Яков Григорьевич Куценко В жизни и спорте

одним из наиболее сильных спортсменов Европы среднего веса Хамплем. Вне

конкуренции были тяжеловесы И.Коткас из Таллина и москвич А.Мазур. "На что вам

двое, — шутили чехи, — оставьте одного нам".

Глава 4

Выход в "свет"

Весной 1946 года советских тяжелоатлетов пригласили во Францию для приёма в

Международную федерацию тяжёлой атлетики и для участия в чемпионате мира. В Париж

поехала делегация в составе С.Амбарцумяна, Г.Новака, Г.Попова, А.Божко, В.Светилко,

М.Жгенти, А.Бухарова и автора этих строк.

Это был наш первый послевоенный "выход в свет". Все очень нервничали, так как

не знали, почему задерживается выдача виз.

Наконец мы сели в самолёт и через двенадцать часов прибыли на аэродром Ля

Бурже. Здравствуй, Париж! Мы не виделись с тобой девять лет. За это время над миром

пронеслась чёрная буря, много горя испытал и ты, но выстоял и вновь,

жизнеутверждающий, сияешь своей извечной красотой.

В гостинице "Англо-Америкен" нас ожидал мосье Жан Дам — президент

Французской национальной федерации тяжёлой атлетики. Энергичный, суетливый,

необыкновенно остроумный, он всегда был готов ответить на все вопросы. "Лучше

попасть под пистолет американского гангстера, чем на язык Жану Даму", — шутили его

соотечественники.

— Снять щетину и немедленно к мэру города: там вас уже ждут, — командовал

Дам. — Торопитесь же — вы лишаете возможности всех, кто там собрался, выпить

шампанского в честь вашего приезда.

Мы появились в зале и не без удовольствия отметили, что советская делегация сразу

же оказалась в центре внимания. Нас радостно приветствовал мэр:

— Мы заждались! Вы действуете в духе вашей победоносной армии: советский

десант неожиданно высадился, когда его уже почти не ждали.

Вероятно, эти слова на французском языке были более остроумны, потому что

раздался хохот и аплодисменты.

Кто-то из присутствовавших журналистов подхватил эту шутку, и наутро "Фигаро"

вышла с заголовком на первой странице: "Десант русских высадился в Париже".

Зал приёма сверкал золотом и хрусталём. Здесь, по рассказам, часто веселился

Наполеон. За столом, который молчаливо обслуживали официанты в чёрных фраках с

лицами и манерами настоящих аристократов, мы старались присмотреться к своим

завтрашним соперникам. Египетские факиры штанги были самыми шумными. Они вели

себя совсем просто, но были не особенно расположены к дружеским разговорам. В их

поведении чувствовалась привычная уверенность в своей популярности. Вот Кхадр эль

Туни — "Идол помоста", "человек-легенда". Его пиджак был полон мышц — других слов

не подберёшь. Соотечественники говорили о Туни: "Ни одному человеку на Земле аллах

не дал такой силы, как Туни, и во все времена не будет человека, равного ему". "Туни —

первобытный человек, ибо, только вернувшись в глубь веков, можно найти людей,

одарённых такой силой", — писали о нём французы. Перед войной Туни победил

сильнейшего немецкого атлета Исмайера.

А вот Ибрагим Чамс. Высокий, измождённый, с бесстрастным лицом восточного

мудреца.

Меня представили Носсейру — человеку с белозубой улыбкой, моему заочному

противнику. Я вспомнил его давнее фото — фото атлета с античными пропорциями тела.

— Толстею, лысею, старею. Что поделаешь, служба: теперь я только чиновник, —

сказал Носсейр.

Самыми разговорчивыми были американские атлеты. Тогда они были ещё мало

популярны. Об их возможностях никто ничего не знал. Мы, если откровенно, не

отнеслись тогда к ним всерьёз. Соперниками номер один были египтяне.

Тренер и меценат американского тяжелоатлетического спорта Боб Гофман стоял в

окружении своих ребят. Его проницательные глаза что-то искали, изучали, взвешивали.

Особенно непринуждённо чувствовал себя Феррари — парикмахер из Ниццы. Он

тогда был звездой французской тяжёлой атлетики. Симпатичный, остроумный, он стоял в

окружении своих почитателей. Непомерно широкие плечи и клетчатый пиджак делали его

похожим на циркового клоуна. Французы видели в нём человека, который должен

возвратить их стране всемирную славу Шарля Ригуло.

Шарль Ригуло... Шарло... Он оставил о себе память во многих видах спорта.

Побеждал в мотогонках, был известен в гимнастике, считался одним из лучших бегунов.

Он был любимцем публики на Больших Бульварах: в "Театре львов" играл с Бурвилем —

популярнейшим актёром Франции. Его фамилия стояла в титрах многих кинокартин.

Ригуло даже сам снял несколько фильмов. Он выигрывал немалые суммы на бильярде,

садился за руль гоночной машины, в одном из журналов работал редактором так

называемого отдела "любовной хроники".

"Ваш организм работает так безупречно, что это почти ненормально", — сказал

Шарлю один известный врач.

Шарль, пожалуй, был больше похож на былинного русского богатыря, чем на

современного француза. Он всегда хотел быть только первым, даже первым среди отцов:

сделал свою дочь Дени чемпионкой по фигурному катанию — ведь она Ригуло.

Умер Шарль Ригуло в августе 1962 года. Что-то случилось в его жизни в последние

годы. "Что касается Шарля, то сейчас это просто спившийся старик", — незадолго до

этого писал мне знакомый французский журналист в ответ на мою просьбу что-нибудь

рассказать об этой яркой личности. Давно уже побиты рекорды Шарля, а во Франции его

и сейчас называют "сильнейшим в мире человеком" и говорят: "Сильный, как Ригуло".

Французы утверждают, что именно благодаря Ригуло тяжёлая атлетика ныне стала

такой популярной. В какой-то мере они, вероятно, имеют основания для таких

утверждений.

Из советских штангистов на этот раз наибольшим вниманием пользовался Григорий

Новак. Знатоки смотрели вслед его приземистой фигуре и многозначительно

переглядывались. Все знали, что Григорий Новак задумал преподнести сюрприз. Но никто

не предполагал, что этот человек разрушит планы и намерения многих спортсменов и

тренеров.

В день открытия чемпионата рассматривался вопрос о принятии нас в члены

Международной федерации. Кое-кто из влиятельных лидеров был против: советских

спортсменов обвиняли в профессионализме и в "красной пропаганде". Нашу судьбу решил

всего лишь один голос и он принадлежал представителю Египта Носсейру.

За право называться самой сильной боролись тринадцать стран.

Первое очко нашей команде принёс Моисей Касьяник. Он вошёл в тройку призёров.

Победителем тут неожиданно для всех стал швед Арвид Андерсен. А мы совсем не

принимали его в расчёт.

Близко к заветной цели был Файяд, в прошлом — яркая звезда египетской команды.

Но с ним происходило что-то непонятное. После каждого подхода в толчке его выносили

со сцены. Волнение или плохое самочувствие?

Четвёртое место занял Ибрагим Чамс — муж четырёх жён и отец семи сыновей. Его

результат также был неожиданностью. До сих пор я видел его только на фотографиях, но

знал обо всех Ибрагимовых победах. Помнил, как в 1938 году он, имея собственный вес

64 кг, толкнул 153,5 кг — тогда это казалось нарушением всех законов поднятия тяжестей.

Потом он блестяще победил Энтони Терлаццо. Чамс обладал огромной энергией. Он

хорошо владел собой в самые сложные моменты психологического напряжения. Его

тренер Талат написал: "Чамс имеет способности, в которые трудно поверить". Если не

помешала бы война, то Чамс поднялся бы до максимальных высот. На помосте он

расхаживал то туда, то сюда, как пантера, выжидающая удобный момент для прыжка.

Этот атлет мог довести себя до гипнотического состояния в момент самых ответственных

движений. Его скорость была необычайной. Жаль, что в то время мы не смогли снять на

кинопленку его выступление.

Словом, все карты были смешаны. На следующий день должны были выступать

атлеты всех остальных категорий. Зачем такая поспешность?

Вот он, второй удар — американец Стенли Станчик. Боб Гофман начал

преподносить сюрпризы. 367,5 кг в лёгком весе!

Наш Владимир Светилко стал вторым. Георгий Попов — третьим. Как всегда,

Георгий прекрасно владел собой. И только друзья понимали, чувствовали его настроение:

поздно. Была война. А сейчас природа брала своё — нет такой методики, такого тренера,

которые могли бы стереть возрастной рубеж. Путь к мировым чемпионатам открылся

перед Поповым слишком поздно. Это была лебединая песнь Попова-спортсмена. И, как

всегда в таких случаях, она прозвучала тоскующе, потому что Георгий в своё время был

всё-таки некоронованным королём в полулёгком весе. Он и Николай Шатов.

Официально их феноменальные результаты нигде не были зарегистрированы. А

когда наконец появилась возможность заявить о себе на мировых чемпионатах,

подкралась спортивная старость.

Все ждали выступления Туни — спортсмена, которого на родине встречали

артиллерийским салютом. Он, как всегда, оказался неуязвимым и стал чемпионом в

среднем весе с результатом 387,5 кг.

А в это время к выходу Новака на штанге готовили 125 кг — на 2 кг больше

мирового рекорда Туни.

Наступило 12 часов ночи. Уставшие зрители, многие из которых остались так

поздно из-за этого выступления, замерли.

Как всегда, Новак энергично подошёл к штанге. Я смотрел на него и (в какой раз!)

удивлялся его физическим данным.

Новак выжал 125 кг и сразу же, будто боясь потерять спортивный азарт, попросил

прибавить 15 кг. Зал ахнул. Только что был установлен выдающийся рекорд, и вот спустя

несколько минут сам же рекордсмен попросил установить такой фантастический,

неимоверный вес. Григорий легко выжал 140 кг. Потрясённые зрители какое-то мгновение

молчали. Судья Носсейр в оцепенении даже забыл дать отмашку. Григорий несколько

секунд стоял с огромным весом на руках. Потом наконец что-то крикнул Носсейру. Тот

побежал к Новаку прямо на помост.

Новак завершил соревнования с суммой 425 кг. Так в советской тяжёлой атлетике

родился первый официальный чемпион мира.

Когда француза Феррари спросили, намерен ли он в дальнейшем соревноваться с

Новаком, тот ответил: "Лучше буду брить бороды".

Было 3 часа ночи, когда на помост вызвали тяжеловесов. Я совершенно не

ориентировался в своих возможностях. Ни минуты отдыха, накалённая обстановка

соревнований. Правда, нервничали все. Но американец Джон Дэвис спал до самых

последних минут перед выходом на помост. Гофман никого к нему не подпускал.

Джон стал чемпионом в 18 лет ещё в 1938 году, показав в полутяжёлом весе 403 кг.

Тогда-то его и окрестили "Чёрным Аполлоном".

До выступления оставалось несколько минут. Американцы что-то нюхали, чем-то

растирались, что-то пили, надевали широкие пояса. Для нас тогда всё это было в

диковинку, всё беспокоило и сбивало с толку.

Дэвис в тот вечер был великолепен. Его расслабленное и, на первый взгляд, ленивое

тело могло мгновенно становиться ловким, гибким и собранным. Он был даже изящным,

этот чёрный гигант, который, подняв в сумме 437,5 кг, стал победителем. Я проиграл ему

15 кг.

Итак, американцы набрали 10 очков, хотя по сумме поднятых килограммов мы были

впереди.

Через несколько дней более 20 тысяч зрителей пришли в "Пале де спорт" на зимний

велодром. Здесь должен был состояться вечер рекордов.

