше согласиться с ее ликвидацией как самостоятельного государства. Любая попытка осуществления таких целей являлась бы для Польши "casus belli", и в Берлине это хорошо понимали.

Война или второй Мюнхен?

В канун 1939 года вопрос "война или второй Мюнхен" являлся самой острой проблемой и в Варшаве. Данный вопрос стал также тревожить часть буржуазии в гитлеровской Германии. Этим, видимо, объяснялось то, что экономический еженедельник "Дер дойче фольксвирт", с которым я сохранил связь после перехода на работу в посольство, попросил меня подготовить "строго секретный" обзор для ограниченного круга руководящих деятелей экономики. В обзоре я обосновал свое убеждение в том, что второго Мюнхена не будет. Никакое правительство в Варшаве, которое хочет остаться у власти, рассуждал я, не может отказаться от прав Польши на Данциг или на "польский коридор". На военные действия с немецкой стороны оно будет вынуждено ответить военными контрмерами. Поэтому следовало бы взвесить возможные последствия, которые может это иметь для Великобритании и Франции.

Примерно неделю спустя меня вызвал посол. В руках он держал копию моего обзора и запрос главного редактора еженедельника "Дер дойче фольксвирт", является ли высказанное мной мнение также и мнением посольства. Это насторожило меня. Я заверил посла, что высказал лишь свое личное мнение, о чем уведомил и еженедельник. Говорить же от имени посольства, заявил я, меня никто не уполномочивал.

Но фон Мольтке, грамотный и умный дипломат, пригласил меня к себе явно для того, чтобы побеседовать на тему "война или Мюнхен?". В гитлеровской Германии очень широко распространилось ошибочное убеждение в том, что благодаря "гениальной политике фюрера" "польский вопрос" может быть решен без большой войны, подобно "австрийскому" или "чехословацкому" вопросам. Риббентроп ожидал докладов в таком духе и от своего посла в Варшаве. Но Мольтке в беседе со мной дал совершенно определенно понять, что он не верит во второй Мюнхен и что это его чрезвычайно тревожит.

После вышеизложенной беседы меня стали привлекать к обсуждению политических проблем и составлению донесений министерству иностранных дел. Вначале это показалось мне совсем нежелательным, хотя и давало определенные плюсы для нашей специальной политической работы. По соображениям маскировки моя прежняя роль специалиста по вопросам польской экономики представлялась мне более целесообразной, тем более что сколько-нибудь важные политические сведения и так не могли ускользнуть от нашего внимания.

С тех пор посол фон Мольтке стал относиться ко мне почти по-дружески. Когда началась вторая мировая война и я уже работал в Москве, а он до своего назначения послом в Мадриде находился в резерве в Берлине, он всегда приглашал меня пообедать с ним во время моих посещений МИД на улице Вильгельмштрассе. Он расспрашивал меня об обстановке в Советском Союзе, о моей оценке отношений между Берлином и Москвой и дальнейших перспективах этих отношений. После нападения гитлеровской Германии на Советский Союз и моего возвращения в Берлин он не раз предлагал мне вместе с женой посетить его в родовом имении Мольтке Крейсау, которое находилось неподалеку от Бреслау. Там, говорил он мне, можно встретиться с очень интересными, обладающими широким политическим кругозором молодыми людьми. У меня же были причины избегать подобных встреч и не принимать таких приглашений. Между прочим, я убежден в том, что посол фон Мольтке тогда все более решительно отвергал гитлеровский режим и его грубую политику войны.

После недолгого пребывания на посту посла в Мадриде он, как говорилось в МИД, умер после операции аппендицита. Ему были устроены пышные государственные похороны, что являлось весьма необычным для посла, умершего столь прозаически. Я уже тогда не верил, что это была обычная смерть. Судя по тому, что стало известно после 1945 года, например об обстоятельствах смерти и государственных похорон высокопоставленных военных, оказавшихся в оппозиции к гитлеровскому режиму, я считаю, что Мольтке либо был убит гестаповцами, либо его заставили покончить с собой. Аналогичное предположение высказал в своей книге "Нападение Германии на Польшу" и бывший французский посол в Варшаве Леон Ноэль. Устранение оказавшегося в опале дипломата или противника фашистской милитаристской политики путем его физической ликвидации или вынужденного самоубийства с пышными затем государственными похоронами - это полностью соответствовало "рабочему стилю" выработанной при решающем участии господина Риббентропа дипломатии насилия фашистского германского империализма.

В связи с опубликованием мною серии статей "Путешествие во вторую мировую войну", где я привел ряд доводов в обоснование этого предположения, участник антифашистской борьбы Карл Херман из Лейпцига сообщил мне: он разделяет мое предположение, что посол фон Мольтке был "по-видимому, убит". Он писал: "В 1943 году я работал вместе с неким Пильцем, проживавшим в Лейпциге на улице Борнаишештрассе, Танненхоф. Он рассказал мне, что его отец служил в спецгруппе, которая ликвидировала в Мадриде посла Мольтке и теперь выполняет аналогичное задание в Италии. В обществе, где господствовала идеология тайных приговоров, такая смерть была почетнее, чем простое убийство. Я тогда являлся членом антифашистской группы сопротивления и занимался сбором соответствующих сведений, но затем, после сильной бомбежки в 1943 году, утратил связь с другими подпольщиками..."

Визит в Варшаву гитлеровского

министра иностранных дел

Во второй половине января 1939 года Риббентроп впервые посетил Варшаву. За несколько недель до того министр иностранных дел Польши полковник Бек был принят в Берхтесгадене Гитлером. Это оказалось их последней встречей. Гитлер не оставил никаких сомнений в притязаниях германского рейха на устье Вислы и Данциг. Кроме того, он потребовал согласия Польши на пресловутый экстерриториальный коридор через "польский коридор" и ее присоединения к международному блоку агрессивных государств.

Примечательно, что польский министр иностранных дел не информировал о требованиях гитлеровской Германии и о вызванном тем самым серьезном обострении обстановки даже посла Франции в Варшаве. Тот узнал о произошедшем из других источников. Уже из этого видно, что Бек тогда все еще не принимал всерьез угрозу со стороны гитлеровской Германии. Известную "дружелюбную" предупредительность в некоторых формулировках Гитлера, не хотевшего до военной оккупации остатков Чехословакии открытым надувательством полностью оттолкнуть от себя варшавский режим, Бек расценил как признак того, что речь шла лишь о выяснении, какие требования Германии Польша была бы готова выполнить.

Свою поездку в Варшаву Риббентроп подготовил в декабре 1938 года, заключив с правительством Франции соглашение в форме декларации. По его мнению, указанная декларация наряду с прочим означала отказ Франции от всех ее союзнических обязательств в отношении Польши. И хотя правительство Франции публично опровергло это - правда, не совсем убедительно, Риббентроп был уверен, что Париж заявляет о своей верности союзу с Польшей лишь для виду, а в действительности ищет повода бросить Польшу на произвол судьбы, как уже случилось с Чехословакией. Во всяком случае, министр иностранных дел Гитлера прибыл в Варшаву прежде всего для того, чтобы добиться полной капитуляции Польши перед требованиями фашистской Германии или, в случае отказа, найти политическое "оправдание" уже давно задуманному военному нападению на Польшу.

Публично визит Риббентропа в Варшаву был обставлен как визит поборника длительной дружбы с Польшей. Но в августе 1939 года он говорил министру иностранных дел Италии зятю Муссолини графу Чиано, что гитлеровская Германия хочет не получения Данцига или "польского коридора", а войны. Документальное доказательство этого, дневник графа Чиано, было представлено на Нюрнбергском судебном процессе главных военных преступников, среди которых находился и Риббентроп.

Результатами своего визита в Варшаву он остался недоволен. Правительство Польши не пожелало встать на колени, и Риббентроп вернулся в Берлин, так и не добившись от поляков окончательных результатов. Официальные отношения между Берлином и Варшавой становились все более прохладными. После военного захвата остатков Чехословакии и ее ликвидации язык германских империалистов стал ультимативным, угрожающим. 3 апреля 1939 года верховное командование вермахта получило от Гитлера приказ приступить к конкретной подготовке "Белого плана" - плана военного нападения на Польшу.

"Блеск" Риббентропа и его конец

Пытаясь вспомнить, как выглядел министр иностранных дел Гитлера Риббентроп тогда, во время своего официального визита в Варшаву, я вижу этого человека также и в другой обстановке - на скамье подсудимых на Нюрнбергском процессе в 1946 году. В памяти возникают, так сказать, сразу две фотографии одной и той же личности. Эти фотографии разделяют всего лишь семь лет. Но каких лет! В январе 1939 года на Центральном вокзале Варшавы, куда в соответствии с указанием посла для встречи имперского министра иностранных дел и представления ему прибыл и я, он своим высокомерным видом и цветастой дипломатической формой, которой явно хотел превзойти своего соперника Геринга, сделавшего из формы одежды культ, производил впечатление уверенного в себе человека. Ведь он думал, что своей дипломатией беззастенчивого нарушения договорных обязательств, обмана, угроз, шантажа и военной агрессии может завоевать германскому монополистическому капиталу и своему "гениальному фюреру" Гитлеру мировое господство.

Гитлер считал, что элегантный, умный и беспринципный делец вполне подходит для осуществления того, чтобы место дипломатов и дипломатии старой немецкой консервативно-реакционной школы заняли новые дипломаты и новая дипломатия - агрессивная, алчная, бездумная, без совести и предрассудков. В 1938 году Риббентроп был назначен министром иностранных дел. Характерным для него служебным актом явилось учреждение в министерстве иностранных дел специального отдела, - так сказать, государственной воровской шайки, которая специализировалась на произведениях искусства и других ценных предметах. Главной задачей отдела были поиски в музеях, замках, частных собраниях оккупированных государств и областей сокровищ искусства и других ценных вещей и их переправка в Германию в качестве военных трофеев. При этом, конечно, кое-что из награбленного всегда предназначалось лично для господина министра и для господина Геринга.

"Сбором и учетом" золотых зубных коронок с убитых заключенных концлагерей занимались другие учреждения империалистической Германии.

На Нюрнбергском процессе выяснилось, что нескольких лет хозяйничанья в министерстве иностранных дел оказалось Риббентропу достаточно, чтобы стать собственником многих имений и замков в Германии, Австрии и Чехословакии. В Австрии, например, он, в частности, прибрал к рукам роскошный замок Фушль, хозяин которого, чтобы облегчить это дело, был упрятан в концлагерь, где довольно быстро "скончался".

Через семь лет после "гастролей" в Варшаве от самоуверенности и элегантности Риббентропа ничего не осталось. На скамье подсудимых в Нюрнберге он выглядел далеко не героем - ведь он был соучастником и виновником уничтожения народов, подстрекательства к военным агрессиям и зверского умерщвления миллионов миролюбивых людей. Не говоря уже об обмане, разбое и грабеже. Эти кровавые преступления не мешали ему в Нюрнберге спокойно спать по ночам. Но он полностью потерял самообладание, когда после отказа в помиловании его ранним утром 16 октября 1946 года вели на виселицу.