На холоде трудно разогреться. Попов сильными руками тёр мои колени, с надеждой

смотрел на меня Бухаров. Его "дети" уже кое-что умели. Вот только что Новак в жиме и

Амбарцумян в рывке вписали в таблицу рекордов мира свои результаты. Очередь была за

мной.

Я вышел на 155 кг. Было холодно пояснице и ногам. Холоден был и гриф. Усилие.

Нет, тяжело. Мышцы действовали несговорчиво — я никак не мог собраться, "войти в

движение". Лучше уйти.

Дэвис толкнул 150 кг и 160 кг очень тяжело. Потом закутался в одеяло. Но 165 кг

одолеть так и не смог.

Из-за кулис за нами ревниво наблюдал молодой чемпион Египта в тяжёлом весе

Гейсса. Именно его результат в толчке — 170,5 кг — был внесён в официальную таблицу

мировых рекордов.

Вызвали меня. Поднимаясь по трапу на эстраду, я споткнулся и упал. В зале

раздался смешок. Пустяк, а у меня будто что-то оборвалось внутри. Я уже поднялся на

сцену, но всё та же необъяснимая скованность, холодящая тело, мешала мне. Вот сейчас

все те, кто не раз говорили о случайности моих рекордов, будут удовлетворены...

Но какой-то вспышкой пришло другое, желанное, выношенное чувство

уверенности, благословенная согласованность усилий спины, рук, всего тела, абсолютная

устойчивость. Я зафиксировал 165 кг. Потом на штангу добавили несколько тоненьких

пластинок — 171 кг! И рекордный вес был мною взят.

Итак, выход советской команды на международную арену, несмотря на многие

неблагоприятные обстоятельства, оказался довольно успешным. Незнание сил

противника, непривычная организация соревнований, новая для нас сигнализация. А

главное — позади была война. Наши же сильные соперники о войне только слышали.

Туни, с мнением которого все очень считались, сказал о нас:

— Мы увидели команду, которую скоро будет невозможно победить.

До отъезда оставалось несколько дней.

Первые 60 часов нашего пребывания в Париже мы слышали только лязг железа,

видели только мускулы и зрителей. Теперь всё оказалось позади. Теперь после

девятилетнего перерыва можно было опять назначить свидание с Парижем.

В то время Франция только ещё начала восстановление своего хозяйства,

разрушенного фашистами, и в её экономику всюду вторгалась загребущая рука

американских монополий. С Эйфелевой башни исчезла гигантская световая реклама

автомобильных заводов Ситроена — французские машины всё больше уступали место

джипам, бьюикам и фордам.

Американизация страны, которая в те дни приобрела угрожающие масштабы,

вызвала протесты и активное противодействие со стороны прогрессивной

общественности. В одном кинотеатре мы смотрели фильм "Американцы в Париже" —

короткие юмористические новеллы. Вот содержание одной из них.

В музей Жан-Жака Руссо входит богатый американец. Старый служитель

демонстрирует экспонаты. Среди них — перо, которым якобы писал Руссо. Посетитель

хочет купить его. Пачки долларов хватит? После некоторого колебания служитель вручает

покупку. Счастливый обладатель реликвии уходит из музея, а служитель вынимает из

ящика коробку точь-в-точь таких же перьев и одно из них кладет на стол. Товар для

очередного американца готов.

В зале раздался смех. Кажется, чуть-чуть потеряли былую весёлость парижские

улицы и бульвары, скучали продавцы в роскошных магазинах. Повысились цены на

продукты, одежду, квартплату. Даже билеты в метро стали дороже.

Никогда ещё не были такими пёстрыми и цветистыми витрины книжных магазинов.

Комиксы, дайджесты — тоже знамение времени.

В соборе, который входит в архитектурный ансамбль военного музея — Дома

инвалидов, — стоит саркофаг с телом Наполеона. Здесь в склепе, на глубине шести

метров, возле мраморных фигур, символизирующих его победоносные битвы, толпятся

посетители. Среди французской буржуазной интеллигенции вновь возродился культ

Наполеона. Французы искали утешения в прошлом. Не каждый спектакль теперь давал

сборы, но старые пьесы Ростана шли с неизменным успехом.

Неприязнь к американцам проявлялась даже в отношении к американским

тяжелоатлетам, хотя они оказались очень славными ребятами. Во время соревнований

Стенли Станчик случайно расстегнул шлейку трико. Правилами это запрещено. В зале

немедленно раздались возмущённые возгласы: "Эй, застегни трико! Думаешь, если ты

американец, то тебе всё можно?"

В те годы Эйзенхауэр бросил лозунг: "Спортивные клубы везде! Спорт должен

помочь нам выиграть мировую гегемонию".

На обложке одного из американских журналов я увидел откровенный военно-

спортивный плакат: полуголый человек с геркулесовскими мускулами указывает рукой на

слово "Корея". На заднем плане — фигуры американских солдат, волокущих какие-то

ящики. А внизу многозначительный текст: "Только двое из десяти физически пригодны!"

То есть увлекайся спортом, молодой американец, чтобы стать полноценным солдатом.

Ведь только двое из десяти пригодны к военной службе...

Париж провожал нас как друзей. "Русские — сама корректность, — писала

парижская газета "Спорт", — они не только отличные борцы, но и зарекомендовали себя

как истинные джентльмены в области спортивных нравов и спортивного поведения. Они

завоевали себе признание всего Парижа".

В июле 1947 года советские штангисты выступили на первенстве Европы в

Финляндии. Кроме хозяев в этом первенстве приняли участие представители Голландии,

Дании, Франции, Швеции, Чехословакии и СССР. Для выступлений вне конкурса

прибыли пражские силачи. По условиям соревнований можно было выставлять по два

участника в каждой из шести весовых категорий. Но этим воспользовались только мы —

привезли 12 спортсменов. И все они возвратились на Родину с наградами — случай

неслыханный в истории тяжелоатлетического спорта! "Энергию русских можно сравнить

разве что с атомной энергией", — написала одна из финских газет.

Действительно, наши ребята выступали с большим подъёмом и уверенностью в

своих силах. А в лёгком весе произошёл довольно-таки редкий случай. Оба наши

участника — Механик и Попов — набрали одинаковую сумму — 330 кг. И собственный

вес они имели одинаковый. Всё решило повторное взвешивание. Счастье улыбнулось

Механику — он весил меньше на 50 граммов. Ему и была присуждена победа.

Борьбу начали атлеты наилегчайшего веса. Это был первый чемпионат, на котором

данная весовая категория получила права гражданства. Уже после жима все поняли, что

здесь никому не под силу вмешаться в борьбу представителей советской команды

Аздарова и Донского. Они начинали свои подходы тогда, когда остальные участники уже

заканчивали борьбу. Первым чемпионом Европы стал ереванец И.Аздаров с суммой 292,5

кг.

Чемпионами стали Николай Шатов (средний вес), Григорий Новак (полутяжёлый).

Новак остался верен себе: выжав 139 кг, он в который уже раз увеличил потолок мирового

рекорда. Упражнение он выполнил непринуждённо и красиво. "Новак поднимал штангу,

как обыкновенный карандаш", — писали местные газеты. В сумме троеборья у него

набралось 409 кг.

Хотелось установить рекорд и мне. В толчке я заказал 174 кг, но зафиксировать этот

вес не сумел. Пришлось утешиться тем, что с суммой 432,5 кг я опередил ближайших

конкурентов на 55 килограммов.

Только в одной весовой категории — полулёгкой — золотая награда не досталась

советскому атлету: швед Арвид Андерсон оттеснил Евгения Лопатина на второе место.

Швед не знал, что во время войны лейтенанту Лопатину пулемётная очередь

пробила ладонь левой руки. Осмотрев простреленную кисть, врач вынес суровый

приговор: потеря подвижности, к спорту возврата нет. Пальцы на руке почти не

разгибались.

Два года боролся Лопатин, чтобы сохранить руку. Врачи с горькой усмешкой

смотрели на упражнения молодого офицера. А Евгений неустанно тренировал

скрюченные, почти неподвижные пальцы, пока они не начали поднимать

двухкилограммовые гири. Это была первая победа. Потому теперь второе место в

чемпионате Европы нельзя было назвать иначе как триумфом воли. Но всего этого не

расскажешь финским зрителям.

В тот визит в Финляндию нам удалось побывать в Тампере. Было интересно:

сохранился ли тот дом, в котором проходила Таммерфорсская конференция РСДРП?

Оказалось, что сохранился. На нём висела мемориальная доска с профилем Владимира

Ильича Ленина. Вообще к Ленину в Финляндии особенно уважительное отношение, ибо

именно ему страна обязана своей независимостью. "Этого мы никогда не забудем", —

сказал нам искренне и взволнованно один из рабочих, когда мы посетили

железнодорожные мастерские.

Мне очень хорошо запомнилось ещё 18 июня 1947 года — День физкультурника. Я

уже привык к публичным выступлениям. Но на этот раз снова очень волновался. На

притихшем стадионе был жаркий полдень.

Я установил новый мировой рекорд в толчке — 174 кг.

Советское правительство устроило приём в честь спортсменов в Георгиевском зале

Кремля. Десятки люстр, мириады огней придают особую торжественность

величественному помещению. Я от имени армии физкультурников и спортсменов должен

был ответить на приветствие. Мне было 32 года, а я волновался как мальчишка возле

классной доски.

Самолёт описал круг, и перед нами неожиданно открылась окутанная лёгким

туманом панорама большого города, перерезанного лентой Дуная. На самом берегу реки

возвышалась крутая гора.

— Это Геллерт, — пояснил кто-то из экипажа. — А на её вершине монумент

Свободы — памятник советским воинам, погибшим при освобождении Будапешта.

Наша команда посетила Будапешт в 1950 году — нас пригласили на месячник

дружбы Венгрии и СССР. Мы прилетели вместе с деятелями культуры, науки и искусства.

На аэродроме, во время торжественной встречи нашего солидного тяжеловеса Алексея

Медведева приняли за какого-то профессора или одного из руководителей делегации. Ему

вручили цветы, к нему обращались с приветствиями. Медведев лукаво посматривал на нас

и был очень доволен этим недоразумением.

Поездка по Венгрии оставила у меня очень много впечатлений. Вообще, у нас,

спортсменов, людей с очень чётким разделением дня между делами спортивными и, если

можно так выразиться, туристическими, воспоминания имеют какой-то

дифференцированный характер: отдельно — о городах, музеях, картинных галереях,

встречах за пределами помоста. А на этот раз всё смешалось. Наши противники были не

очень сильными, особых оснований для беспокойства не имелось. И в моей памяти всё

отложилось на одной полочке — приём у председателя парламента Драгоша Лайоша,

бывшего слесаря завода Чепель, и первое товарищеское, даже, скорее, тренировочное

выступление на сцене "Красного Чепеля", и посещение текстильного комбината в городе

Сегед, и встречи — спортивные и просто дружеские — с людьми очень сердечными и

благожелательно настроенными.

Мы легко выиграли все поединки с венгерскими атлетами. Из советских штангистов

блестяще выступил легковес из Тбилиси Владимир Светилко. Он поднял в сумме

троеборья 352,5 кг и на 47,5 кг обошёл бывшего мирового рекордсмена в жиме Амбрози.

Значительно улучшил свой личный результат и Аркадий Воробьёв (полутяжёлый вес) —

он набрал в сумме 400 кг.

Мы познакомились со спортивной жизнью Венгрии, посмотрели соревнования

ватерполистов. Хеди Дьюла, председатель Комитета по делам физкультуры и спорта

Венгрии, позаботился, конечно, чтобы мы побывали на боксёрской тренировке с участием

Ласло Паппа.

Лаци, как ласково называют Паппа венгры, — всеобщий любимец. За год до этого

он стал чемпионом Олимпиады в Лондоне 1948 года, а накануне — победителем

европейского чемпионата в Милане.

Пройдут годы, и Ласло Папп установит своеобразный боксёрский рекорд — станет

трёхкратным олимпийским чемпионом. Потом правительство Венгерской Народной

Республики разрешит немолодому уже чемпиону испытать свои силы на

профессиональном ринге, и Папп станет первым среди европейских профессионалов. Но

останется тем же Лаци — простым, сердечным, каким мы его видели в тот раз. Папп для

венгерской молодёжи, как у нас Альгирдас Шоцикас, является воплощением лучших

качеств большого спортсмена — скромности, отзывчивости, мужества и воли.

Припоминаю ещё волнующее прощание перед возвращением нашей команды на

Родину, слёзы на лицах наших новых друзей. И предостережение народного артиста

СССР Бориса Чиркова: "Поищите орешек потвёрже — хотя бы американцев или египтян".

Да, нас ожидали чрезвычайно серьёзные испытания — чемпионат мира в Париже.

Глава 5

Снова Париж

Мне было 34 года, когда я почувствовал себя сильнее и крепче, чем когда бы то ни

было. 1949 год стал годом моего спортивного зенита. Я показал тогда в сумме 447,5 кг,

установив, соответственно, три рекорда — 142,5 кг, 135 кг и 170 кг.

На спортивной базе в Сходне под Москвой мы готовились к поездке в Гаагу. Мои

тренировки проходили блестяще. Это было состояние, которое я испытывал, наверное,

впервые; мне казалось, что я никогда не наращивал силу, что я не копил её по крупицам,

до изнеможения поднимая железо. Я чувствовал себя так, будто всегда, всю свою жизнь

был вот таким необыкновенно сильным и могучим. Тренировки давались без малейшего

напряжения. Время тренировок заканчивалось, а я мог поднимать штангу ещё и ещё.

На одной из тренировок после основательной нагрузки я ещё раз подошёл к 170-

килограммовой штанге. Мы тренировались на воздухе. На помосте было много песка,

который не успели смести. Мне следовало быть осторожней. Штанга почти взлетела

вверх. И вдруг что-то огненное и острое полоснуло по левой ноге...

Это было очень досадно, но я не особенно сокрушался: в конце концов эта

неожиданная травма не могла серьёзно повлиять на мой организм, который настроился на

самые высокие результаты. Необходимо было убедить себя в этом, набраться терпения и

выжидать.

Через год, готовясь к первенству мира в Париже, я поднял в сумме 455 кг и

почувствовал, что могу сделать больше. Наверное, так всегда бывает перед концом. Вдруг

чувствуешь необыкновенный прилив сил. А потом всё обрывается...

Снова травма ноги, в том же самом месте. Я попал в трудное положение: оставалось

мало времени, да и настроение было уже не то.

Я ехал в Париж на верное поражение.

Во дворце Шайо нам не повезло. Чемпионат мира 1950 года памятен стечением

печальных для нас обстоятельств. "Сюрпризы" начались ещё в Москве. Не поехали Иван

Удодов и Григорий Новак — наша основная надежда. Вместо Новака выступал Аркадий

Воробьёв — тогда он ещё только начинал. В дороге решили: Удодова заменит Рафаэль

Чимишкян. Неожиданно заболел Юрий Дуганов. Вместо него поехал Владимир

Пушкарёв.

Итак, основные наши козыри выбыли из игры. Чимишкян заменит Удодова... А

знаете ли вы, что это такое? Это означает, что ему нужно сбросить 5 кг, чтобы перейти в

легчайший вес. В полулёгком у него прекрасные результаты. А тут его противник —

грозный Махмуд Намдью.

Намдью держался очень самоуверенно. Впоследствии Чимишкян принёс много

побед советскому спорту. Но то его выступление было самым героическим, хотя он и

проиграл иранцу.

В полулёгком весе победил Фаяд — 327,5 кг. Лопатин стал вторым.

Интересным обещал быть поединок Владимира Светилко и египтянина Хамуды,

которые должны были выступать в лёгком весе. У Светилко был отличный результат —

360 кг.

Случилось так, что они слишком рьяно выслеживали друг друга, и пропустили

вперёд американца Питмэна.

На помосте Туни. За его плечами победы и только победы. Перед чемпионатом

Туни пробовал свои силы в полутяжёлом весе. Его сумма была внушительна, но он всё же

принял решение выступать в средней весовой категории.

Это был его блистательный конец. Туни показал 400 кг. Но на этот раз он выглядел

совсем другим: вероятно, побеждать было уже трудно. Куда делись его спокойствие и

уверенность? Теперь перед нами был просто сильно уставший человек с осунувшимся

лицом.

Сюрприз преподнесли американцы. На тренировках мы не обращали внимания на

их атлета Питера Джорджа, флегматичного с виду парня. У него было слабое тело и

странное выражение лица — казалось, что он вот-вот заплачет. И вдруг Питер Джордж

показал 390 кг. Впоследствии до 1956 года он никому не уступал первенства. Это был

очень способный целеустремленный спортсмен.

Пушкарёв, волевой, отчаянный, готовый всегда бороться с кем угодно и где угодно,

сделал всё, что мог: он набрал 385 кг и завоевал бронзовую медаль.

На этом чемпионате на большой помост впервые вышел человек, которому было

суждено вписать блестящие, самые интересные страницы в нашей тяжелоатлетической

истории. Аркадий Воробьёв дебютировал в среднем весе с внушительной суммой — 420

кг. Столько же показал и Станчик, но он оказался легче. Это и решило судьбу первого

места.

А я снова встретился с "Чёрным Аполлоном". Дэвис был в исключительной форме.

Он набрал 462,5 кг. Самым изумительным зрелищем оказался его рывок 147,5 кг.

Это была демонстрация красоты, силы и мощи человеческого тела. Попытка побить

рекорд в толчке, подняв 182,5 кг, Дэвису не удалась. Французы торжествовали: в силе

оставался рекорд в толчке Ригуло — 182 кг — их национальная гордость.

Я выступил плохо (422,5 кг) и как бы завершил поражение нашей команды, которая

заняла лишь третье место. Египтяне стали первыми, американцы — вторыми.

Ну что ж, это было начало нашего пути. А в самом начале редко бывает всё хорошо.

Мы жили в 50 метрах от Булонского леса — самого тихого и богатого района

Парижа.

Дни до соревнований мы проводили в несложных тренировках и прогулках по

аллеям парка. Каждое утро нас будил старик консьерж и говорил: "Грешно спать вблизи

такого рая".

По аллеям Булонского леса медленно двигались красивые машины, гарцевали на

лошадях изящные, как с гравюр, женщины в сопровождении элегантных кавалеров. На

большой площадке, покрытой бархатной зелёной травой, группа молодых людей, одетых

в яркие спортивные костюмы, играла в гольф.

Вот аллея поэтов. Может быть, вы хотите посидеть на скамье Жан-Жака Руссо? За

эту скамейку, как, впрочем, и за другие скамейки на этой аллее, нужно платить. Зато

будете сидеть там, где отдыхал Руссо.

Я снова побывал на кладбище Пер-Лашез. Все советские люди, приезжающие в

Париж, по традиции возлагают цветы у Стены коммунаров. Пришла сюда и наша команда.

Первое впечатление — будто ты попал не на кладбище, а в огромный музей

изобразительного искусства, где соревнуются в мастерстве искуснейшие скульпторы и

архитекторы.

Роскошные могилы наполеоновских генералов. Среди украшающих их

воинственных эпитафий можно прочитать и такую: "Я прожил 99 лет, но моя жизнь была

короткой".

Над аллеей, ведущей к Стене коммунаров, почти не видно неба: старые платаны,

растущие по обе стороны от неё, соединили вверху свои ветви. Вот стена без всяких

украшений, а на ней белый прямоугольник, несколько слов и дата — "21-28 мая 1871 года.

Здесь были расстреляны коммунары — люди, для которых счастье народа значило

больше, чем собственная жизнь".

А невдалеке похоронены участники французского движения Сопротивления,

партизаны, все те, кто погиб в годы фашистской оккупации. Поражает памятник жертвам

концлагеря "Равенсбрюк" — прямоугольная плита с названием лагеря, а перед ней

огромные связанные руки...

Каждый, посетивший Париж, бывает в Лувре. Каждый, кто пишет о Париже, пишет

о Лувре. Но никакие самые точные и верные слова не способны передать того, что видишь

сам.

Джоконда. Леонардо да Винчи писал её четыре года и остался недоволен работой. А

Мона Лиза, воплощение женственности, вот уже пять веков со спокойным величием и

неразгаданной тайной, укрытой за её знаменитой улыбкой, смотрит на миллионы людей,

которые приходят поклониться ей.

Желтоватая от времени мраморная Венера. Самофракийская Ника. У неё нет головы

и рук, но богиня Победы летит стремительно и красиво. Почти физически ощущаешь это

движение.

Тогда экспонировались далеко не все сокровища Лувра. Во время войны музей

эвакуировали. Многие экспонаты из-за недостатка средств на реконструкцию помещения

не выставлялись.

Ещё в 1946 году мы видели развороченные бомбой ступени храма Сакре-Кёр.

Длительное время надпись у входа в храм гласила: "Бог милостив! Он явил чудо и отвёл

вражеские бомбы от храма своего!" Этот плакат, конечно, обошёлся дешевле, чем

восстановление разрушенного здания.

Версаль. В Галерее битв, где выставлены популярные произведения батальной

живописи, несколько лет стоят леса, пол устлан мешковиной. Тоже не хватает средств.

"Трудное время", — говорил Жан Дам.

Уже несколько лет о Версале говорят во всей Франции. Предлагают всевозможные

варианты помощи: устроить лотерею, издать марки, провести общественную подписку по

сбору средств для восстановления. Даже журналист буржуазной газеты "Монд" не без

иронии заявил: "Государственный секретарь заверил нас, что подписка осуществится,

средства будут собраны, если каждый француз откажется от одной пачки "Голуаз"

(название французских сигарет). Но, это, впрочем, прецедент опасный. Кто поручится, что

завтра нас не пригласят отказаться от нашей обычной чашки кофе или бокала вина, чтобы

реставрировать Нотр-Дам, расширить музей Лувр или снабдить субсидией оперу?"

Во время оккупации по приказу Гитлера в Париже были сняты с пьедесталов сто

сорок две статуи знаменитых людей Франции. Фашисты нуждались в бронзе. Так и стояли

теперь на парижских улицах осиротевшие постаменты.

Улицы Парижа. 5 тысяч кафе выставили на их тротуарах столики. Нам

рассказывали: когда в 1948 году правительство повысило налоги на владельцев кафе и

многие из них были вынуждены прекратить торговлю, тысячи парижан организовали

митинг протеста. Налоги пришлось отменить. Парижанин не представляет себе жизни без

кафе. Он любит улицу, маленькие уличные приключения, любит смеяться и сам слышать

смех, наблюдать всё, что происходит вокруг. После работы в кафе собираются друзья,

семьи. Заказав по рюмке аперитива, они подолгу просиживают там, играя в карты, или

просто проводят время в приятной беседе.

Жизнь улиц Парижа, как всегда, оживлённа и интересна. Но когда видишь этот

город не в первый раз, кое-что предстаёт перед глазами уже в ином виде.

На банкете в честь советской спортивной делегации один знакомый француз сказал

мне:

— У нас прежде многие занимались политикой лишь в кафе за чашкой кофе. Теперь

всё по-другому. С каждым днём эта самая политика всё теснее припирает тебя к стене и

ставит вопрос в упор: с кем ты? А как на него ответить?

В один из дней мне довелось увидеть любопытную картину — приезд в столицу

Франции марокканского султана с наследником.