Английская "гарантия" безопасности Польши

После ликвидации остатков Чехословакии военно-стратегическое положение Польши стало несравнимо хуже и сложнее, чем несколькими годами ранее, когда польская граница с Чехословакией была абсолютно надежной. Теперь же на ней стояли готовые двинуться вперед дивизии германских империалистов. Полковник Бек, весьма активно поддерживавший эти изменения к худшему, вряд ли мог поздравить себя с результатами такой политики.

Тем не менее Бек не проявил особой радости, когда вечером 30 марта 1939 года посол Великобритании в Варшаве Говард Кеннард по поручению своего правительства обратился к нему с запросом, согласно ли польское правительство принять от Великобритании гарантии безопасности Польши. Беку не оставалось ничего другого, как согласиться: он не рискнул ответить отказом. Но это согласие явилось признанием провала его политики, сводившейся к тому, чтобы поладить с агрессором в одиночку, поладить вопреки интересам коллективной безопасности в Европе.

Премьер-министр Великобритании Чемберлен пожинал после Мюнхена лавры "спасителя мира для многих поколений". Теперь же он оказался под сильным огнем критики как в самой стране, так и со стороны мировой общественности. После того как в жертву агрессору была принесена союзная Чехословакия, угроза миру возросла, агрессор стал еще более агрессивным. Великобритания все больше теряла свое лицо и международный авторитет.

Находясь под таким давлением, Чемберлен уже на следующий день после своего запроса в Варшаве заявил в палате общин: "Членам палаты хорошо известно, что... ведутся известные переговоры с другими правительствами. С целью внесения полной ясности о данных переговорах я должен сообщить депутатам следующее: если в течение этого времени будут предприняты какие-либо действия, которые представили бы собой явную угрозу независимости Польши (но не суверенитету польских границ. - Авт.), что вызвало бы противодействие правительства Польши и ее национальных сил, правительство Его величества было бы вынуждено оказать польскому правительству необходимую поддержку. Ему даны соответствующие заверения". Чемберлен сообщил также о том, что такую же позицию заняло правительство Франции.

Через несколько дней Бек прибыл в Лондон, чтобы попытаться дополнить это одностороннее заявление, которое не исключало нового "урегулирования" в духе Мюнхена за счет Польши, договором, содержавшим взаимное обязательство оказания военной помощи. Дело, однако, ограничилось лишь взаимным обещанием помощи. Был кое-как подновлен и старый, лежавший годами в архиве и не соблюдавшийся польско-французский договор о союзе. Но то, что следовало делать как можно быстрее, чтобы обещания помощи наполнить жизнью, либо не делалось совсем, либо осуществлялось половинчато, медленно и вяло. А ведь война могла начаться в любой момент. Не предоставлялось со стороны Франции или Великобритании сколько-нибудь значительной помощи Польше, чтобы улучшить явно недостаточное оснащение ее вооруженных сил.

В те дни предельной политической напряженности наша небольшая подпольная группа в Варшаве получала много сведений из самых различных источников. Эти сведения носили, как и сами события того времени, чрезвычайно противоречивый характер. Реально оценить складывавшееся положение нам позволяла абсолютно надежная информация о тайных переговорах Англии с гитлеровской Германией.

Двуличная империалистическая политика

Секретные предложения Великобритании, передававшиеся в 1939 году от имени ее правительства рядом уполномоченных на то политических деятелей представителям "третьего рейха", сведения о которых мы получили в Варшаве, изложены, в частности, тогдашним германским послом в Лондоне Дирксеном в предназначавшейся для гитлеровского министерства иностранных дел обзорной записке.

Вот главные из этих предложений:

Заключение пакта о ненападении между Великобританией и Германией. "Сокровенная цель этого договора, - пишет Дирксен, - заключалась в том, чтобы дать возможность англичанам постепенно отделаться от своих обязательств в отношении Польши на том основании, что они этим договором установили бы отказ Германии от методов агрессии".

"Затем должен был быть заключен договор о невмешательстве, который служил бы до некоторой степени маскировкой для разграничения сфер интересов великих держав" (имеются в виду Великобритания, Франция и гитлеровская Германия. - Авт.).

"В экономической сфере были сделаны предложения широкого масштаба: предусматривались переговоры по колониальным вопросам, об обеспечении Германии сырьем, о разграничении индустриальных рынков..." (Здесь английские "посредники" предлагали нацистскому правительству наряду с прочим в качестве "рынка" Советский Союз.)

"Основная мысль этих предложений, как объяснил сэр Хорас Вильсон, заключалась в том, чтобы поднять и разрешить вопросы столь крупного значения, что зашедшие в тупик ближневосточные вопросы, такие, как данцигский и польский, отодвинулись бы на задний план и могли бы тогда быть урегулированы между Германией и Польшей непосредственно".

Один из уполномоченных правительства Великобритании, которое в то же самое время вело с Советским Союзом затяжные переговоры о заключении пакта о взаимной помощи и военной конвенции, разъяснил смысл предложений Великобритании еще точнее - я вновь цитирую Дирксена: "Великобритания, таким образом, обещала бы уважать германские сферы интересов в Восточной и Юго-Восточной Европе. Следствием этого было бы то, что Англия отказалась бы от гарантий, данных ею некоторым государствам, находящимся в германской сфере интересов (имелись в виду Польша, Румыния и Турция. - Авт.). Далее, Великобритания воздействовала бы на Францию в том смысле, чтобы Франция уничтожила свой союз с Советским Союзом и свои обязательства в Юго-Восточной Европе. Свои переговоры о пакте с Советским Союзом Англия также прекратила бы"*.

______________

* Документы и материалы кануна второй мировой войны. 1937 - 1939. М., 1981, т. 2. Январь - август 1939 г., с. 289 - 290.

Подлую игру вели английские империалисты накануне военного нападения гитлеровской Германии на Польшу. Они заявили Гитлеру о готовности правительства Великобритании продать ему теперь, после Чехословакии, также и Польшу, обещали ему не заключать с Советским Союзом ни пакта о взаимной помощи, ни военной конвенции. Это было равносильно приглашению гитлеровской Германии, не задумываясь ни о чем, напасть на Советский Союз при невмешательстве в этот конфликт Великобритании.

Ввиду такой двуличной политики, которая в целом была известна Советскому правительству, оно в переговорах с Великобританией и Францией, разумеется, не могло удовлетвориться ни к чему не обязывавшими декларативными заявлениями и настаивало на заключении равноправного договора с конкретными обязательствами сторон.

Странные переговоры западных держав

Лишь под давлением со стороны собственных народов правительства Великобритании и Франции заявили в конце концов о своей готовности начать переговоры с Советским Союзом о его конкретных предложениях создать совместный фронт защиты государств, которым угрожала гитлеровская Германия. Но в заключении эффективного договора они явно не были заинтересованы.

Правительство СССР предлагало:

"1. Англия, Франция, СССР заключают между собою соглашение сроком на 5 - 10 лет о взаимном обязательстве оказывать друг другу немедленно всяческую помощь, включая военную, в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств.

2. Англия, Франция, СССР обязуются оказывать всяческую, в том числе и военную, помощь восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Черным морями и граничащим с СССР, в случае агрессии против этих государств".

Советское правительство изъявляло готовность распространить свою помощь также на Бельгию, Грецию и Турцию в случае нападения Германии на эти страны, чью безопасность гарантировали Великобритания и Франция. А когда западные державы поставили вопрос об оказании помощи также Голландии и Швейцарии, Советский Союз ответил и на это согласием. Однако он потребовал, чтобы наряду с договором была также подписана и военная конвенция, что сразу же придало бы договору необходимый вес в деле предотвращения готовившейся гитлеровской Германией агрессии.

Вскоре стало ясно, что западные державы хотели бы обеспечить себе военное прикрытие со стороны Советского Союза на случай, если бы сами стали жертвой агрессии германского империализма. Но у них не было намерения брать на себя такие же обязательства в отношении Советского Союза, если бы нападению подвергся он. Эта полностью несостоятельная политическая линия западных держав свидетельствовала о том, что, хотя они и были согласны вести переговоры, в их расчеты не входило заключение договора, содержащего какие-либо обязательства в отношении Советского Союза. Переговоры с Советским Союзом им требовались лишь для торговли в ходе секретных переговоров с фашистской Германией, чтобы договориться с ней за счет Советского Союза и своей союзницы - Польши.

Делегации Великобритании и Франции на проходивших в Москве переговорах о заключении военной конвенции возглавлялись военными деятелями невысокого ранга. Вместе с тем английский премьер-министр Чемберлен не считал для себя слишком обременительным неоднократно вылетать в Германию, чтобы лично вести переговоры с гитлеровским правительством. В обстановке прямой угрозы начала большой войны делегации западных держав воспользовались для поездки в Советский Союз не самолетом, а почтово-пассажирским пароходом, упуская таким образом драгоценное время. К тому же у них не имелось полномочий для подписания конвенции, и они утверждали, что не осведомлены по важнейшим вопросам, которые обычно фигурируют в любом военном соглашении. Наконец, польский союзник западных держав, которому в тогдашней обстановке агрессия со стороны гитлеровской Германии угрожала больше всего, отказывался от сотрудничества с СССР в этом вопросе, отказывался разрешить силам Красной Армии в случае необходимости пересечь территорию Польши.

Пакт о ненападении между Берлином и Москвой

Для Советского Союза положение складывалось следующим образом: нацистская Германия должна была вот-вот напасть на Польшу. Это являлось общеизвестным фактом. Западные державы стремились ко второму мюнхенскому сговору и не желали заключать с Советским Союзом реальный договор о взаимной помощи на основе равноправия. Было совершенно ясно, что в результате огромного военного превосходства гитлеровской Германии над Польшей последняя будет быстро раздавлена германскими танковыми дивизиями, которые затем оказались бы у самых границ Советского Союза и, возможно, не остановились бы там, опьяненные своими военными победами. Советскому Союзу пришлось бы одному, в изоляции, без союзников вступать в борьбу, к которой он еще не был в достаточной мере готов. На помощь со стороны западных держав, стремившихся поладить с Гитлером за счет Советского Союза и Польши, рассчитывать в то время не приходилось. К тому же Советский Союз вел тогда тяжелые бои на востоке, на Халхин-Голе, с японскими агрессорами.

Политика империалистических западных держав не оставляла Советскому правительству никакого выбора. Ему было необходимо сделать все с целью прежде всего выиграть время, чтобы оздоровить обстановку на Дальнем Востоке и закончить все намеченные мероприятия, связанные с обороной страны. Прилагавшиеся им в течение многих лет усилия с целью создать антигитлеровскую коалицию пока что не дали должных результатов.

Таким образом, империалистические западные державы и тогдашний варшавский режим поставили Советское правительство в такое положение, когда ему не оставалось ничего иного, как принять во второй половине августа 1939 года чрезвычайно настойчивые предложения гитлеровской Германии заключить с ней пакт о ненападении. Этот пакт был подписан в Москве 23 августа 1939 года. Тем самым удалось несколько отодвинуть непосредственную угрозу страшной войны, готовившейся против народов Советского Союза. Теперь предстояло интенсивно использовать этот выигрыш во времени, относительно длительности которого в Советском Союзе имелись некоторые иллюзии.