Вдоль Елисейских полей к Триумфальной арке двигался кортеж. Султан в

окружении свиты ехал в машине. За ним рысцой двигалась экзотическая марокканская

кавалерия. Всё это походило на живописное театральное представление. Парижане любят

подобные зрелища и живо, остроумно комментируют их. Рядом громко смеялись два

парня. Переводчик наклонился к нам: — Они говорят, что если султан в Париже, значит,

ему плохо дома. Поэтому он приехал успокоить своё сердце в Казино де Пари.

На второй день газеты пестрели фотографиями султана в весёлом обществе

танцовщиц казино. Хранитель веры корана развлекался.

Перед отъездом нас пригласили в редакцию "Юманите" — органа

Коммунистической партии Франции. Мы поехали втроём — Воробьёв, Бухаров и я.

Дорогой обдумывали умные слова приветствия.

Навстречу нам вышел 82-летний Марсель Кашэн и совсем ещё молодой писатель

Андре Стиль — небольшого роста, с энергичным бледным узким лицом и очень

элегантный. Никаких речей и приветствий не понадобилось. Кашэн расспрашивал о

Москве, вспоминал о переписке с Лениным, о своих встречах с выдающимися деятелями

международного рабочего движения. Всё было просто и хорошо.

— А теперь я хочу выпить за успехи в спорте, — обратился он к нам. — "Юманите"

и на этот раз постаралась, чтобы вам дали визы.

— Не устаёте ли вы в свои годы от такой ежедневной напряжённой работы? —

поинтересовался я.

— Я с севера Франции, а там живут долго. Здоровья у меня ещё хватит. Но если

почувствую себя плохо, немедленно займусь тяжёлой атлетикой.

Все засмеялись.

Мы с Григорием Новаком с трудом пробирались к выходу из переполненного

здания дворца Шайо после только что закончившихся соревнований, как вдруг услышали

на ломаном русском языке: "Браво, товарищи!" Перед нами стояли два улыбающихся

французских лётчика. На мундире одного из них виднелся орден Красного Знамени.

"Нормандия, — сказал он. — Смоленск".

Состоялась непринужденная, дружеская беседа, одна из тех, в которых от взаимной

симпатии и доверия вдруг щедро раскрываются сердца людей, ещё полчаса назад не

знавших о существовании друг друга. Во время Великой Отечественной войны эти

лётчики полгода провели в Советском Союзе, сражаясь в составе знаменитого

французского полка "Нормандия". Вспоминали о своих советских друзьях, о дорогих

могилах однополчан. Один из них показал фотографию — простое русское лицо старшего

лейтенанта. На обороте написано: "Другу Франсуа от Фёдора".

— Он спас мне жизнь, — сказал француз, глядя на карточку. Он был смущён: не мог

вспомнить фамилию русского.

Прошло четыре года. Снова дворец Шайо, снова приветственные возгласы и

рукопожатия. Я вышел на площадь Трокадеро, на этот раз со Светилко.

— Камрад Куценко! — услышал я позади радостный голос.

Да может ли это быть? Снова те же два лётчика — вёселые, улыбающиеся, ничуть

не изменившиеся. Мы встретились как старые друзья. На мундире старшего уже не было

советского ордена. Франсуа поймал мой взгляд. Он хотел что-то объяснить по-русски, но

годы успели выветрить из памяти нужные сейчас русские слова. Пришлось обратиться к

переводчику.

— Я почти забыл ваш язык, камрад Куценко. Но, поверьте, никогда не забуду всего

остального. Ни я, ни мои товарищи. Мне запретили носить "Красное Знамя". Но чего нет

на мундире, остаётся здесь, — он положил руку на сердце. — И ещё. С моим боевым

другом Фёдором мы можем встретиться в воздухе или на земле только как друзья. О, если

вы могли бы передать ему это...

Война закалила миллионы тружеников французской столицы. Горячая кровь

парижских коммунаров заговорила даже в тех, кто был прежде беспечен и далёк от

политической борьбы. Никогда раньше мне не приходилось видеть в Париже столько

проявлений недовольства трудящихся, как осенью 1950 года. Мы почувствовали это с

первых минут нашего пребывания на французской земле. Аэродром Бурже, всегда

оживлённый, был почти пуст. Персонал бастовал в знак протеста против ареста одного из

товарищей, который собирал подписи под Стокгольмским воззванием.

В те дни было совершено покушение на Жака Дюкло. Его ранили на собрании

профсоюзных деятелей. Весь рабочий Париж вышел на улицы. Не хватало полиции,

чтобы разгонять митинги и манифестации.

Перед отъездом мы в последний раз побывали на могиле Неизвестного солдата.

Было поздно, и возле неё не толпились шумные туристы. Мы встретили одну только

высокую женщину со следами былой красоты. Вся в чёрном, скорбная перед сине-

розовыми язычками Вечного огня, она сама была похожа на фрагмент этого памятника.

Потом наклонилась и положила на холодные камни большую алую розу.

Я покидал Париж, потерпев здесь поражение. На этот раз оно было не очередным

этапом моей спортивной биографии, не временным отступлением. Я почувствовал

приближение конца.

Пройдут месяцы. Как и прежде, я буду приходить в тяжелоатлетический зал, буду

поднимать тонны железа, часто приближаться к рекордным результатам. Внешне ничего

не изменится, но во мне появится какая-то осторожность, неведомая до сих пор

боязливость. И даже победа, вымученная тяжёлым трудом и добытая за счёт опыта, не

принесёт уже такой радости, как прежде. Ибо для штангиста настоящая победа — это

новые килограммы, новые рубежи, а не повторение прошлых достижений.

Я понимал это. Я убеждал себя, что пришло время уйти с помоста. Но я задержался

ещё на несколько лет, пока не почувствовал, что пришла смена. На первенстве страны,

состоявшемся в Харькове в 1951 году, я без особых осложнений стал чемпионом с

результатом в сумме троеборья 422,5 кг. Второе место занял Николай Лапутин, а на третье

вышел совсем молодой ещё москвич Алексей Медведев. Его результат не был высоким —

407,5 кг, и своими физическими данными он нисколько не поражал. Но у Медведева было

что-то такое, что я подсознательно почувствовал: вот он — настоящий противник. С этого

времени я взял его на заметку.

В следующем году на чемпионате Украины я поднял 430 кг. Медведев выступал в

Финляндии и довёл свой результат до 425 кг. В Каунасе, на очередном первенстве страны

он потерпел неудачу в рывке, и я победил снова. Победил я и в следующий год в Иваново,

подняв 427,5 кг. Алексей завоевал серебро, отстав от меня на 7,5 кг. Но это было моё

последнее выступление на всесоюзном помосте. Остаётся добавить, что предчувствие

меня не обмануло: именно Медведев вычеркнул мою фамилию из таблицы всесоюзных

рекордов. На первенстве в Москве он толкнул 175,5-килограммовую штангу, а в сумме

троеборья набрал 450 кг. Произошло это в 1954 году, и я, тогда уже тренер,

заинтересованный в кандидатах в сборную страны, первым поздравил его. К таким в

какой-то мере парадоксальным ситуациям приводят тренерские обязанности: радуешься,

когда тебя побеждают.

Но я забежал немного вперёд. А сейчас возвращусь к событиям 1951 года и

расскажу о поездке в Австрию. Нас и шахматистов пригласило Общество австрийско-

советской дружбы.

Есть города, являющиеся гордостью не только страны, которой они принадлежат, но

и всего человечества. Такова Вена с её историей, древней культурой, музыкой. Город,

связанный с именем Иожефа Гайдна, старейшего из мастеров венской классической

музыки, Христофа Глюка, оперного реформатора, написавшего более 100 опер,

Вольфганга Амадея Моцарта, Людвига Бетховена... Город, подаривший человечеству

династию Штраусов, чудесные памятники, переживший фашистскую диктатуру, войну.

Немецкие фашисты, аннексировавшие Австрию, делали всё, чтобы искоренить в этой

стране дух гуманизма и жизнелюбия. А потом, в годы войны, нацисты обрекли Вену на

гибель. Город спасли воины Советской Армии.

Мы шли по улицам австрийской столицы, вдыхали её историю. Правда, Дунай был

уже совсем не голубой, как во времена Штрауса: в его грязно-серой воде плавали отходы

сотен промышленных предприятий.

В центре города — собор святого Стефана. Высота его 136 метров. Когда мы были в

Вене, мастера реставрировали собор — залечивали раны войны. В этом соборе мы

оказались свидетелями свадьбы довольно-таки пожилой пары. Вероятно, это были

известные люди, так как всюду сновали фоторепортёры, присутствовало большое

количество гостей.

От собора расходятся узенькие улочки старой Вены. Здесь всё, как было в

средневековье: улицы плотников, пекарей, портных.

Мы посетили исторический кабачок знаменитостей. Его называют по-разному:

кабачком Штрауса, а то и Марка Твена или ещё кого-то. На стенах и потолке заботливо

сохранены автографы известных всему миру людей.

На улицах Вены по сравнению с другими европейскими городами немного машин.

Но ездят тут отчаянно — поэтому много аварий. Независимо от возраста и пола все

охвачены безумством скорости. На главных улицах через каждые 300-400 метров висят

призывы: "Пожалуйста, осторожно!", "Зачем так быстро!", "Здесь не гоночный трек!". Но

это, видимо, лишь придаёт водителям азарта.

В Вене чрезвычайно много собак — буквально какой-то собачий культ. Собаки

пользуются всеобщей любовью.

Мы побывали в маленьком городке Зальцбург. К нему ведёт дорога, утопающая в

зелени деревьев. Остановились возле могилы с мраморной плитой. Похоронены здесь

русские солдаты, погибшие в 1806 году в бою с войсками Наполеона.

В Зальцбурге были напечатаны первые в Австрии книги. В Зальцбургском замке

был основан первый австрийский театр. На одной из узеньких улочек в семье помощника

капельмейстера при дворе архиепископа Шраттенбаха родился сын, о чём в церковной

книге было записано: "Иоганнес Хризостомус Вольфгангус Теофилус Моцарт родился 27

января 1756 года." Когда мальчику было три года, он ещё неуверенной поступью

пробрался в комнату, где стоял клавесин, и стал подбирать терции... Американцы

превратили зальцбургскую крепость в свой военный пункт. Куда ни посмотришь — всюду

солдаты. Удивительно даже, что в этом маленьком городке удалось разместить так много

солдат.

Вскоре мы получили возможность познакомиться с австрийскими штангистами.

Общество австрийско-советской дружбы организовало несколько показательных

выступлений тяжелоатлетов двух стран, а также вечера вопросов и ответов, на которых

присутствовали спортсмены, тренеры, руководители спортивных организаций и

тяжелоатлетических клубов Австрии.

Наше первое выступление состоялось в столовой завода Симменс-Шуккерт, второе

— в курортном городе Баден. Советские атлеты победили во всех весовых категориях.

Выступая в среднем весе, Аркадий Воробьёв установил мировой рекорд в рывке и

всесоюзный — в толчке. Улучшил мировой рекорд в толчке также полулегковес Николай

Саксонов. Высокие результаты показали и другие наши атлеты — кое-кто перекрыл

килограммы, набранные победителями последнего мирового чемпионата.

Мне было невесело, я всё время думал о будущем. Разлука с большим помостом

была уже делом решённым, но я не думал, что это будет так тяжело.

Глава 6

Огонь из глубины веков

"Вложи меч в ножны! Оставь дома щит и копьё! Воткни в землю и стрелы — они не

нужны здесь!" — сказал царь Ифит. И сотни эллинов, красивых и сильных, собрались на

Олимпе возле священного огня, чтобы продемонстрировать свою силу, красоту и

находчивость. И никто не смел нарушить этот закон, пока продолжались Олимпийские

игры. Такое нарушение каралось как богоотступничество.