Главная цель германских империалистов

мировое господство

Как мы уже видели, политика западных держав еще до нападения на Польшу была направлена на достижение с гитлеровской Германией договоренности за счет Польши, Советского Союза и других государств. Почему же германские империалисты не приняли предложений Великобритании, которые, собственно, являлись для них весьма привлекательными? Почему они полагали более правильным для себя заключить пакт о ненападении с Москвой и пойти таким образом на риск войны с западными державами?

Германские империалисты не хотели делить с Великобританией, Францией или с США мировое господство, которое считали для себя близким. В крайнем случае они были готовы согласиться на предоставление Японии зоны господства на Дальнем Востоке. Испанию они всерьез не принимали. После Мюнхена они были убеждены, что западные державы капитулируют без борьбы. Гитлер полагал, что, если потребуется, он без особого труда сможет воздействовать на них силой оружия. Но для войны с Советским Союзом Гитлер и его военное руководство чувствовали себя тогда еще недостаточно сильными. В этих условиях им представлялся целесообразным пакт о ненападении с Советским Союзом. При этом в соответствии с традициями германского империализма фашисты, несомненно, намеревались как можно скорее превратить этот пакт о ненападении в клочок бумаги.

Полные драматизма дни перед катастрофой

Но прежде всего эта судьба постигла соглашения гитлеровской Германии с буржуазной Польшей и "дружественные" послания ей. Срок нападения приближался, и психологическая подготовка к нему усиливалась.

Важную роль и на сей раз сыграла мобилизация находившейся под влиянием фашистской партии части немецкого национального меньшинства в Польше. Большинство местных немцев были, как и их польские сограждане, заинтересованы в том, чтобы жить и трудиться в мире. Но десятки тысяч нацистов были организованы в "пятую колонну". Из них создавались диверсионные группы, которые по приказу из Берлина совершали акты вредительства и саботажа. Они настолько отравили атмосферу, что в конце концов оказалось дискредитированным все немецкое национальное меньшинство.

Задача диверсионных групп состояла вначале в организации инцидентов повсюду, где только можно. Органы фашистской пропаганды беззастенчиво искажали эти инциденты, добавляли в сообщения о них небылицы и ежедневно распространяли такие сообщения по всему свету. Все это делалось с целью создать впечатление, что немецкое меньшинство в Польше подвергается невыносимым издевательствам и притеснениям.

Предвоенная атмосфера накалилась еще больше, когда 28 апреля 1939 года Гитлер объявил договор с Польшей о ненападении от 1934 года недействительным. Варшава заявила протест против несоблюдения согласованных сроков денонсации договора. Требования агрессора от недели к неделе становились все более ненасытными. Западные державы все еще считали, что им следовало рекомендовать Варшаве соблюдать "умеренность" в ее реакции на притязания на Гданьск (Данциг) и часть "коридора". Но германские империалисты уже давно настаивали, чтобы Польша уступила им, кроме того, Восточную Верхнюю Силезию, область Познань и районы Быдгощи и Гданьска. Все сводилось к ликвидации Польши как независимого государства. Гитлер стремился к войне, к блицкригу с Польшей, чем хотел запугать свои следующие жертвы.

Полковник Бек и другие члены правительства Варшавы еще за неделю до начала войны считали, что громкие угрозы и воинственные жесты германских империалистов - это война нервов. Если настоящая война и неизбежна, казалось им, то она начнется лишь через несколько недель.

Поскольку в последние дни перед нападением на Польшу я находился уже в Берлине, то, характеризуя обстановку в Варшаве, сошлюсь на посла Франции Леона Ноэля. Он, например, пишет о том, что за несколько недель до начала войны один французский банк предложил Польше крупный кредит для закупки современного оружия. Но, полагаясь на оценку обстановки польским министром иностранных дел, тогдашний главнокомандующий вооруженными силами Польши маршал Рыдз-Смиглы в течение нескольких недель медлил с тем, чтобы воспользоваться кредитом. Он, следовательно, исходил из того, что время еще есть.

Указанной точкой зрения польского руководства, видимо, объясняется и то, почему оно не раз столь хладнокровно уступало нажиму со стороны правительств Великобритании и Франции, требовавших не спешить со всеобщей мобилизацией. Она была объявлена лишь к полудню 30 августа и началась в 0 часов 31 августа. Ноэль подтверждает, что военное нападение гитлеровской Германии произошло совершенно неожиданно для Польши на второй день после начала мобилизации, и польские вооруженные силы уже не успели полностью отмобилизоваться.

Начало страшной второй мировой войны

Объявления войны не было. Вопреки правде, Гитлер без зазрения совести утверждал, что первыми открыли огонь поляки, а он, Гитлер, лишь ответил на него. Чтобы этому поверили, по его приказу инсценировали пресловутое "нападение на радиостанцию пограничного немецкого города Глейвиц". В то время как английский и французский послы в Берлине поздно вечером 31 августа лихорадочно вели переговоры в германском министерстве иностранных дел и отправились спать в надежде, что военные действия все еще можно предотвратить, все наземные, морские и воздушные силы гитлеровской Германии были уже полностью готовы к нападению. Между четырьмя и пятью часами утра 1 сентября над Польшей разразилась катастрофа.

Военная обстановка принимала гибельный для Польши характер. Французский посол, который в последние дни существования буржуазной Польши поддерживал постоянную связь с ее правительством и верховным командованием вооруженных сил, отмечает, что с самого начала в тылу польских армий, все еще в значительной мере находившихся в процессе мобилизации, действовали заброшенные с воздуха диверсионные отряды, а также подрывные группы "пятой колонны". Ноэль пишет, что "...железнодорожное сообщение функционировало чрезвычайно плохо; колонны и грузовики на марше подвергались нападениям; то и дело обнаруживались повреждения железнодорожных путей, линий телеграфной и телефонной связи. Выполнение военных приказов командования было чрезвычайно затруднено. Воинские части были изолированы друг от друга..."

С первых часов агрессии Варшава пыталась побудить своих союзников к немедленным отвлекающим военным действиям. Особенно важными являлись бы отвлекающие удары военно-воздушных сил. Это могло бы заставить германских империалистов снять с польского театра военных действий хотя бы часть своих военно-воздушных сил. Но правительства Франции и Великобритании все еще следовали каким-то эфемерным "посредническим планам" итальянских фашистов.

Когда же наконец Великобритания и Франция все-таки объявили 3 сентября 1939 года войну агрессору, военное положение Польши, по оценке французского посла, представлялось уже безнадежным. И все же они не оказали военной помощи находившемуся в отчаянном положении союзнику. К этому времени, пишет Ноэль, "польские армии были уже разбиты, дивизии опрокинуты и изолированы друг от друга. В то же время танковые дивизии (германо-фашистские. - Авт.) неудержимо катились вперед... Так они наводнили всю страну".

Закрутилось чудовищное колесо второй мировой войны, унесшей 50 - 55 миллионов жизней, превратившей в пепел и развалины десятки тысяч городов и деревень, - войны, которую хотели, готовили и развязали германские империалисты, которая в конечном итоге поглотила "третий рейх" и принесла невыразимые страдания также немецкому народу. 6 сентября 1939 года правительство Польши вместе с дипломатами и со многими высокопоставленными военными оставило Варшаву. Еще несколько недель разрозненные воинские части, отряды рабочих и другие граждане-патриоты героически защищали свою столицу. С величайшим самопожертвованием велась борьба и в других местах - под Гданьском, за крепость Модлин. Но исхода неравной борьбы уже ничто не могло изменить.

Правительству так и не удалось где-нибудь закрепиться. В течение многих дней оно спасалось бегством от непрерывных воздушных налетов и стремительно наступавших танковых дивизий. В условиях творившегося вокруг хаоса оно так и не смогло более стать хозяином положения. Наконец где-то между 14 и 17 сентября глава государства, большинство членов правительства и военного командования, а также иностранные дипломаты, среди которых находился и ставший уже бывшим французский посол, перешли границу Румынии. Буржуазно-феодальное польское государство сгорело в огне второй мировой войны.

В создавшейся обстановке правительство СССР приняло решение не допустить, чтобы Западная Белоруссия и Западная Украина, захваченные буржуазной Польшей, которая воспользовалась в свое время тем, что Советская Россия была ослаблена мировой и гражданской войнами и иностранной интервенцией, оказались теперь под господством германского империализма. 17 сентября 1939 года Красная Армия вступила в эти области, население которых осуществило воссоединение с Белоруссией и Украиной. В результате западная граница Советского Союза стала проходить примерно по упоминавшейся выше "линии Керзона", предложенной в 1919 году Великобританией, Францией, США и другими странами в качестве границы между Советским Союзом и Польшей. В целом соответствует этой линии и окончательная, не вызывающая никаких разногласий и споров восточная граница государства, возродившегося как народная Польша.

Впервые за свою долгую, изменчивую историю Польша имеет сейчас действительно надежные границы и связана со всеми своими непосредственными соседями отношениями дружбы и сотрудничества.

МОСКОВСКАЯ УВЕРТЮРА

Развязав вторую мировую войну, фашистский германский империализм зажег гибельный пожар, охвативший значительную часть Европы. В те дни я находился в Берлине, не ведая еще, куда приведет меня судьба. Отдел личного состава министерства иностранных дел направил меня на временную работу в отдел торговой политики в сектор стран Восточной Европы. Отдел этот возглавлял посол Риттер. Поскольку у меня там пока не было конкретного участка, я располагал достаточным временем, чтобы позаботиться о личных делах. Прежде всего мне требовалась меблированная комната, ибо длительное проживание в Центральной гостинице слишком ощутимо сказывалось на моем бюджете. Стремясь не вызывать подозрений, я обратился в занимавшийся жилищными вопросами отдел МИД. Там мне предложили "отвечавшую моему пожеланию" меблированную комнату площадью 40 квадратных метров в большой вилле у Николазее. Ее владелицей была лишившаяся в результате инфляции двадцатых годов состояния вдова генерала - участника первой мировой войны. Пенсии, которую она получала, на содержание виллы не хватало. Поэтому она сдавала несколько комнат молодым дипломатам и сотрудникам МИД или других министерств.

Убедившись, что за мной не следило гестапо, я связался с Ильзой Штёбе. Как я уже говорил, ей было поручено поддерживать в Берлине контакт с Шелиа. Она имела постоянную связь с Москвой. В состоявшейся продолжительной беседе мы рассказали друг другу о пережитом и обсудили возможности активизации моей подпольной работы. Но поскольку я был в министерстве иностранных дел, так сказать, все еще в подвешенном состоянии, не оставалось ничего иного, как ждать.

Эксперт торговой делегации

В секторе стран Восточной Европы отдела торговой политики вопросами отношений с Советским Союзом ведал советник Шнурре. Он знал меня по переговорам о торговом договоре с Польшей, которые он вел в Варшаве и в которых я оказался полезен. Однажды он пригласил меня к себе и спросил, не хотел бы я принять участие в работе по подготовке торгового договора с Советским Союзом. Речь идет, сказал он, об одном из самых крупных торговых договоров, которые когда-либо заключались между двумя государствами.

Я, разумеется, сказал, что хотел бы участвовать в этой работе. Как бы между прочим я заметил, что вот уже полтора года занимаюсь русским языком, а последние полгода выписывал в Варшаве газету "Известия", чтобы не только совершенствовать знания русского языка, но и поближе познакомиться с экономическими и политическими проблемами Советского Союза.