Древние греки собирались на свой праздник каждые четыре года. Почему они

избрали такую периодичность?

По преданию, Геракл устроил соревнования по бегу для своих братьев близ города

Пизы в честь победы над царём Авгием. Он вычистил Авгиевы конюшни, совершив свой

шестой подвиг, но царь не торопился отдавать обещанную часть своего стада. Пришлось

прибегнуть к силе. Геракл собрал войско, разогнал воинов Авгия, а его самого пронзил

стрелой. Это и послужило поводом для празднования. Среди братьев быстрейшим

оказался сам Геракл. Его и увенчали венком из ветвей маслины, срезанной золотым

ножом. Всего братьев было четверо — это число и определило периодичность проведения

игр. А их возникновение связывают с именем царя Пелопса, который устроил

соревнования в Олимпии по случаю победы над царём Эномаем.

Олимпия расположена в долине реки Алфей, на Пелопоннесском полуострове.

Город украшал грандиозный храм Зевса, сооружённый по замыслу Либона. Скульптурные

группы храма изображали борьбу Пелопса с Эномаем, кентавров с лапифами, подвиги

Геракла. В храме стояла скульптура Зевса из золота и слоновой кости, созданная Фидием,

— одно из семи чудес света.

Эллада... Олимпия... Эллины... Ещё Гомер писал о первых спортивных встречах.

Сначала там собирались представители только привилегированных классов, жители одной

местности. Такие небольшие встречи позже превратились в праздники мира.

В Олимпии появились прекрасные памятники — памятники самым сильным, самым

ловким. А их имена заносились в специальные списки, прославлявшие их по всей Греции.

В VI веке до н.э. на открытие игр съезжались не только атлеты, но и философы,

художники, государственные деятели.

Честность, взаимопомощь и уважение — эти наилучшие традиции сегодняшнего

спорта пришли к нам из глубины веков. Древние греки всегда уважали своих соперников.

Более шестнадцати веков тому назад один жестокий человек — римский император

Феодосий I — запретил Олимпийские игры как языческий праздник. Ценные сокровища,

скульптуры, архитектурные памятники — всё это было разграблено, уничтожено,

сожжено. Со временем землетрясения довершили дело, и Олимпия оказалась под толстым

слоем песка. Только благодаря усилиям немецкого археолога Куртиуса человечеству были

возвращены творения скульпторов и мастеров Олимпии. Вместе с ними возвратилась и

приобрела популярность и идея проведения игр. Её страстным популяризатором стал

французский преподаватель физического воспитания Пьер де Кубертэн. Ему мы обязаны

тем, что в 1896 году состоялись I Олимпийские игры.

"Я возродил Олимпийские игры потому, — говорил Кубертэн, — что стремился

облагородить и укрепить спорт, сделать его независимым и жизнеспособным

соответственно той роли, которую он призван сыграть в современном мире; потому, что я

хотел отдать достойные почести атлету за то, что он своим примером вызывает всеобщий

интерес к физическим упражнениям; потому, что я хотел возродить стимулы, которые

порождают здоровый дух соревнования."

Олимпийское движение, по Кубертэну, должно выделить спортивную элиту,

достижения представителей которой будут содействовать широкому внедрению

физической культуры в массы. Кубертэн говорил:

"Для того чтобы сто людей увлеклись физической культурой, надо чтобы пятьдесят

были спортсменами, двадцать специализировались в определённой спортивной области, а

пять показывали удивительные результаты".

Их нечего бояться, этих результатов, спорту нельзя навязать умеренность.

Спортсмены не должны признавать границ, их олимпийский девиз — "быстрее, выше и

дальше". Мораль спортивной элиты должна быть такой же высокой, как и её результаты.

И в своём "кредо", изложенном в 1894 году, и в берлинском выступлении 1935 года

(его называют "завещанием" — Кубертэн умер в 1937 году) основатель современного

олимпийского движения пропагандировал демократические и интернациональные основы

спорта, его культурное и воспитательное значение.

В древние времена во время Олимпийских игр лязг оружия умолкал при любых

обстоятельствах. Мы, люди XX века, оказались менее принципиальными. На нашей

памяти Олимпийские игры трижды не состоялись в результате войн — в 1916, 1940 и в

1944 годах.

В 1952 году Советский Союз впервые послал своих представителей на Олимпийские

игры. 70 государств делегировали в Хельсинки около 7.000 спортсменов. И среди них 380

советских.

Мы ехали с чувством особой ответственности. Мы очень волновались, ибо даже

самые крупные международные соревнования, в которых мы принимали участие, были

ничто по сравнению с этим грандиозным спортивным форумом человечества.

Я не узнал Хельсинки. Город преобразился, как временами преображает человека

какая-то радость или большое событие. Холодное северное спокойствие Хельсинки теперь

было нарушено горячим потоком разноязычной, пёстрой и одинаково весёлой

жизнерадостной спортивной гвардией. Эмблема Олимпиады виднелась повсюду — на

домах и на дамском белье, на транспарантах и на меню. Газеты были заполнены

прогнозами и пикантными интервью, объём спортивной информации изо дня в день

возрастал.

Город был готов к приёму гостей. Спортсменов ждали Кеппюле и Отаниеми —

олимпийские деревни. Ждали чётко наладившее свою работу пресс-бюро и сотни

официантов в кафе и ресторанах. Ждали тысячи мальчишек, чтобы получить автографы.

Утром, в день открытия, пошёл дождь. Улицы заполнили зонтики, плащи, накидки:

те, кто не попал на стадион, группами стояли на площадях перед громкоговорителями,

хотя репортаж можно было слушать дома, в уютной обстановке, за чашкой кофе.

Мне много раз в жизни приходилось слышать сигнал фанфар. Это чувство не

сравнимо ни с чем.

В руках я держал наш Государственный флаг. Все мы, советские спортсмены,

женщины и мужчины, были одеты в белые костюмы, на лицах воодушевление, и все очень

красивые. Приветственные возгласы зрителей превращались в огромное,

перекатывавшееся по стадиону эхо. И уже нельзя было различить ничего — ни

аплодисментов, ни приветствий. Это была просто человеческая радость. Это было счастье.

Звучали фанфары, и вместе с тысячами голубей в небо взвились пять олимпийских

колец на флаге.

А в эти минуты по улицам Хельсинки бежал быстроногий спортсмен. Его путь

озаряло пламя факела. Этот огонь был зажжён от солнечных лучей на горе Олимп 1 в

Греции.

Мы ждали его. Проходила минута, две, три... Вот огонь уже увидели те, кто стоял

ближе к выходу. А вот мимо нас и мимо своего собственного памятника пробежал и сам

легендарный Пааво Нурми — олимпийский чемпион 1920, 1924 и 1928 годов. Нурми

передал факел другому известному финскому бегуну — Колехмайнену. Тот понёс его к

башне олимпийского стадиона. И вот на высоте 70 метров вспыхнуло гигантское пламя,

которое казалось нам принесённым из легенды, из глубины веков.

Мы жили в Отаниеми, на берегу моря, в восьми километрах от города. Дышали

воздухом, настоенным на терпком запахе хвои, ловили рыбу, волновались за наших

товарищей, которые уже начали борьбу. И, конечно, проводили последние тренировки

перед выходом на помост. Тренировки эти пользовались популярностью, за ними

постоянно с интересом следили жители нашей деревни, которую местная пресса нарекла

лагерем "Восток". Это потому, что здесь кроме нас жили делегации стран

социалистического лагеря.

Лагерь "Запад" разместился в пригороде Кеппюле. И вот к нам в гости пришёл Боб

Гофман со своими ребятами. Через день в гостях у него были мы. Всё шло идеально. Мы

были подчёркнуто вежливы друг с другом, мы улыбались и старались не раскрыть своих

возможностей. Всё как на официальном рауте.

Мы ждали, а тем временем жители и гости Хельсинки приветствовали победителей.

Финская газета "Вапаа сана" написала: "Мастерство советских гимнастов так высоко, что

мало десятибалльной системы для оценки их работы". В течение семи дней 70.000

зрителей наблюдали легкоатлетические соревнования, на которых наша команда

завоевала триумфальные победы.

Настал наш день. Первым должен был выступать Иван Удодов. "Только пять лет

занимался он тяжёлой атлетикой до Олимпийских игр", — в основном, только это и могли

написать об Удодове газеты. Его не знали.

На помост вышли 19 "мухачей". Сильнейшие пропускали свои подходы. Когда на

штанге установили 85 кг, диктор объявил: "Подготовиться Удодову". Ко мне подошёл

главный фаворит соревнований — иранец Намдью:

— Я сделаю 322,5 кг, мой ученик Мирзаи — 315 кг, Удодов — 310 кг. Будет

хорошо. Желаю удачи.

Первый подход очень важен — ведь в спорте все немного суеверны. Всё в порядке!

Лёгкость, уверенность, сосредоточенность сквозили во всём облике Удодова — он легко

поднял 90 кг.

Рывок. Все ждали, когда начнёт выступать Иван. На штанге уже большой вес, а он

всё не подходил. Осталось лишь четверо атлетов. Намдью начал нервничать. Он не имел

права больше ждать и пошёл на 90 кг.

Наконец Удодов начал с 92,5 кг. Прекрасно.

Намдью прибавил 2,5 кг — тоже успех. Теперь ясно: на помосте они останутся

вдвоём.

На штанге 97,5 кг. Намдью мобилизовал весь арсенал своих заклинаний. Он что-то

шептал, складывал руки, подносил их к груди. "Аллах..." — донеслось в зал, и...

непобеждённый металл упал на помост. Удодов понимал, что в этом весе — его победа,

ибо в толчке иранец очень силён. И Иван опять продемонстрировал лёгкость и

удивительное спокойствие.

Итак, Удодов и Мирзаи имели одинаковый результат. Намдью оказался позади.

Потом события развивались очень быстро: Удодов поднял 120 кг и попросил добавить

ещё 2,5 кг.

В тишине был слышен стук пишущих машинок пресс-центра, приглушённые голоса

радиокомментаторов, расположившихся на балконе.

Удодов победил.

В полулёгком весе настоящая борьба должна была разгореться между Рафаэлем

Чимишкяном и Николаем Саксоновым — так считали все специалисты, которые видели

их тренировки.

Американцы снова не выставили своего участника. Из остальных двадцати особенно

опасен был единственный представитель Тринидада на Олимпиаде негр Р.Уилкс.

Начало было грустным: Чимишкян и Саксонов оказались позади Уилкса и

филиппинца Дель Розарио. Все растерялись.

Но затем Чимишкян вырвал 105 кг — поистине героическое усилие. Саксонов не

отстал от него и догнал тринидадца.

В полночь начались выступления в толчке. Саксонов легко поднял 132,5 кг.

Чимишкян подошёл к штанге, на которой было установлено 135 кг. Если он поднимет её,

то превысит мировой рекорд в сумме троеборья на 5 кг. Подход, ещё подход — всё

неудачи. Но вот третья попытка — и есть мировой рекорд: 332,5 кг!

Тогда в Хельсинки все впервые увидели Томми Коно, который победил с суммой

362,5 кг в лёгком весе. Но о нём позже.

В полусредней категории золотую медаль забрал Питер Джордж с результатом 400

кг.

А на следующий день ранним утром в зал "Мессухали-2" в одной машине ехали два

соперника — Трофим Ломакин и Аркадий Воробьёв. Молчаливые, сдержанные,

сосредоточенные, готовые сделать всё для команды и... готовые к бескомпромиссной

спортивной борьбе между собой.

На помост вышел Воробьёв. 120 кг подняты на грудь. Но почему арбитр не подаёт

знака? Две секунды уже прошли. Наконец раздался хлопок. Огромный вес Воробьёв

держал две лишние секунды и теперь ушёл с помоста, пошатываясь.