Шнурре был явно обрадован. Он сказал, что будет просить посла Риттера включить меня в состав торговой делегации в качестве эксперта. Эта делегация должна вскоре выехать в Москву для продолжения начатых и прерванных на какое-то время переговоров о заключении договора. В делегации, состоящей из представителей различных министерств, очень мало специалистов, знающих русский язык. А немногие владеющие русским сотрудники посольства в Москве сейчас слишком перегружены работой. Кроме того, все они, кроме советника посольства Хильгера, не имеют и малейшего представления о внешней торговле. Не дожидаясь решения этого вопроса, мне следует принимать участие в совещаниях делегации, где ведется подготовка к поездке, чтобы быть в курсе дела. Руководство делегацией и право решения вопросов в ходе переговоров - в руках министерства иностранных дел, а конкретно - посла Риттера, замещать и представлять которого поручено ему, Шнурре. При рассмотрении специальных вопросов, конечно, совершенно необходимы эксперты других министерств, таких, как министерство экономики, министерство сельского хозяйства и т.д. Чтобы знать особые проблемы, продолжал Шнурре, мне следует, пока мы еще находимся в Берлине, почитать соответствующие документы. Он поручил своей секретарше ознакомить меня с такими материалами.

Для меня все это было, конечно, совершенно неожиданным и в то же время отрадным событием, открывавшим передо мной новые большие возможности для участия в подпольной борьбе против ненавистного фашистского режима. Соблюдая все необходимые правила конспирации, я немедленно поставил в известность о сделанном мне предложении Ильзу Штёбе, которая информировала Центр. То, что я уже в ходе подготовки к поездке мог ознакомиться с основополагающими директивами к переговорам, с проблемами и подводными камнями, могло иметь немаловажное значение.

В связи с началом второй мировой войны германо-фашистская сторона отставала в выполнении своих согласованных поставок Советскому Союзу, главным образом - машин и промышленного оборудования. Советские же поставки, состоявшие в основном из сырья, различных металлов и зерна, напротив, поступали аккуратно, в согласованные сроки. Советская сторона, естественно, вновь и вновь все более настойчиво призывала Германию ликвидировать свои долги по поставкам.

Стремясь облегчить предстоявшие переговоры, и прежде всего согласование дальнейших советских поставок, Берлин еще в ходе предварительного обмена мнениями предложил Советскому Союзу крупную сделку, представлявшую для него интерес, - поставку военного корабля. Вначале речь шла о тяжелом крейсере "Зейдлиц", а также о строительстве боевого корабля ("Бисмарк"). В конечном итоге фашистская Германия согласилась продать СССР недостроенный тяжелый крейсер "Лютцов" и некоторые конструктивные разработки для оснащения этого корабля артиллерией. Поставка в ленинградский порт еще не полностью оборудованного корабля должна была несколько снять остроту с проблемы задолженности. Достройку и оснащение корабля имелось в виду произвести в Ленинграде с использованием немецких инженеров и специалистов-монтажников.

Поспешность, с которой фашисты стремились осуществить эту сделку, стала мне понятна лишь позднее. Германский порт, на верфи которого стоял этот еще не полностью оборудованный современный корабль, подвергался частым налетам британских бомбардировщиков, которые стремились не допустить ввод корабля в строй. Неспособный еще самостоятельно двигаться и вести огонь, корабль мог быть сильно поврежден или даже потоплен в водах порта. Кроме того, заключая соглашение, германские фашисты явно не намеревались выполнять до конца свое обязательство оснастить корабль вооружением. Гитлер явно не хотел содействовать усилению Красного Флота - ведь он намеревался приступить в ближайшее время к осуществлению своего плана военного нападения на Советский Союз и его уничтожения.

Насколько помню, когда корабль был доставлен в Ленинград, на нем, в частности, не имелось орудийных башен. Позднее, когда я уже какое-то время находился в Москве, две двухорудийные башни были поставлены. Но, скажем, необходимые стабилизаторы вплоть до нападения Германии на Советский Союз так и не прибыли к месту назначения. И все это несмотря на то, что советские товары в оплату корабля были давно получены и использованы. После войны я к своему большому удовлетворению узнал, что этот не полностью оснащенный корабль, получивший в СССР название "Петропавловск", на котором было установлено дополнительно сделавшее его боеспособным советское вооружение, все же сослужил добрую службу в героической обороне Ленинграда в качестве плавучей артиллерийской батареи.

Сюрприз на Белорусском вокзале

Поздней осенью торговая делегация во главе с послом Риттером, в которую я входил в качестве эксперта, выехала в Москву. На Белорусском вокзале ей была устроена официальная встреча. Когда я вышел из спального вагона, со мной приветливо поздоровался худощавый господин примерно 50-летнего возраста. Представляясь, он назвался советником посольства Хильгером. До этого я знал о нем лишь понаслышке. В то время он вполне обоснованно считался лучшим в Германии знатоком России. И когда он еще на перроне сердечно поздравил меня с принятым мной решением перейти после завершения переговоров на работу в отдел торговой политики германского посольства в Москве, чтобы активно помогать ему в качестве его заместителя, я был несколько озадачен: я ничего не знал об этом своем решении. Но как бы то ни было, он оказался прав.

Делегация разместилась в гостинице "Националь" на Манежной площади, недалеко от Кремля и от советского Народного комиссариата внешней торговли. Недалеко было и до германского посольства, которое находилось в Леонтьевском переулке. Так что до наиболее важных мест, где нам предстояла работа, можно было без труда добраться пешком. Когда в январе и феврале 1940 года столбик ртути большого термометра у входа в гостиницу опускался до 25 - 30 градусов мороза, темп нашего движения по улицам был обычно особенно высоким. Наши обувь и носки совсем не годились для таких температур. Большинство из нас в течение первых двух недель пребывания в Москве обзавелись меховыми шапками. Обрядиться же в валенки - самую подходящую для таких морозов обувь - я, однако, решил не столь быстро.

Занимая просторный номер в гостинице "Националь", я не подозревал, что мне придется прожить в нем больше года. Позднее мне приходилось останавливаться и в других московских гостиницах, но больше всех мне запомнилась гостиница "Националь". Она была предназначена специально для иностранцев, зарубежных делегаций и т.д. и располагала великолепной театральной кассой, услугами которой я часто пользовался. Благодаря этому многие вечера я проводил в театрах и на концертах, которые произвели на меня незабываемое впечатление. Хотя уже в те годы в Москве существовали десятки замечательных театров и концертных залов с чудесными программами, достать туда сразу билеты было почти невозможно. Одним из моих самых любимых театров вскоре стал Центральный государственный театр кукол, основателем и руководителем которого являлся Образцов. Я не пропускал там ни одной премьеры.

"Подпольщик" в стране друзей

Положение, в котором я оказался теперь в Москве, было для меня новым, непривычным. Коммунист и антифашист, я впервые находился в столице первого в истории социалистического государства. Но о впечатлении, которое производили на меня этот единственный в мире город, эта страна и ее люди, о том, что я повседневно здесь открывал для себя, я ни с кем не мог говорить. Ведь я находился здесь, так сказать, в качестве "подпольщика", не имея права чем-либо выдавать свою огромную симпатию к этому городу, к этой стране, к ленинской Коммунистической партии, к этим людям, которые упорно трудились рядом со мной и, преодолевая колоссальные трудности, строили социализм.

За обедом или ужином в какой-нибудь московской гостинице или в ресторане с другими членами торговой делегации, с сотрудниками посольства фашистской Германии и руководителями германских промышленных предприятий, которые приезжали в СССР для заключения сделок, конечно, часто возникали разговоры о Москве и о Советском Союзе. Это были очень разные люди. Одни, по крайней мере, пытались судить здраво и мыслить самостоятельно; другие же являлись безнадежно отравленными антикоммунизмом. И когда кто-нибудь из них начинал нести невероятный и зловредный вздор, я не мог запросто хлопнуть его по плечу и сказать то, к чему меня так и подмывало: "Вы, дорогой господин, просто политический кретин!" Я, конечно, не мог без возражений выслушивать подобную чепуху, но мне приходилось тщательно выбирать слова для ответа.

Я хорошо понимал, что в моем положении любой опрометчивый шаг или слово могли иметь самые тяжелые последствия, даже стоить мне головы. А она мне была, собственно, нужна еще для того, чтобы после свержения гитлеровского режима, во что я также надеялся внести свой скромный вклад, участвовать в строительстве социалистической Германии. Скажу честно, я дорожил своей головой. В большинстве случаев я почти не знал людей, с которыми мне приходилось сидеть за одним столом в Москве. Мне также было неизвестно, кто из них по поручению гестапо следил за членами делегации и за сотрудниками посольства.

На официальных приемах или "рабочих обедах" мне приходилось часто встречаться и беседовать с членами советской делегации на переговорах. Они, конечно, не знали, кто я в действительности, и не должны были этого знать. Поэтому в разговорах с ними я не мог превышать определенную меру дипломатической вежливости и дипломатически-любезного интереса к Москве и к советским делам. К тому же ведь за тем же столом сидели и слушали мои немецкие "братья" и коллеги.

Чтобы с определенной долей уверенности судить о находившихся в Москве дипломатах, военных, чиновниках и представителях делового мира фашистской Германии, мне потребовалось немало времени. Познакомившись с ними поближе, я был с некоторыми довольно откровенен и критичен, - разумеется, всегда в рамках буржуазных представлений. С другими, напротив, я считал необходимым приспосабливаться к официальной терминологии фашистов, проявляя при этом крайнюю осторожность.

Мне было нелегко играть роль "подпольщика" в стране друзей. В Варшаве все обстояло проще. Там я всегда мог поговорить со своей женой и соратницей, с товарищами из нашей маленькой подпольной группы, поделиться с ними своими заботами и трудностями. В Варшаве я являлся частицей, хотя и небольшого, коллектива единомышленников - борцов против фашизма. В Москве же я, в силу обстоятельств, был один во враждебном мне окружении, хотя и в стране друзей. В повседневном общении с членами делегации на переговорах, с сотрудниками посольства фашистской Германии, с промышленниками и другими приезжавшими в Москву из Германии официальными лицами мне постоянно приходилось быть начеку, ко всему и ко всем проявлять недоверие. Всегда, в любой ситуации я должен был контролировать свои чувства и мысли, в том числе и когда в кровь попадал алкоголь, а временами его содержание бывало довольно высоким. Все это, как мне хорошо известно по собственному опыту, требует большего нервного напряжения, чем преодоление гораздо более опасных, но не продолжительных ситуаций.

Я, конечно, понимал, что мои контакты с советскими друзьями и их Центром, который непосредственно подчинялся командованию Красной Армии, могли осуществляться только через специально подобранного, надежного и имевшего на сей счет специальное поручение связного. Это диктовалось не в последнюю очередь интересами моей личной безопасности. О том, что я вошел в состав торговой делегации, Центру сообщила Ильза Штёбе; об этом она поставила меня в известность еще в Берлине. Вот почему я был уверен, что вскоре кто-то даст мне знать о себе.