Может быть, поэтому он не смог справиться со 125 кг?

Фамилия Ломакина как-то непонятно искажалась эхом и произношением диктора.

Тренер Израиль Механик легонько подтолкнул Трофима к помосту. В отличие от

Воробьёва Трофим вышел энергично, решительно, ничем не выдавая беспокойства. Он

уверенно выжал 125 кг.

На помосте опять Воробьёв. Эта попытка была очень важна: она последняя. Вес

легко лёг на грудь. Но что это? Опять задерживался хлопок, который должен

зафиксировать выполнение движения. И когда штанга медленно поднималась, произошло

неожиданное: она победила человека. Он стал маленьким, беспомощным... Это было

ужасно. Аркадий упал со штангой в руках. С жимом было закончено.

И тут в борьбу вступил Стенли Станчик — бывший "мистер Америка". С

очаровательной улыбкой он попросил установить на штангу 127,5 кг. Всем зрителям

хотелось, чтобы красивое тело Стенли легко справилось с весом. Но как ни старался

Станчик, его всё равно постигла неудача.

Но вспыхнули две белые лампочки и только одна красная. Вес оказался

засчитанным. Понадобилось сорок минут споров, чтобы наконец решить: вес Станчику

был засчитан несправедливо. Его вторая попытка также выглядела неэстетично. Он

шатался под весом, штанга тянула его за собой, и он едва не бросил её на помост.

Третья попытка оказалась ещё хуже двух первых. К жюри снова направились

представители конкурирующих команд, и первым из них был Гофман. И попытку

засчитали.

Рывок не принёс существенных изменений в лидерстве. Впереди по-прежнему был

Станчик — 127,5 кг. И Воробьёв попросил установить на штангу 130 кг. Это была его

последняя попытка... Аркадий был спокоен. Рывок — и снаряд оказался над головой.

Однако два судьи зажгли красный свет. Всё должен был решить толчок.

Вес штанги рос, но никто из лидеров не выходил на помост. "Атлеты СССР

пропускают", — сообщали слушателям радиокомментаторы. "Атлеты СССР пропускают",

— выстукивают пишущие машинки. 150 кг, 152,5 кг, 155 кг... Станчик не выдержал. Он

пошёл на этот вес и тем самым потерял одну попытку.

162,5 кг. Судья вопросительно смотрел на одного, второго, третьего. "Пропускают,

пропускают", — опять прокатилось по залу.

165 кг. Первая попытка Ломакина оказалась неудачной. Если Станчик возьмёт этот

вес, то его уже никто не догонит. Но и Станчик не смог поднять штангу.

Настала очередь Воробьёва. "Пропускаю", — тихо проговорил он. "Пропускает", —

простонал зал. Это значило, что могло свершиться невозможное.

Последний подход Трофима. Тренер Израиль Механик обтёр его тело одеколоном и

подсунул под нос пузырёк с нашатырным спиртом.

Всё произошло молниеносно. Выдох, вдох — и штанга оказалась на выпрямленных

руках. Трофим почему-то стоял очень долго — давно уже был подан знак опускать

штангу. Есть 417,5 кг — Станчик оказался побеждён.

А на помосте в это время звенели диски: на штангу надели пять добавочных

килограммов для Воробьёва. Вот он подошёл к штанге, поправил её, и... судьи засчитали

ему это как попытку.

Пора. Вот штанга на груди, вот она уже в воздухе, вот на выпрямленных руках.

Секунда, вторая, третья... Где же команда "опустить"? Тяжесть ломала нашего

спортсмена. Больше ждать было невозможно, и штанга полетела на пол.

Двое судей вес не засчитали. В зале раздались шум и свист. Мы подали протест. Вес

не засчитали. Жан Дам в знак протеста покинул судейский пост арбитра-фиксатора.

— Я ещё никогда не встречал такого безобразия, — бросил он судьям.

Его примеру последовали англичанин Кёрлинг и финн Хакконен. Судьи, которым

предложили занять места ушедших, отказались от этого предложения.

У Аркадия оставалась ещё одна попытка. Но судьи возражали: первый подход был

засчитан как попытка. Снова протест. И когда уже нет никакой надежды, Воробьёву

предложили ещё раз подойти к 170 кг. Но сделать уже ничего было нельзя — Аркадий

упал на помост вместе со штангой.

Зал, только что гудевший от возмущения, молчал. Низко опустив голову, Воробьёв

ушёл со сцены.

Ломакин стал чемпионом. Потом на церемонии закрытия Олимпийских игр он

пронёс впереди колонны флаг советской команды.

На следующий день газеты возмущались судейством. А борьба продолжалась.

Зрители с нетерпением ждали человека, который должен был выступать в полутяжёлом

весе.

Здесь мы впервые увидели американца Норберта Шеманского. Он обошёл "самого"

Новака и установил новый мировой рекорд — 445 кг.

В то время несмотря на то, что советская команда по количеству очков становилась

первой в мире, спортсменов тяжёлого веса у нас не было. Мы с восторгом и завистью

смотрели на могучего добродушного красавца Дэвиса и его ученика юного Джеймса

Брэдфорда.

Медленно, килограмм за килограммом, увеличивалась сумма сильнейших. 460 кг

показал Дэвис. Но до 500 кг было ещё далеко.

Три золотые, три серебряные и одну бронзовую медаль увозили мы домой. Каждый

ехал со своими радостями, огорчениями, но все мы были первыми, были победителями...

Мы ехали домой, хорошо взвесив и оценив возможности своих противников. Теперь

американцы, бесспорно, должны были стать нашими соперниками № 1. Можно было

ожидать ещё немало сюрпризов и от иранцев. А вот некогда грозные египтяне стали

неузнаваемы. Ушли в профессионалы Чамс, Туни, Хамуди, Файяд.

Последний день Олимпиады. В последний раз звучали олимпийские фанфары.

Погас огонь на башне стадиона и в светильнике. Финские кадеты приняли спущенный

флаг. На световом табло, где ранее объявлялись результаты состязаний, на прощание

вспыхнул олимпийский девиз: "Победа — великое дело, но более велико благородное

соревнование".

Глава 7

Стокгольм-1953

Чемпионаты мира... Сколько их было! Кажется, можно бы и привыкнуть за столько

лет спортивной жизни. Но каждый раз переживаешь это событие по-новому — как

спортсмен, как зритель, как тренер. И с каждым годом, пожалуй, волнуешься больше, чем

в юности. Вероятно, это общеизвестные истины, знакомые всем спортсменам. Но, что

поделаешь, всё это — наша жизнь, наши радости, наши седины...

Второй раз я ехал за границу в качестве тренера.

Мои всесоюзные рекорды, мировые достижения, личные победы на помосте — всё

было позади. Остались опыт, навыки, умение готовить и контролировать самого себя. А

теперь познавать, готовить и контролировать нужно других.

Я всегда искренне переживал за своих товарищей и как мог помогал им. И всё-таки

это чувство было совсем не похожим на то, что завладело мной на тренерской работе.

Теперь я был тренером — это волнение за нескольких человек. Отныне моими успехами

станут успехи моих воспитанников.

В звенигородском доме отдыха под Москвой, где мы готовились к чемпионату мира,

отдыхающие никак не могли войти в нормальный ритм отдыха. Вероятно, из-за нас. Уж

очень разительным был контраст между их распорядком дня и нашим "каторжным", как

они говорили, трудом. Мы не мешали им, но наша постоянная напряжённая работа

создавала атмосферу какого-то беспокойства. У помоста всегда собирались люди: актёры,

инженеры, физики.

К нам несколько раз приходил Михаил Пришвин, возвращаясь с прогулки со своим

неизменным спутником — охотничьей собакой. Пришвин отдыхал где-то рядом. Он на

несколько минут останавливался, пристально смотрел на всех нас, вспотевших, усталых.

В последний день перед нашим отъездом писатель сказал:

— По-видимому, нужно иметь огромную волю и твёрдую цель, чтобы сознательно

переносить такие нагрузки. Здесь вам нелегко, там, — он поднял свою палку и показал ею

куда-то в сторону, — будет ещё тяжелее. Но вы настоящие богатыри земли нашей и не

посрамите её чести.

Мы ехали в Швецию, чтобы подтвердить закономерность своей победы в Хельсинки

на Олимпийских играх. Говорят, что одержать победу легче, чем удержать её. Верно ли

это?

На Олимпиадах соревнования по штанге, как, впрочем, и по ряду других видов

спорта, считаются сугубо личными. Но по многолетней традиции ведётся неофициальный

— командный зачёт, объективно отражающий успехи и неудачи разных стран.

Спортсмену, занявшему первое место, в этом зачёте присуждается 7 очков, второе — 5

очков, третье — 4 очка, четвёртое — 3 очка, пятое — 2 очка и шестое — 1 очко.

Команда штангистов Советского Союза набрала в Хельсинки 40 очков, команда

США — 38. Тогда представители американской команды заявили, что олимпийский зачёт

неправильный. Вот, дескать, в будущем году, в Стокгольме, официальный командный

зачёт будет другой: победителю будет присуждаться 5 очков, за второе место — 3 очка, за

третье — 1 очко.

Эта не слишком хитрая "очковая дипломатия" не могла, конечно, опровергнуть тот

несомненный факт, что американская команда оказалась слабее советской. Однако теперь,

перед началом соревнований, следовало тщательно продумать расстановку сил нашего

коллектива и оценить возможности противника.

Как сложатся предстоящие поединки? Соответствуют ли действительности

сообщения печати о феноменальных результатах "загадочного" японца с Гавайских

островов Томми Коно, тяжелоатлетического "колдуна" Стенли Станчика и супермена

Норберта Шеманского? В какой спортивной форме Дэвис и Брэдфорд? Поговаривали, что

для укрепления команды в лёгком весе Боб Гофман выставит чемпиона Олимпийских игр

в полусреднем весе Питера Джорджа. Но для этого Джорджу нужно согнать 6 кг. Пойдут

ли на это американские тренеры?

Нас встречали товарищи из посольства, организаторы чемпионата. Председатель

тяжелоатлетической федерации Оскар Бьёрклунд, очень внимательный и удивительно

симпатичный человек, сказал при встрече:

— Вы убедитесь, что шведы не флегматичный народ, как о них иногда говорят.

Мы были приятно удивлены, когда журналисты и фотокорреспонденты не проявили

обычной для них навязчивости. Вопросы были краткими, съёмки молниеносными.

Как и всюду, нас ожидала могучая армия любителей автографов, преимущественно

очень юных. Один рыжий, весь в веснушках парнишка совершенно спокойно объяснил

нашему переводчику:

— Я не могу не получить автографов, я ведь чемпион в этом деле, — и, показывая

на нас, добавил, — так же как эти люди в своём.

Мы охотно расписались в его альбоме, а Воробьёв по-своему объяснил эту встречу:

— Первый юноша, которого мы увидели, рыжий. Это определённо к счастью.

Мы решили жить в посольстве: среди своих будет легче.

Шведская пресса всячески подогревала интерес к предстоявшим соревнованиям и

при этом иногда обращалась к приёмам недозволенным.

Даже Бьёрклунд, хорошо знавший нашу команду, в чём-то сомневался.

— Простите, — осторожно спросил он у меня, — неужели с вами так жестоко

расправляются, когда вы терпите поражение? У нас писали, что Григорий Новак сослан в

Сибирь. Это правда?

Все тренировались в одном зале. Когда заканчивалось наше время, появлялись

американцы в куртках с надписью на спинах "USA 1953" — команда, о которой Боб

Гофман говорил: "Мои супермены удивят всех".

На тренировках американцы выглядели очень сильными. Даже судя по их внешнему

виду, по мускулатуре (мы не виделись с ними год), было ясно, что они стали уделять

больше внимания силовым и другим упражнениям, систематически контролировать

технику их выполнения.