Связь восстановлена

Дней через восемь после моего прибытия в Москву в моем номере гостиницы зазвонил телефон. Судя по голосу, на другом конце провода была женщина, которая хотела срочно встретиться со мной. Это произвело на меня несколько странное впечатление. И поскольку женщина в ходе довольно продолжительной болтовни не произнесла ни одного слова, которое я мог бы истолковать как пароль, я сказал ей, что она, видимо, ошиблась, и повесил трубку.

Прошло еще несколько дней, и, подняв как-то вечером трубку зазвонившего телефона, я услышал знакомый голос - голос Рудольфа Гернштадта. Мы сразу же договорились о "случайной" вечерней встрече в холле соседней гостиницы. Затем во время неторопливой прогулки по малолюдным улицам в стороне от городского центра мы обсудили все необходимое.

В начале пребывания в Москве торговой делегации Гернштадт поддерживал со мной постоянную связь. Он жил в небольшой гостинице на другом берегу Москвы-реки, где иностранцы обычно не останавливались. Мы встречались с ним раз в неделю, а иногда - в две недели. Встречи чаще всего происходили у него в гостинице. Мы обменивались информацией и мнениями, обсуждали международные события. Затем я вновь оставался один - один в стране друзей, но во враждебном окружении.

Примерно два месяца спустя я познакомился с моим окончательным постоянным связным - очень симпатичным и деловым полковником Красной Армии. Он представился мне как Павел Иванович Петров.

Торговые переговоры затянулись. Поначалу у нас говорили, что к рождеству 1939 года мы вернемся в Берлин. Но если вначале дело шло быстро, то потом переговоры стали прерываться и все останавливалось то на день, то на неделю. Временами между отраслевыми министерствами в Москве и в Берлине проводился обмен товарными списками и памятными записками. У нас было много свободного времени, и мы знакомились с Москвой и ее достопримечательностями, ходили в театры и на концерты, не раз бывали в Третьяковской галерее. Посол Риттер выехал в Берлин для консультаций. Во время его длительного отсутствия руководство делегацией, большинство членов которой бездействовало, находилось в руках Шнурре.

С советской стороны переговоры вел тогдашний народный комиссар внешней торговли Микоян. Однако было ясно, что окончательные решения по всем важным вопросам принимал Сталин. Нередко это приводило к ожиданию - у Сталина, естественно, имелось много гораздо более срочных дел. Затяжка торговых переговоров с фашистской Германией, очевидно, ничего не меняла в ходе мировых событий.

Советская сторона явно не спешила. Приближались рождественские и новогодние праздники, и, собственно, было бы естественно сделать в переговорах перерыв на несколько недель и отправить членов делегации в праздничный отпуск. Но Берлин не хотел рисковать: топтаться на месте несколько недель или даже месяцев или проводить безрезультатные встречи в ходе важных переговоров представлялось ему менее рискованным, нежели объявлять перерыв. Возобновить прерванные столь сложные переговоры было бы совсем непросто - так считали в Берлине. Поэтому было решено: ждать в Москве.

Сложилось впечатление, что в Берлине нервничают. Гитлер и Риббентроп требовали спешить. Они опасались прекращения или сокращения советских поставок. Как уже упоминалось, в обмен на свое сырье и зерно Советский Союз требовал прежде всего машины и оборудование. Но почти все соответствующие промышленные предприятия фашистской Германии и оккупированных ею государств были загружены военными заказами. Для выполнения обязательств перед Советским Союзом требовалось сократить некоторые военные заказы и производственные программы. Споры, согласование и утряска между различными заинтересованными ведомствами фашистской Германии отнимали немало времени. А Советский Союз настаивал на своем.

Таким образом, рождественские и новогодние праздники 1939 - 1940 годов мы проводили в Москве. В сочельник я и еще несколько членов нашей делегации побывали в гостях у моего будущего начальника, советника посольства Хильгера.

Знаток российских проблем

Хильгер родился в 1886 году в семье немецкого фабриканта, имевшего в царской России множество привилегий. Он учился в немецкой школе в Москве, где также воспитывались отпрыски богатых русских семей. После окончания школы отец, который был германским подданным, послал его в Дармштадт, где он окончил Высшую техническую школу, получив диплом инженера. В 1910 году Хильгер вернулся в Россию, где, как он сам говорил, ему "был доверен ответственный пост". Его жена Мария также родилась в Москве. Мне рассказали, что она происходила из осевшей в Москве семьи французских промышленников. В годы первой мировой войны Хильгер, являвшийся подданным германского рейха, был интернирован и жил в каком-то небольшом поселке на северо-востоке европейской части России. Там, в таежном уединении, у него было много времени для систематического чтения и совершенствования своего образования. Его жена имела возможность бывать в Москве и снабжать его всем необходимым, так что его ссылка, судя по всему, не была особенно обременительной.

Хильгер и его жена являлись весьма образованными людьми. Они свободно говорили по-русски, по-немецки и по-французски, знали и необходимый для дипломатов английский язык. Когда я поближе познакомился с Хильгером, на меня произвело большое впечатление его глубокое знание России и ее истории, а также истории Советского Союза, где он находился с самого начала, внимательно наблюдая за происходящим. Во время первой мировой войны он по поручению представлявших интересы Германии государств защищал интересы немецких военнопленных в России. После заключения Брестского мирного договора между странами Центральной Европы и Советской Россией он ведал в Москве вопросами репатриации немецких военнопленных. С момента установления официальных отношений между Веймарской республикой и Советской Россией он представлял здесь интересы Германии, работая, с незначительными перерывами, в Москве на различных дипломатических или других постах. Обладая великолепной памятью, он считался ходячей энциклопедией германо-советских отношений, русской и советской истории и являлся незаменимым помощником всех направлявшихся в Москву послов Германии. Он участвовал в качестве переводчика во всех более или менее важных беседах германских послов со Сталиным и другими государственными деятелями Советского Союза. Он присутствовал на встречах Сталина с Риббентропом и Гитлера с Молотовым в ходе визита последнего в Берлин в ноябре 1940 года. При нем около трех часов утра в трагическое воскресенье 22 июня 1941 года посол фон Шуленбург получил от фашистского правительства телеграфное указание немедленно отправиться в Кремль к Молотову и сообщить, что Германия начала военные действия против Советского Союза. Он сопровождал посла при выполнении этой нелегкой миссии.

Не было ни одного германо-советского договора или соглашения, в разработке которых не участвовал бы Хильгер. Даже германский военный атташе генерал Кёстринг, занимавший этот пост много лет, не мог обходиться без Хильгера, хотя также родился в Москве, учился здесь в школе и провел многие годы жизни в России и затем - в Советском Союзе.

Между прочим, советский дипломат В.М.Бережков, который вместе с тогдашним первым секретарем советского посольства в Берлине В.Н.Павловым был переводчиком Молотова на его встрече с Гитлером, в то время как Хильгер выступал в роли переводчика Гитлера, в своей книге "Годы дипломатической службы" дает Хильгеру следующую характеристику:

"Он много лет провел в Советском Союзе, русский язык знал не хуже своего родного языка. Он даже внешне походил на русского. Когда по воскресеньям в косоворотке и соломенной шляпе, с пенсне на носу он рыбачил где-нибудь под Москвой на Клязьме, прохожие принимали его за "чеховского интеллигента". Поскольку мне приходилось вместе с Хильгером удить рыбу на Клязьме и купаться в этой реке, могу полностью подтвердить эти наблюдения Бережкова.

Выступая, пожалуй, главным образом в роли исполнителя, Хильгер внес свою лепту в формирование столь переменчивых отношений между Веймарской республикой, а затем "тысячелетним" фашистским рейхом и Советским Союзом на всех этапах этих отношений. Я не сомневался, что его, прекрасного знатока страны и людей, активно использовали для организации самых различных провокаций и интриг против Советского Союза. Принадлежа к буржуазии, заводы и фабрики которой в результате Октябрьской революции были переданы в руки народа, он являлся врагом коммунизма и Советского государства. Но, как мне казалось, его вражда к Советскому Союзу была не столь яростной и слепой, как ненависть военного атташе генерала Кёстринга, чей богач-отец при царе владел доходным издательством в Москве, где он и жил. Приобретя имение под Тулой, отец Кёстринга стал также российским помещиком.

О генерале Кёстринге я еще расскажу более подробно.

"СТРАННАЯ ВОЙНА",

ВОЙНА МЕЖДУ ФИНЛЯНДИЕЙ

И СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ

И ЗАКЛЮЧЕНИЕ МИРНОГО ДОГОВОРА

Необходимость как можно быстрее разобраться в сложных проблемах экономических отношений между Германией и Советским Союзом на какое-то время несколько отвлекла мое внимание от наблюдения за военной обстановкой, которая складывалась чрезвычайно странным образом.

Когда Великобритании и Франции не осталось выбора, они 3 сентября 1939 года объявили фашистской Германии войну. Гитлер и германский монополистический капитал, оказавший содействие в установлении в стране его господства, были совершенно не заинтересованы во втором Мюнхене, к которому стремились Лондон и Париж даже после 1 сентября, когда Германия напала на Польшу. Гитлера и его генералов уже не устраивали ограниченные территориальные приобретения. Они во что бы то ни стало хотели войны и уничтожения Польши, видя в этом дальнейший шаг к усилению своих позиций в Европе и к мировому господству. Гитлер тогда считал, что рискнуть напасть на Советский Союз можно лишь после того, как с его пути будут устранены Франция и Великобритания. Но прежде всего он стремился к захвату экономических и людских ресурсов большей части Европы.

Вслед за Великобританией и Францией войну Германии объявили английские доминионы. Военное нападение фашистской Германии на Польшу стало началом второй мировой войны, которая в первое время носила характер внутриимпериалистической борьбы. К этому времени правительства в Лондоне и Париже, собственно, должны были бы уже понять, что все надежды направить захватнические устремления фашистской Германии против Советского Союза, а самим остаться в стороне от войны носили иллюзорный характер. В конце концов гитлеровская Германия только что заключила с Советским Союзом пакт о ненападении сроком на десять лет.

"Странная война"

Но, как оказалось, правительства Великобритании и Франции были все еще далеки от того, чтобы расстаться со своими несбыточными мечтами. Несмотря на объявление войны Германии, они не оказали помощи своей союзнице - Польше, которая не на жизнь, а на смерть вела борьбу с агрессивным и намного превосходившим ее в военном отношении врагом. И даже в их пропаганде главный удар направлялся не против агрессора, а против Советского Союза.

Находясь в Москве, мне было трудно понять, почему на Западном фронте Германии возникло состояние ни войны, ни мира, которое вошло в историю второй мировой войны под названием "странная война".

В этой продолжавшейся несколько месяцев "странной войне" тогдашние мировые державы Великобритания и Франция, которые в экономическом отношении были сильнее, да и в военном отношении никак не слабее гитлеровской Германии, стояли, так сказать, с ружьем к ноге, при запрете стрелять, перед противником, которому им пришлось объявить войну. При этом, что касается численности войск и вооружения, французские и английские соединения имели огромный перевес, по крайней мере пока шла война против Польши, над противостоявшими им дивизиями Германии. Главные ударные силы военной машины фашистской Германии были брошены против Польши. Там находились почти все ее военно-воздушные силы и почти все танковые соединения.

Конечно, такая "странная война" вполне устраивала гитлеровскую Германию. Ее целью со стороны Англии и Франции было побудить Гитлера к тому, чтобы его агрессивная военная машина не останавливалась в Польше, а сразу же двинулась дальше, на Советский Союз. Как я понимал, этой "странной войной" Гитлеру хотели дать понять, что империалистические западные державы готовы простить ему прежние "грехи", если он хотя бы теперь начнет войну против Советского Союза. Во всяком случае, было ясно, что после того как английские и французские организаторы Мюнхена продали германскому фашистскому империализму своего союзника - Чехословакию, они готовы пожертвовать также и Польшей.

Это становившееся все более очевидным намерение, естественно, приходилось учитывать и Советскому Союзу в своей политике, направленной на обеспечение себе как можно более длительной мирной передышки. Ему было необходимо по возможности быстрее и всесторонне подготовиться к тому, чтобы успешно выдержать приближавшееся тяжелое испытание.

Как уже упоминалось, в связи с гибелью буржуазно-феодального польского государства Советский Союз вновь установил свой контроль над частью своих западных областей - Западной Украиной и Западной Белоруссией, которые около двух десятилетий тому назад оказались силой отторгнутыми от обессилевшего и обескровленного мировой и гражданской войнами, а также иностранной интервенцией молодого Советского государства. Западная Украина и Западная Белоруссия воссоединились с Советской Украиной и Советской Белоруссией. Часть западной границы Советского Союза значительно передвинулась на запад, для ее защиты сложились лучшие условия. Защита от угнетения и разграбления фашистской Германией белорусского и украинского населения во входивших ранее в состав Польши областях являлась, несомненно, очень важной побудительной причиной их возвращения в состав Советского Союза. Но большое значение имели и связанные с этим стратегические изменения, которые по мере приближения нападения гитлеровской Германии на Советский Союз все более выдвигались на передний план.

Падение Польши означало ликвидацию одного из главных бастионов "санитарного кордона", который часто называли "заградительной линией безопасности" и который состоял из крайне антисоветских полуфашистских и фашистских режимов. Он был создан после первой мировой войны вдоль западной и северо-западной границы Советского Союза как "оплот против большевизма", на территориях, которые раньше большей частью входили в состав Российского государства. Остававшиеся после выпадения Польши звенья этого "санитарного кордона" на северо-западе Советского Союза - буржуазные Финляндия, Эстония, Латвия и Литва - в условиях близившейся агрессии играли все более опасную для Советского Союза политическую и военную роль.

Гитлеровская Германия добилась быстрых успехов, аннексировав Австрию и Чехословакию, а также разбив Польшу. Ввиду поразительной легкости, с которой империалистические западные державы приносили в жертву германо-фашистскому агрессору своих подзащитных и союзников, правительства названных выше государств "санитарного кордона" всячески стремились ориентироваться на нового "защитника", на фашистскую Германию, и полностью продаться ей.

Таким образом, после разгрома германо-фашистскими армиями Польши возросла вероятность того, что прибалтийские государства и Финляндия могли быть использованы гитлеровской Германией в качестве плацдарма для ее планировавшегося военного нападения на Советский Союз. Что это означало для Советского Союза в военно-стратегическом отношении, совершенно ясно. Это значило, что военная машина фашистской Германии могла бы двинуться на Советский Союз не из Восточной Пруссии, а с проходившей недалеко от Ленинграда эстоно-советской границы. Ленинград, этот советский город с огромным населением, крупнейший промышленный и культурный центр на севере Советского Союза, находился бы к началу агрессии в опасной близости от германских и финских армий. Здесь, несомненно, под угрозой оказывались жизненно важные интересы безопасности Советского Союза. К тому же империалистические западные державы рассчитывали, что Финляндия выполнит свою роль в "санитарном кордоне" и сможет перекрыть в случае войны Финский залив и блокировать таким образом Ленинградский порт, имевший для Советского Союза жизненно важное значение.

Все это, а также понимание того, что пакт о ненападении с гитлеровской Германией означал лишь ограниченную мирную передышку, побудило Советский Союз принять срочные меры для усиления своей северо-западной границы. Эстония, Латвия и Литва, как известно, еще в 1918 - 1919 годах являлись советскими республиками, а потом народная власть там была ликвидирована силами реакции, которым оказывалась иностранная военная помощь. Осенью 1939 года Советское правительство предложило правительствам этих стран заключить договоры о взаимной помощи. Подписание таких договоров, которые, несомненно, отвечали жизненным интересам прибалтийских народов, было осуществлено в конце сентября - первой декаде октября 1939 года. Советский Союз имел теперь закрепленное в договорах право разместить на территории названных государств некоторое количество войск и соорудить ряд опорных пунктов для наземных, военно-морских и военно-воздушных сил. Советско-литовский договор, кроме того, предусматривал совместную защиту литовской границы. В результате всех указанных мер была решительным образом улучшена политическая и стратегическая обстановка в этом районе.

Советско-финляндская война

Осенью 1939 года состояние отношений между Советским Союзом и Финляндией стало вызывать в Москве серьезное беспокойство. И поскольку угроза того, что в качестве плацдарма для агрессии против Советского Союза может быть использована и Финляндия, приняла конкретные формы, Советское правительство предложило ее правительству провести переговоры по вопросам двусторонних отношении. Главной целью указанного предложения являлось заключение пакта о взаимной помощи. Тогда Советское правительство поставило вопрос об обмене территориями с Финляндией, который должен был повысить безопасность Ленинграда и прилегающих к нему районов. За это Финляндии предлагалась компенсация в значительно большем размере, чем запрашиваемая территория. Если бы такой обмен произошел, то Финляндия, уступив Советскому Союзу 2761 км**2 своей территории, получила бы от него взамен 5523 км**2.

Тогдашнее реакционное правительство Финляндии отклонило все советские предложения, ответив на них угрозами; оно подтянуло свои войска на подступы к Ленинграду. С одной стороны, оно рассчитывало на военную поддержку со стороны Франции и Великобритании, о чем уже шел разговор в открытую, с другой стороны - на помощь фашистской Германии. При этом определенную роль играл и активно обсуждавшийся в реакционных кругах Финляндии план превращения "странной войны" Великобритании и Франции против фашистской Германии в общий "поход против коммунизма". В этих реакционных финских кругах также открыто говорили о "великой Финляндии" под "защитой" германо-фашистского империализма, разумеется, за счет Советского Союза. Устраивались провокации, артиллерийский обстрел советской территории и другие инциденты.

В конце концов эта конфронтация привела к денонсации договора о ненападении 1932 года, к разрыву дипломатических отношений и к военному столкновению. Военные действия в ту необыкновенно холодную зиму окончились военным поражением Финляндии. 12 марта 1940 года в Москве был подписан мирный договор. Советский Союз и теперь ограничился лишь минимальными требованиями, совершенно необходимыми, чтобы обеспечить безопасность своей северо-западной границы и прежде всего - Ленинграда.

Во время советско-финляндского военного конфликта я находился в Москве. Тогда я полностью осознал, какую большую опасность для первой страны социализма представляла носившая столь двойственный характер "странная война" Великобритании и Франции против фашистской Германии. С одной стороны, эта "странная война" отличалась, как уже говорилось, полной пассивностью империалистических западных держав в отношении фашистского германского государства, которому они 3 сентября 1939 года объявили войну. С другой стороны, французское и английское правительства проявляли лихорадочную активность в отношении Советского Союза с целью довести конфронтацию с ним до военных столкновений, за дымовой завесой которых они хотели прекратить войну с гитлеровской Германией.

Так, вместо того чтобы вести борьбу против германо-фашистской агрессии, к отправке в Финляндию готовился англо-французский экспедиционный корпус численностью 150 тысяч человек для участия в военных действиях против Советского Союза. С целью дипломатической подготовки этой войны правительства Великобритании, Франции и США добились исключения Советского Союза из Лиги Наций.

В своей книге "История Англии 1914 - 1945 гг." английский буржуазный историк А.Тейлор следующим образом оценил тогдашнюю политику Англии и Франции в отношении Советского Союза: "Мотивы намечавшейся экспедиции в Финляндию противоречат здравому смыслу. Для Великобритании и Франции провоцировать войну с Россией, когда они уже находились в войне с Германией, представляется сумасшествием, и это наводит на мысль о более зловещем плане: направить войну по антибольшевистскому курсу, с тем чтобы война против Германии могла бы быть забыта или даже закончена". В общем и целом эти империалистические державы в конце 1939 и начале 1940 года израсходовали гораздо больше энергии на подготовку войны против Советского Союза, чем на борьбу против гитлеровской Германии. При этом они опирались на полную поддержку правительства США. Правительства Великобритании и Франции оказывали давление на Швецию и Норвегию, чтобы добиться от них согласия на проход своих войск через их территории. Генеральный штаб Франции разработал тогда также план нападения на Советский Союз с юга - через Закавказье и Черноморское побережье. Этот план, в частности, предусматривал бомбардировки Баку и Грозного с их нефтяными промыслами. В войну на юге против Советского Союза имелось в виду втянуть балканские государства и Турцию. Все это также являлось частью "странной войны" западных империалистических держав против фашистской Германии.

Заключение Советско-финляндского мирного договора от 12 марта 1940 года несколько умерило военные аппетиты западных держав в отношении Советского Союза, однако ничего не изменило в "странном" характере их войны против германо-фашистского империалистического агрессора.

Заключение соглашения 11 февраля 1940 года

В начале января 1940 года посол Риттер вернулся из Берлина в Москву. Он привез существенные уступки германо-фашистской стороны по ряду важных советских требований. Это должно было вывести переговоры из тупика.

Подготовка проекта соглашения пошла теперь более активно, и мы уже не могли жаловаться на недостаток работы. Для обеих сторон речь шла о взаимных поставках товаров. Так, вывоз из Советского Союза в Германию товаров составлял примерно 500 миллионов рейхсмарок. Обязательства Германии в соответствующем объеме должны были состоять прежде всего в поставках промышленных товаров, оборудования и передаче технологических процессов. Предусматривалась также поставка некоторого количества товаров военного назначения. Все это имело немаловажное значение для промышленного развития Советского Союза и для укрепления его обороноспособности.

Торговые переговоры в Москве начались в октябре 1939 года. В начале февраля 1940 года, через четыре месяца после их начала, все наиболее важные спорные вопросы, как представлялось, были урегулированы на высоком и высшем уровнях. Окончательное согласование немецкого и русского текстов в том, что касается массы не всегда существенных, но неизбежных деталей, велось теперь в головокружительном темпе. Подписание соглашения было назначено на 11 февраля 1940 года, и этот согласованный в высших инстанциях срок следовало обеспечить любой ценой.

Никогда не забуду тот день, 11 февраля 1940 года. В последнее время мы трудились и ночами, но работа все еще оставалась незаконченной. Нельзя было терять ни минуты, но частые поездки из посольства в Народный комиссариат внешней торговли отнимали немало времени. И вот почти вся наша торговая делегация вместе с необходимыми материалами и пишущими машинками разместилась в Народном комиссариате внешней торговли. Непрерывно заседали руководители обеих делегаций, народный комиссар внешней торговли СССР А.И.Микоян с советской стороны и посол Риттер и советник Шнурре - с немецкой. Сравнивая немецкий и русский тексты, они тут же решали все еще остававшиеся открытыми вопросы и возникавшие новые проблемы.