Чувствовалось, что высоких результатов американцы достигают, скорее, за счёт

увеличения мускульной силы, чем за счёт совершенствования техники.

Сам не догадываясь об этом, Дэвис подтвердил мои догадки:

— Чем больше вес, с которым мы тренируемся, тем больше развиваются наши силы.

Нужно быть только последовательным и избегать чрезмерной работы. Одной техники для

прогресса недостаточно. Если нет основательной базы — силы, ваш хороший стиль и

скорость ничего не будут стоить.

Вроде бы трудно возразить, однако о технике он всё же отзывался явно

неуважительно.

Очень интенсивной была тренировка Коно, Станчика и Дэвиса. Они смело работали

с предельным весом, особенно в жиме. С огромным трудом тренировался Норберт

Шеманский. Мы не могли понять, что случилось: может быть, он болен?

На одной из тренировок Николай Саксонов неожиданно обнаружил, что весит на

килограмм больше дозволенного в его категории. Необходимо было немедленно согнать

вес.

Финские бани найдёшь далеко не в каждой стране, и потому все решили

воспользоваться случаем и попариться. Здесь, в парной "Центральбадет", где температура

сухого пара достигает 98°, мы увидели Пита Джорджа. Вид его был ужасен, черты лица

заострилось. Тренер и массажист по очереди клали ему на затылок холодные компрессы.

Время от времени Джордж подносил к пересохшим губам кусочки льда и сосал мятные

конфеты. Это было похоже на истязание, и нельзя было не проникнуться уважением к

воле и мужеству прекрасного спортсмена. Ведь он мог довольно легко защитить титул

сильнейшего в своей категории. Но для команды "Барбелл-клуба" надо было, чтобы

Джордж перешёл в лёгкий вес, и вот теперь этот спортсмен добровольно принимал муки.

Оставалось несколько дней до начала соревнований. Мы жили спокойно,

размеренно, стремясь строго соблюдать установленный режим. Каждый час был подчинён

одной цели — сохранить до выступления свою наилучшую форму. Это означало: в

свободное время никакого напряжения, хорошее настроение, развлечения — прогулки в

парках, чтение.

Вечером можно было пойти в кино. Вот какие там были афиши: "Маленький

убийца", "Поцелуй смерти". Нет, надо было беречь нервы. Мы пошли в

стереоскопический театр, где демонстрировали фильм с оптимистическим названием

"Человек живёт для жизни". Стереоскопический эффект был потрясающим: банда

гангстеров совершала убийства, похищения, ограбления банков. Герой фильма, отпетый

бандит, попадал в руки правосудия. Ему удаляли часть мозга, связанную с функцией

памяти и преступными инстинктами. Человек забыл своё прошлое и начал новую жизнь.

Гангстеры похитили своего бывшего приятеля, чтобы узнать, где спрятаны ценности. Его

подвергли страшным пыткам (здесь кинематограф особенно старательно воспользовался

возможностью для рельефного показа в стереофильме), и герой, потерявший память, всё-

таки дал бандитам необходимые сведения.

Вот так. Перебрали столько названий, чтобы не натолкнуться на очередной фильм

ужасов, но избежать его так и не смогли.

Следует заметить, что шведская общественность развернула настоящую

политическую кампанию в борьбе с пагубным влиянием гангстерских фильмов и

порнографической литературы, шедших грязным потоком из-за океана.

В первые дни нашего пребывания в Стокгольме пресса часто придумывала

различные басни о каких-то особенно напряжённых отношениях между советскими и

американскими спортсменами. На самом же деле мы относились друг к другу с

уважением и симпатией. Каждый день в раздевалку к нам приходил Дэвис. Он знал

несколько русских слов. Здоровался с нами по-русски и радовался этому как ребёнок.

Часто рассказывал о Поле Робсоне — это его большой друг.

Однажды Джон запел: "Жил-был король когда-то, при нём блоха жила-а-а..." И

выжидательно посмотрел на всех.

Мне показалось, что он выучил эти слова специально для нас.

Дэвид Шэппард, сталкиваясь с кем-нибудь из нас, немедленно начинал

насвистывать что-нибудь из Чайковского, Глинки, Рахманинова. Нельзя было удержаться

от улыбки: знакомые мелодии звучали в ритме американской музыки модерн.

Когда Николай Саксонов подходил на тренировке к штанге и, вздохнув, брался за

гриф, сидевшие вблизи зрители могли заметить глубокие шрамы у него на руках. Это

следы пулемётной очереди — самого тяжёлого из четырёх его ранений.

Это поражало каждого, кто видел Саксонова впервые. Когда-то это поразило и нас.

Но потом мы привыкли.

Однажды на тренировке шрамы на руках Саксонова увидел молодой немецкий

спортсмен Шаттнер. На его лице мгновенно отразилась целая гамма сложных чувств:

смущение, боль, стыд, сочувствие. Потом он нерешительно подошёл к Саксонову и

осторожно потрогал рукой его шрамы.

— Это ужасно. Войны не будет, — тихо промолвил Шаттнер.

Мне не раз приходилось спорить с разными людьми по поводу тактики в тяжёлой

атлетике. "Задача штангиста — поднять максимальный для него вес", — говорил кое-кто.

Следует, стало быть, думать о физической подготовке, режиме, об овладении

техническими приёмами, какими-то секретами высшего мастерства. При чём же здесь

тактика?

Но вот взять хотя бы вопрос о составе команды. От каждой страны в команде могло

выступать не более семи участников. Но это вовсе не означало, что команда обязана

выставлять по одному участнику в каждой весовой категории. Она могла быть

представлена в одних весовых категориях двумя штангистами, а в других не выставить ни

одного.

Надо ли напоминать о том, как важно в таких условиях правильно расставить силы?

Ведь сильнейшая команда определяется по сумме набранных штангистами очков. Если вы

не располагаете сильными атлетами лёгкого веса, то выгоднее в этой категории совсем не

выступать. Зато, если у вас есть хорошие средневесы, лучше выставить в этой категории

двух человек.

Но бывает и другое: известно, что в определённой категории противник

рассчитывает набрать побольше очков. Значит, именно здесь надо дать ему бой, оттеснить

на низшие места. Представляете, какую огромную ответственность берёт на себя

тренерский совет команды? А как учесть возможности противника? В Стокгольм

приехали десять американских штангистов. Но на помост выйдут только семь. Кто же

именно?

Как сообщает пресса, результаты египетских атлетов в этом году очень

посредственные. А может быть, это тактический ход?

Каковы особенности техники будущих соперников, их стиль, "почерк", сильные

стороны и уязвимые места? Нё случайно американские атлеты приходили на тренировки с

портативными кинокамерами и снимали на пленку всё, что их интересовало. У нас тогда

это ещё не практиковалось.

Напряжённая тактическая борьба, от которой во многом зависел исход чемпионата,

началась ещё задолго до того, как первый участник вышел на помост.

Мы ещё и ещё раз взвешивали все обстоятельства и наконец решили: в лёгком весе

будет выступать Иван Удодов, в полусреднем — Юрий Дуганов, а в среднем — Аркадий

Воробьёв и Трофим Ломакин. В такой расстановке были свои преимущества.

Собственно, настоящей борьбы у Удодова не было: иранец Намдью не приехал, а

египтянин Махгуб не мог оказать ему серьёзного сопротивления, и никто не сомневался в

победе советского атлета. Нужно было только осторожно распределить свои силы. Иван

Удодов сделал это превосходно. Непринуждённость, восторженное лицо на помосте,

отличное мастерство, артистичность выполнения движений и на этот раз покорили

зрителей. Удодов повторил олимпийское достижение — 315 кг. И, безусловно, сделал бы

больше, если рядом был бы Намдью: без него Ивану не хватало азарта и спортивной

злости.

Удодов своеобразный атлет. Вот что удивительно: он никогда не мог достаточно

чётко объяснить не только другим, но даже и себе, как достигает высоких результатов.

Это был тот редкий случай в спорте, когда у спортсмена почти отсутствует аналитический

подход к овладению мастерством, а всё, что он делает, происходит интуитивно. Удодов

обладал совершенно особым даром безошибочно чувствовать, что можно и чего нельзя

допускать на тренировке и на соревнованиях.

Зрители бурно приветствовали первую победу. Мы ждали, что нашему атлету

вручат золотую медаль и исполнят Гимн Советского Союза — это традиция. Но вместо

гимна почему-то зазвучал туш. Руководитель нашей делегации подал протест. Ответ был

более чем странный: кроме советской делегации, никто не привёз пластинок с записью

гимнов. С протестом выступили и представители других стран. Выяснилось, что у всех

делегаций такие пластинки были. Бьёрклунд, может быть, и не по своей вине, однако,

оказался причастен к этому, по оценке местной прессы, "грязному делу".

На следующий день гимны в честь победителей уже исполнялись. Бьёрклунд

смущённо оправдывался:

— Простите, здесь далеко не я хозяин...

"Первая ласточка — вестница победы", — говорили мы. Удодов должен был

принести нам удачу, как и в Хельсинки.

"Что делает перед выходом на помост чемпион мира!" — под таким

многозначитёльным заголовком поместили на первой странице газеты портрет Саксонова

с учебником немецкого языка в руках. Действительно, буквально за несколько часов до

соревнований он изучал немецкий. Молодого репортёра, бравшего интёрвью у Николая

Саксонова, это поразило. Мы уже привыкли к его спокойствию, уравновешенности и

незаурядной воле. Может быть, эти качества он принёс с полей войны, когда был

разведчиком? "Нет, таким он был и до войны, — рассказывал мне один из первых

учителей Николая, наш давний знакомый дядя Ваня Лебедев. — Такая же настойчивость,

такое же упрямство".

А потом после войны с шестью орденами и медалями Саксонов пришел в

тяжелоатлетический зал, и нельзя было без боли смотреть на его изуродованное шрамами

молодое, сильное тело...

Медленно, очень медленно тяжелела его штанга. Но он не торопился, терпеливо

ждал своего дня. На Берлинском фестивале молодёжи в 1951 году Саксонов установил

мировой рекорд в толчке — 136,5 кг.

Сейчас Николай Саксонов стоял на помосте, немного наклонив красивую бритую

голову, и вся его фигура излучала спокойную уверенность, хотя ему противостоял

опасный противник — чемпион олимпийских игр Рафаэль Чимишкян. Последний также

был исполнен решимости и наилучших надежд.

Все мы очень волновались. Правда, главный тренер Николай Шатов был нейтрален:

для него в конце концов не так важно, кто из двух победит; главное — завоевать первое и

второе места для команды. Иначе относимся к поединку Механик и я. Он тренировал

Чимишкяна, я — Саксонова. Какой уж там нейтралитет...

На этот раз их единоборство закончилось победой Саксонова и, таким образом, в

какой-то мере также моей. Они поменялись не только местами, но и результатами: теперь

у Саксонова было 337,5 кг, у Чимишкяна — 332,5 кг.

Швед Эрикссон занял третье место с суммой 307,5 кг. Зрители устроили своему

соотечественнику такую овацию, которой удостоивают далеко не каждого чемпиона мира.

Шведы, флегматичные шведы, оказывается, фанатически патриотичны.

На усталом лице Рафаэля ясно читалось разочарование. Это недовольство собой

всегда трудно побороть сразу: пыл борьбы, нервная взвинченность долго не проходят. Он

ещё много раз будет спрашивать себя: почему не я, в чем причина?

Саксонову больше не удалось подняться до лавров чемпиона: сильнейшими в этой

категории стали Удодов и Чимишкян. Однако в 1957 году его имя вновь прозвучало. Он

совершил спортивный подвиг: побил наиболее сильно "замороженный" из всех рекордов.