На мою долю выпала задача привести в соответствие окончательные немецкий и русский тексты соглашения, которые должны были полностью совпадать как по содержанию, так и в языковом отношении. Мне и моему советскому партнеру - он выверял немецкий текст, а я - русский - надлежало подтвердить идентичность обоих текстов. При этом, случалось, имело место различное толкование отдельных формулировок; поэтому с обеих сторон привлекались эксперты, которым было поручено устранять возникавшие в результате языковых осложнений расхождения.

В результате спешки, в которой происходила окончательная доработка сторонами текста соглашения, возникало немало языковых расхождений, по которым мы не могли договориться со своими советскими партнерами. Тогда мы вместе направлялись в соседний кабинет, где вели переговоры руководители обеих делегаций и где, в частности, находился советник Хильгер, считавшийся в нашей делегации признанным авторитетом в языковых вопросах. Здесь быстро и без особых формальностей принималось совместное решение.

Около двух часов ночи 11 февраля руководство обеих делегаций единогласно решило, что 11 февраля 1940 года закончится для нас не как обычный календарный день, в 12 часов ночи, а лишь тогда, когда будет подписано торговое соглашение. Сроки подписания изменению не подлежали. И вот в 6 часов утра договор был подписан. Таким образом, 12 февраля 1940 года для нас началось.

ПЕРЕВОД В МОСКВУ

Посол фон дер Шуленбург получил от министерства иностранных дел официальное уведомление о моем переводе на работу в германское посольство в Москве. Но поскольку большинство моих личных вещей находилось в Берлине, мне пришлось поехать туда вместе с возвращавшейся делегацией. Оставленные мной в Варшаве в связи с началом войны мебель и другие вещи из моей квартиры были перевезены в Берлин и хранились там во время моего отсутствия на складе экспедиционной фирмы. Что там уцелело и дожидалось моего возвращения, я не знал.

Поездку в Берлин я, конечно, использовал и для того, чтобы побывать в родных местах. Отпуск я провел вместе с Шарлоттой и нашим малышом в Ротбахе (теперь - Зоравина) - небольшой деревушке неподалеку от Бреслау, где мы жили у родителей жены. Шарлотта нашла в Бреслау работу. Работала она по своей профессии в одной из аптек. Тесть мой также работал в Бреслау - на почтамте. На дорогу из Ротбаха до Бреслау, если ехать поездом, требовалось 15 - 20 минут.

Проблемы переселения

В посольстве в Москве, как и в министерстве иностранных дел в Берлине, мне разъяснили, что о переселении в Советский Союз моей семьи можно будет говорить лишь тогда, когда я получу в советской столице собственную квартиру. Получить в Москве квартиру было тогда и для сотрудников зарубежного дипломатического представительства чрезвычайно нелегким, требовавшим немало времени делом. Поэтому я условился с Шарлоттой, что она пока при первой же возможности приедет ко мне в Москву погостить, остановившись, без больших дополнительных расходов, у меня в номере в гостинице "Националь". А как только я получу квартиру, вся семья переберется ко мне окончательно.

В Берлине я посетил еще раз Ильзу Штёбе. Ей было уже известно, что я остаюсь в Москве. Не зная, увидимся ли еще раз, мы пожелали друг другу успехов и счастья в нашей совместной борьбе.

Возвратившись в Москву, я официально представился как сотрудник посольства советнику Хильгеру и послу фон дер Шуленбургу. Здание посольства, в прошлом - небольшой особняк какого-то русского дворянина или богатого купца, давно уже стало слишком тесным для многочисленного штата сотрудников и трещало, так сказать, по всем швам. К основному зданию были добавлены еще несколько соседних домов. Мне отвели рабочее место в крыле главного здания. В небольшой комнате стояли два сдвинутых письменных стола, за одним из которых сидел секретарь посольства Ганс-Генрих Герварт фон Биттенфельд (в своих изданных в 1982 году мемуарах он называет себя Ганс фон Герварт). Он также работал в отделе торговой политики Хильгера и должен был, как он сообщил мне, вскоре вернуться в Берлин. Другой стол был предоставлен в мое распоряжение.

Встречи

Герварт фон Биттенфельд вел себя со мной крайне сдержанно. Не могу сказать, что мне удалось хоть раз вызвать его на более или менее интересную деловую беседу. Ему было явно неприятно делить со мной рабочую комнату. В отношении меня он всегда держался как стопятидесятипроцентный наци. Я считал, что он, возможно, работал на гестапо. С другой стороны - и это не исключало моего предположения, - о нем говорили, что он не является членом фашистской партии.

Позднее мне рассказали, что один из его дедов был женат на дочери богатого еврея, и Биттенфельд, стало быть, по расистским законам господина Глобке был на "четверть евреем", поэтому его попытки вступить в фашистскую партию оказались безуспешными. В МИД Риббентропа он также не видел для себя какой-либо перспективы дипломатической карьеры. Поэтому он решил идти добровольцем на военную службу. Это, собственно, было понятно, поскольку он являлся отпрыском семьи офицера-землевладельца.

Он уже не однажды побывал на краткосрочных курсах военной подготовки и получил там ранг унтер-офицера резерва. Характерным для него было то, что он привел в действие все рычаги, чтобы участвовать в составе гитлеровских войск в нападении на Польшу. Потом при поддержке генерала Кёстринга он добился какого-то поста в одном из подозрительных штабов вермахта, тесно связанных с органами военной разведки.

Для меня он оказался одним из самых неприятных типов, с которыми пришлось иметь дело в московском посольстве Германии. Обусловленная недоверием антипатия являлась, несомненно, взаимной. И я, конечно, был очень доволен, когда он отбыл в Берлин, оставив меня одного в небольшой рабочей комнате посольства.

Когда я вновь встретился с этим господином Гервартом фон Биттенфельдом - незадолго до нападения гитлеровской Германии на Советский Союз он нанес в Москву "частный" визит, - Герварт был уже офицером-инструктором по подготовке кадров в созданном в фашистской Германии подразделении "казаков", в состав которого входили преимущественно покинувшие свою страну после Октябрьской революции белогвардейцы и их сыновья. Стало быть, Биттенфельд принимал конкретное участие в подготовке нападения на Советский Союз.

Осенью 1942 года Биттенфельд стал адъютантом генерала Кёстринга. В этом качестве он с начала 1944 года входил в головной штаб "соединений из инородцев", которые официально назывались "добровольческими частями". С января 1944 года и до конца войны ими командовал Кёстринг. Я встречался с Биттенфельдом еще раз в ноябре 1944 года в Потсдаме у генерала Кёстринга. Но об этом я расскажу в другой связи.

Во всяком случае, после образования ФРГ я не был удивлен, узнав, что звезда Герварта фон Биттенфельда поднялась высоко и взошла на дипломатическом небосводе Федеративной Республики. В конце войны он в скромном звании ротмистра добровольно, как и его начальник, сдался в плен американцам. Он с самого начала играл руководящую роль в создании министерства иностранных дел ФРГ, работал как в Бонне, так и на различных важных посольских должностях за рубежом, а затем был статс-секретарем и руководителем бюро президента ФРГ Любке.

Весной 1982 года один из моих друзей, который иногда выезжал на сессии ООН в Нью-Йорк, показал мне попавшую ему там в руки книгу. Эта книга, сказал он, может вызвать у меня интерес. И действительно, я нашел в ней сведения об обстановке в бывшем посольстве фашистской Германии в Москве накануне нападения на Советский Союз. Об этом мне хотелось бы рассказать.

Речь идет о вышедших в 1973 году в Нью-Йорке мемуарах Чарльза Болена "Свидетель истории периода 1929 - 1969 гг.". В конце тридцатых - начале сороковых годов, то есть когда я переселился в Москву, Болен работал там в американском посольстве, отвечая за "добычу сведений". Целую главу своих мемуаров он уделил своему "источнику в фашистском посольстве".

Доверенным лицом американской разведки в посольстве фашистской Германии в Москве был, как рассказывалось в мемуарах, Ганс-Генрих Герварт фон Биттенфельд. В течение нескольких лет Болен получал от него всю секретную информацию, доступную второму секретарю германского посольства, у которого также существовали давние доверительные отношения с генералом Кёстрингом, Хильгером и с послом Шуленбургом. Эта информация включала в себя также все детали шедших тогда политических переговоров между Берлином и Москвой, а также все тексты заключенных договоров и соглашений.

Начальник разведслужбы американского посольства в Москве Болен обычно встречался со своими "источниками" во время утренних конных прогулок, которые он совершал во время пребывания на даче посольства США, расположенной примерно в 17 км от Москвы, и во время регулярных посещений теннисного корта. Для прогулок он имел в своем распоряжении несколько верховых лошадей. Этих лошадей он, разыгрывая из себя доброго хозяина, предлагал располагавшим нужными ему сведениями дипломатам, которых он, как говорят, хотел "потянуть за язык". Подобные предложения охотно принимались об этом в свою бытность в Москве слышал и я.

Но иногда "любитель спорта" Болен наносил визиты Биттенфельду в его рабочем кабинете в германском посольстве. Это происходило прежде всего тогда, когда речь шла о каких-либо срочных делах. А кабинет был тот самый, который мне пришлось делить вместе с Биттенфельдом. Теперь я, конечно, лучше понимаю, почему он с такой неприязнью воспринял мое появление в посольстве. Теперь он не мог в моем присутствии принимать в посольстве американского разведчика.

Между прочим, Болен в своих мемуарах пишет о том, что Биттенфельд подготовил и передал ему перед отъездом из Москвы свою замену - советника посольства фон Вальтера. Но, как с сожалением отмечал Болен, этот "источник" оказался не столь богатым.

Остается лишь добавить, что Болен, с которым мне так и не довелось познакомиться лично во время войны, выступал в качестве личного переводчика президента США Рузвельта на его встречах со Сталиным на ряде крупных конференций. Позднее он участвовал в качестве советника президента Трумена в Потсдамской конференции, четыре года был послом США в Москве.

Но вернемся к событиям 1940 года, который для меня был связан с массой переживаний, - оказавшись в Москве и действуя в основном самостоятельно, я пытался утвердиться в посольстве фашистской Германии в качестве заместителя заведующего отделом торговой политики, однако у меня не было дипломатического ранга. Прежде всего мне было необходимо осторожно нащупать возможности для успешного ведения борьбы против фашистского режима и его политики войны. При этом оказалось, что представители крупных немецких концернов считали меня, так сказать, своим сообщником и откровенно делились теперь со мной немаловажными сведениями, которые они мне обычно не доверяли, когда я был лишь членом делегации на торговых переговорах.

Доктор Шиллер

Крупные немецкие концерны, заключившие с Советским Союзом немало соглашений о товарных поставках, получили тогда возможность открыть в Москве свои более или менее постоянные бюро - в то время шли бесконечные переговоры и консультации о заключении новых сделок или о выполнении уже заключенных соглашений, поступали различные особые пожелания в связи с советскими поставками или монтажом немецкого оборудования. Например, в Москве почти постоянно находились высокопоставленные представители концернов Маннесмана и Круппа, "Дегусса" и Отто Вольфа. Особую роль в этих делах играл некий доктор Шиллер, представлявший в Москве концерн "ИГ-Фарбен". Я, собственно, уже не помню, был ли он тогда все еще доктором, или уже носил титул профессора. Но это не так уж важно. Господин Шиллер обращал на себя внимание и своим автомобилем "опель-адмирал", который он привез с собой в Москву. Он также долгое время жил в гостинице "Националь". Он находился здесь якобы главным образом в качестве агента "народнохозяйственного отдела" концерна "ИГ-Фарбен". Для заключения же крупных сделок в Москву обычно направлялись другие специалисты концерна.

Официально задача "народнохозяйственного отдела" концерна "ИГ-Фарбен", где было занято 200 - 300 научных сотрудников, состояла в подготовке обоснованных анализов положения на рынках. Будучи тогда еще довольно наивным человеком, я поначалу верил этому. Но как-то в начале 1941 года военный атташе генерал Кёстринг вручил мне один из таких "анализом рынка" с просьбой внимательно с ним ознакомиться и сказать свое мнение. На документе стоял гриф "строго секретно" или даже "секрет государственной важности".

Когда я внимательно прочитал этот документ подразделения концерна "ИГ-Фарбен", которое представлял в Москве господин Шиллер со своим "опель-адмиралом", я был чрезвычайно удивлен и даже несколько напуган. Зачем, гадал я, Кёстринг дал на заключение эту работу так называемого "народнохозяйственного отдела" концерна "ИГ-Фарбен" именно мне? Не ловушка ли это, в которую хотят меня заманить? Ведь раньше Кёстринг никогда не давал мне свои секретные документы, к которым я официально не имел ровно никакого отношения. Из этого сфабрикованного "народнохозяйственным отделом" "ИГ-Фарбен" секретного документа со всей очевидностью следовало, что германо-фашистский империализм, начиная, так сказать, от концерна "ИГ-Фарбен" и вплоть до самого Гитлера, активно готовился к нападению на Советский Союз, явно предстоящему в самое ближайшее время.

В этом пресловутом "анализе рынка" "народнохозяйственного отдела" речь шла прежде всего о том, какое военное значение имеет созданный к тому времени в Советском Союзе промышленный потенциал, как долго в случае большой войны с Германией сможет экономическая база Советского Союза обеспечивать свои войска на фронте необходимым оружием, приборами и боеприпасами. Особенно подробно рассматривал "народнохозяйственный отдел" концерна "ИГ-Фарбен" вопрос о том, как долго сможет Красная Армия оказывать сопротивление наступающему крупными силами противнику, когда Украина и другие области европейской части Советского Союза с развитой промышленностью, в частности военной, будут уже оккупированы этим противником, то есть гитлеровской Германией.

Упомянутый "анализ рынка", подготовленный явно по заказу правительства Гитлера, основывался на частично устаревших цифрах и фактах, а также на чистейшем, лишенном какой-либо основы вымысле.

В этом отношении он имел лишь малое сходство с другими подобными "анализами рынка", при помощи которых могущественный концерн "ИГ-Фарбен" помогал вести "научную" подготовку военных агрессий гитлеровской Германии путем обобщения и использования точных данных об экономическом потенциале намеченной жертвы. В данном случае "анализ рынка" был полон антикоммунистических предрассудков, распространенных не только в гитлеровской Германии. Из этого "анализа" со всей очевидностью следовало, что его авторы стремились выработать для фашистского руководства именно такую "научную оценку", которую хотел получить Гитлер для своей агрессивной войны.

Я никак не мог представить себе, что речь шла об оценке, которую следовало принимать всерьез. В документе, например, содержалось утверждение, что производственных мощностей Советского Союза по производству личного огнестрельного оружия и уже имеющихся его запасов не хватит даже для того, чтобы в случае большой войны вооружить призванных по мобилизации солдат винтовками, автоматами и пулеметами. Подобная оценка показалась мне настолько авантюристичной и примитивной, что я подумал: меня хотят использовать для дезинформации Советского правительства. Но в этом случае, конечно, следовало исходить из того, что моя подлинная роль в Москве, моя деятельность антифашиста-подпольщика раскрыты. Но тогда моя жизнь висела на волоске.

Но, обдумав ситуацию еще раз с учетом всех сопутствовавших обстоятельств, я все же пришел к убеждению, что заправилы фашистской Германии находились в плену собственной, основанной на антикоммунистических предрассудках антисоветской пропаганды. Я расценил этот "анализ рынка" как еще одно подтверждение того, что ждать военного нападения осталось уже совсем недолго.

Прежде чем высказать генералу Кёстрингу свое мнение о переданном мне на заключение секретном документе, я связался с моим московским другом Павлом Ивановичем. Надо было информировать его о документе и согласовать с ним мою оценку этого материала, которую следовало высказать военному атташе. Когда он посоветовался со своим руководством, мы условились с ним, что я сообщу Кёстрингу свое упомянутое выше личное мнение вместе с упреком в безответственном легкомыслии в адрес составителя документа и буду упорно отстаивать это мнение. Кёстринг, который обсуждал со мной эту бумагу не менее часа, согласился со мной. С тех пор он был со мной чрезвычайно откровенен.

Как-то раз через много лет после войны я из профессионального интереса смотрел и слушал передававшуюся по телевидению ФРГ беседу с тогдашним министром экономики боннского правительства социал-демократом профессором Шиллером. Я был удивлен, увидев на экране господина Шиллера, работавшего тогда в Москве, - того самого Шиллера из "отдела народного хозяйства" концерна "ИГ-Фарбен", который, по всей вероятности, играл главную роль в подготовке упомянутого "анализа рынка". Вскоре после этой "встречи" господин Шиллер расстался со своим министерским постом, заняв, видимо, более доходное место представителя Дрезденского банка. Потом он совсем исчез из моего поля зрения.

Планы реакции сорваны

Но вернемся к событиям второй мировой войны. С конца 1939 года реакционные круги прибалтийских государств развернули опасную деятельность. "Странная война" и связанное с ней намерение развязать всеобщий "крестовый поход против Советского Союза" побудили фашистские правительства Эстонии, Латвии и Литвы предпринять авантюристическую попытку подключиться к этому "крестовому походу". Они всячески стремились саботировать договоры о взаимной помощи с Советским Союзом. Одновременно указанные правительства все более открыто становились на путь сотрудничества с правящими кругами фашистской Германии и создали направленный против Советского Союза военный союз прибалтийских стран. Вначале они опирались на поддержку империалистических западных держав, а потом стали надеяться на то, что скоро гитлеровская Германия развяжет войну против Советского Союза.

Дипломатические представители прибалтийских стран в Берлине, располагавшие там хорошими источниками информации, сообщали своим правительствам, что гитлеровская Германия готовится к большой войне с Советским Союзом. Реакционное правительство Литвы в феврале 1940 года предложило Берлину объявить Литву "протекторатом" фашистской Германии. В ходе этих переговоров помощник шефа гестапо Гиммлера заявил, что "протекторат над Литвой Германия, возможно, осуществит до сентября 1940 г. и уж во всяком случае не позднее окончания войны на Западе".

Усиливавшаяся опасность оказаться втянутыми господствующими кругами в военную авантюру против Советского Союза привела к мобилизации народных масс прибалтийских стран и к созданию ими антифашистских народных фронтов. Их целью было свержение фашистских правительств, установление демократического строя и защита этих стран в сотрудничестве с Советским Союзом от угрозы со стороны гитлеровской Германии. По оценке советской историографии, к июню 1940 года в Литве, Латвии и Эстонии созрела революционная ситуация. В середине июня правительство Советского Союза публично разоблачило намерение правителей прибалтийских стран саботировать договоры с Советским Союзом о взаимной помощи, указав народам этих стран на грозившую им опасность стать жертвами германского фашизма.

Под давлением народных масс там произошла смена правительств: вместо фашистских правительств были образованы народные правительства. В середине июля 1940 года там состоялись демократические выборы, в результате которых подавляющим большинством голосов одержали победу представители интересов трудового народа. Вновь избранные сеймы провозгласили восстановление в этих странах Советской власти. Они обратились к Верховному Совету СССР с просьбой принять прибалтийские государства в семью народов Советского Союза. VII сессия Верховного Совета СССР, состоявшаяся 3 - 5 августа 1940 года, удовлетворила эту просьбу. Таким образом, Эстония, Латвия и Литва вновь стали советскими республиками.

Конец "странной войны"

Фашистские Германия и Италия использовали "странную войну" для того, чтобы без помех со стороны западных держав форсировать свою подготовку к военному порабощению других государств Европы.

В начале апреля 1940 года дивизии фашистской Германии вторглись в Данию и захватили ее, не встретив какого-либо сопротивления. Они высадились на побережье Норвегии, оккупировав также и это государство Северной Европы.

В 1939 - 1940 годах Советский Союз неоднократно выступал в защиту свободы и независимости ряда стран Европы, которым угрожала агрессия гитлеровской Германии. Весной 1940 года Советский Союз предпринял шаги с целью не допустить нападения фашистской Германии на Швецию. 13 апреля 1940 года правительство Советского Союза заявило правительству Германии через его посла в Москве, что оно "определенно заинтересовано в сохранении нейтралитета Швеции" и "выражает пожелание, чтобы шведский нейтралитет не был нарушен". Советское правительство и в дальнейшем неоднократно заявляло о своей заинтересованности в сохранении шведского нейтралитета. Это было по достоинству оценено народом и правительством Швеции, выразившими Советскому правительству "глубочайшую благодарность" за высказанное Советским Союзом понимание шведской позиции нейтралитета.

10 мая 1940 года гитлеровская Германия внезапно положила конец "странной войне" Великобритании и Франции. В этот день армии фашистской Германии начали свое тщательно, без помех подготовленное массированное наступление на Францию. Причем, развернув его, Германия через Нидерланды, Бельгию и Люксембург обошла сильно укрепленную "линию Мажино", которую тогдашнее правительство Франции считало неприступной. Для захвата Бельгии, Голландии и Люксембурга потребовалось всего лишь несколько дней. Экспедиционный корпус Англии был окружен на побережье в районе Дюнкерка. Бросив все тяжелое вооружение, он эвакуировался на Британские острова. Дивизии фашистской Германии устремились через бельгийскую и люксембургскую границы во Францию, армия которой поразила весь мир из рук вон плохой организацией отпора врагу.

Убедившись, что Франция уже не является серьезным противником и неизбежно потерпит поражение, 10 июня 1940 года на нее напала также Италия. 22 июня 1940 года, через шесть недель после прекращения состояния "странной войны", возглавлявшееся маршалом Петэном правительство Франции капитулировало в результате массированного наступления гитлеровской Германии. Угроза со стороны фашистской Германии, нависшая над Великобританией и другими государствами Европы, стала теперь крайне серьезной. Даже самые закоренелые антикоммунисты Великобритании, Франции и США не могли уже не признать, что их сокровенная мечта о всеобщей войне империалистических государств против Советского Союза так и осталась мечтой. Чтобы отвратить нависшую над всеми опасность, реалистически мыслящие силы этих стран стали возлагать все свои надежды на сотрудничество и на союз с Советским Союзом.