19 лет Чамс оставался непобедимым в толчке — 153,5 кг. Лучшие легковесы мира

замахивались на эти килограммы. Саксонов завершил их усилия.

На третий день в лёгком весе мы ждали встречи с Питером Джорджем, который

оставил в финских банях 6 кг собственного веса. Этого сухощавого, совсем не

тяжелоатлетической фигуры парня природа одарила очень сильной волей. Он успел

согнать огромный для себя вес. Но успеет ли он ввести в рабочий ритм ослабевшие

мышцы?

Питер Джордж победил, показав 370 кг — на 30(!) кг ниже своего лучшего

результата в полусреднем весе. Победил уже в финале — в толчке, проигрывая Дмитрию

Иванову после двух упражнений 7,5 кг.

Перед Ивановым стояла сложнейшая задача. Его опытный соперник уже 7 раз

выступал в чемпионатах мира. В толчке, который имел в этой борьбе решающее значение,

Дмитрий оказался слабее. Он мало работал над этим движением и в результате

зафиксировал 137,5 кг. Тем временем обессиленный Джордж финишировал блестяще,

толкнув 150 кг.

На следующий день Джордж весил уже 74 кг. Он непрерывно пил. За одну ночь его

осунувшееся лицо набрякло.

— Никогда больше не буду сгонять вес, даже если прикажет президент, —

решительно заявил американец.

29 августа днём на помост вышли штангисты полусреднего веса. Выступать в этой

категории мы не собирались, так как намерены были выставить в полутяжёлом весе

Фёдора Осыпу, который наверняка занял бы второе место и принёс команде ещё 3 очка.

Но на одной из тренировок Осыпа повредил ногу, и, как он ни рвался в бой, мы не могли и

не хотели рисковать его здоровьем.

Поэтому в полусреднем весе пришлось выступать Юрию Дуганову. И хотя Юрий

был далеко не в своей лучшей форме, он занял третье место и стал чемпионом Европы.

А первым стал Томми Коно. На этот раз мы увидели совсем иного спортсмена. Тело

его стало рельефнее, заметно увеличились мускулы и приобрели красивую форму. Он

продемонстрировал феноменальный по тому времени толчок — 168,6 кг.

Дэвиду Шеппарду все пророчили первое место. Но иногда в ход событий

решительно вмешивается какой-нибудь непредвиденный случай. Так было и сейчас.

После первых движений Шеппард опережал Коно. Опьяненный успехом и уже чувствуя

близкую победу, он начал рывок. В заключительной фазе движения у него подкосились

ноги, и вместе со штангой он упал на помост, сильно ударившись головой и порвав связки

на ноге. Его унесли со сцены в обморочном состоянии.

В этот момент диктор объявил, что Коно идёт на мировой рекорд. Гофман и его

команда поспешили к помосту. Врача у американцев не было. Юрий Дуганов и врач

советской команды Рубен Леонович Огасян помогли Шеппарду прийти в себя. На

следующий день в газетах появились фотографии, зафиксировавшие этот момент.

Читатель помнит о тех неблагоприятных обстоятельствах, которые дважды, в Париже и

Хельсинки, приводили к досадным неудачам Аркадия Воробьёва, когда золотые медали в

последний момент ускользали из его рук. После Хельсинки Воробьёв сказал:

— Не знаю, как долго придётся ждать, чтобы исправить положение. Ну что же, я

терпелив.

Я никогда не видел Аркадия таким осторожным в расчёте сил, в тренировочных

прибавках веса. Конкуренция требовала здравого решения. В жиме он отставал от

Станчика на 2,5 кг, от Ломакина — на 5 кг. Но это не смущало Воробьёва. Впереди было

его движение — рывок. Верный своему мышечному чутью, он в прекрасном стиле поднял

135 кг, продемонстрировав тем самым свои лучшие качества: упорство и надёжность

действий на помосте.

Опустив штангу, Воробьёв впервые за день улыбнулся. Неуклюже поклонившись,

ушёл с помоста. И вдруг послышался взволнованный крик на французском языке:

— Не уходите, не уходите! Взвесьте штангу — она тяжелее!

Это кричал французский судья Робер Кайо. Апелляционное жюри было смущено.

Ассистенты взвесили штангу. Так и оказалось: есть новый рекорд мира — на штанге 136

кг! Тут же, образовав живую стенку, взвесили голого Воробьёва.

Аркадий толкнул 167,5 кг и с суммой 430 кг стал чемпионом мира. Наконец-то!

Отстав на 2,5 кг, Ломакин получил серебряную медаль. Третье место занял Станчик. Это

было началом конца спортивной карьеры знаменитого Стенли. Он и сам тогда сказал мне,

что собирается заканчивать свои выступления:

— Нельзя же вечно оставаться на помосте. Я весь изломан.

Станчик и Коно были, кажется, единственными, кому удалось победить в трёх

весовых категориях.

Робер Кайо был счастлив: он спас рекорд. На банкете Воробьёв сказал, что

посвящает своё достижение благородному и наблюдательному французу.

Все семь наших ребят завоевали на чемпионате мира призовые места: 3 золотые, 3

серебряные и 1 бронзовую медали. У нас было уже 25 очков, у американцев — 14.

Теперь, когда советская команда закончила выступления, мы получили возможность

занять места зрителей и с интересом наблюдать за драматическим финалом соревнований

в "Эриксдальхалле". После того как Норберт Шеманский, не имея сильных конкурентов,

легко одержал победу в полутяжёлом весе и принёс команде США ещё 5 очков, Боб

Гофман снова воспрял духом.

Каждое выступление Шеманского в течение долгих лет было демонстрацией

совершенного мастерства. Египтяне Салех и Керим не могли даже называться его

соперниками. Кстати, Шеманский так же не раз испытал жар финских бань. Согнать 6 кг,

чтобы выступить в полутяжёлом весе — для этого необходима большая воля.

Шеманский выжал 127,5 кг, без особого напряжения поднял в рывке 135 кг. А в

толчке, его любимейшем движении, Шеманский установил мировой рекорд — 181 кг.

Я всегда восторгался его выступлениями. Мне хотелось больше узнать о нём. Но он

был молчаливым человеком и неинтересным собеседником. Джон Терпак сказал, что даже

среди своих Норберт приобрёл славу "Великого молчальника".

— Услышать от него слово — всё равно, что выжать воду из камня.

Шеманский, оказывается, лелеял большие надежды. Но тогда никто не мог

предполагать, что они осуществятся так неожиданно — спустя всего лишь год.

Итак, "Барбелл-команда" приободрилась. Последние козыри американцев, двое

негров — Дэвис и молодой Брэдфорд — должны были занять первое и второе места.

Уверенная белозубая улыбка озаряла лицо Дэвиса. Чемпионат не сулил ему никаких

огорчений, победа не вызывала сомнений. Утром Гофман сказал на пресс-конференции:

— Чтобы опередить советских атлетов, я имею по крайней мере 8 очков. Уверен в

своих ребятах...

Шёл третий день соревнований. В зрительном зале появился, прихрамывая, крупный

человек с красивым благородным лицом. Было жарко, пиджак он нёс на руке. Под белой

сорочкой угадывались необыкновенной силы мышцы. Сравнительно небольшой рост,

огромное тело (как потом выяснилось, он весил 125 кг) и вместе с тем какая-то

удивительная мягкость в движениях и элегантность. Присев недалеко от эстрады, человек

стал наблюдать борьбу Коно, Шеппарда и Дуганова.

А немного погодя незнакомец зашёл в тренировочный зал и, не снимая сорочки, без

всякой разминки поднял 150 кг на грудь и в строгом, абсолютно правильном стиле выжал

этот вес пять раз от груди.

Это был Даг Хэпбурн, только что приехавший из Канады. Его никто не ждал. Не

ждал и Гофман, который слышал о нём раньше и даже писал о Хэпбурне в своём журнале.

26-летний канадец, приехавший в Швецию на средства, собранные жителями Торонто,

полностью перевернул все планы американцев. Он прибыл совершенно один, и его

опекали то английский тренер Мюррей, то наш Аркадий Воробьёв.

В жиме Хэпбурн показал ошеломляющий результат — 168,6 кг, Дэвис — 155 кг. В

рывке оба они зафиксировали по 135 кг. Слабым местом Хэпбурна был толчок: ему

мешала больная правая голень, которую он прикрывал толстым шерстяным носком и

резиновым наколенником. Канадец стал прихрамывать заметнее — вероятно, он устал. Но

165 кг, которые он толкнул, оказалось вполне достаточно для победы. Его 467,5 кг стали

практически недосягаемы для кого-либо из соперников. Но Дэвис не сдавался. Он дважды

ходил на 185 кг.

Чувствовалось, что Дэвис и сам не верит в успех этой явной авантюры. Мёртвая

сила металла прижимала его к помосту при попытке поднять штангу и валила на землю.

Гофман получил второй удар. Третье место завоевал не Брэдфорд, а аргентинец Хумберто

Сельветти. Его сумма 450 кг и толчок 160 кг свидетельствовали о том, что на мировой

помост выходит незаурядный тяжелоатлет.

В дальнем углу холла сидел Дэвис. Я подошёл к нему. Ещё с 1946 года у нас с ним

сложились тёплые, дружеские отношения, и мы это хорошо чувствовали. Я заметил, что

часто от неудачи человек делается вроде ниже ростом. Таким сейчас казался мне и Дэвис.

Совсем ещё недавно во мне боролись два чувства: я горячо желал успеха Хэпбурну (это

приносило нашей команде победу) и переживал за Дэвиса.

Это был конец. Когда-нибудь он приходит к каждому спортсмену. И тем не менее,

когда наступает это время, мы воспринимаем его как удар. И хотя это повторяется с

неминуемой последовательностью, каждый, будто ничего не зная об опыте своих старших

товарищей, молит судьбу: ну ещё раз, один только раз... А судьба оказывается неумолима,

безжалостна, она молчаливо подтверждает, что твой последний раз уже минул.

Можно долго считаться хорошим спортсменом, но долго оставаться чемпионом

трудно. Тяжело много лет подряд находиться в состоянии предельного нервно-мышечного

напряжения. Молодые, полные сил ребята рвутся к пьедесталу. Их неукротимые желания

и энергия превосходят опыт старших. Большой спорт — это привилегия молодости. А

годы берут своё. Восемь лет Джон Дэвис прочно держал скипетр короля среди атлетов

тяжёлого веса. А что ждало его теперь?

На банкете в ратуше во Дворце викингов Хэпбурн был очень смущён и счастлив.

Мы говорили о тренировке, о будущих встречах: будет ли он в Мюнхене, Вене? Он

отвечал на эти вопросы неопределённо. Пройдёт время, и мы узнали, что он не будет ни в

Мюнхене, ни в Вене, что мы вообще больше нигде с ним не встретимся. Кто будет

оплачивать его поездки? Кто поможет ему в тренировках? У Хэпбурна были прекрасные

способности, но он был лишен возможности по-настоящему развить их. Газеты в шутку

назвали его "новоявленным Цезарем", который пришёл, увидел, победил.

Выступив в Стокгольме, Хэпбурн исчез так же внезапно, как и появился. Я старался

следить за его дальнейшей судьбой и, в частности, узнал, что Дагу удалось достичь

феноменальных результатов в жиме со стоек, в приседании с весом и тяге двумя руками.

Тяжёлая атлетика приобрела и тут же потеряла большого спортсмена.

В 1960 году я вдруг получил письмо от Хэпбурна из Канады:

"Со времён Стокгольма прошло много времени, но я помню обо всём так отчетливо,

как будто это было вчера, — писал Хэпбурн. — Может быть, это потому, что со мной это

случилось раз в жизни. Я часто мечтал о том, чтобы продолжать карьеру тяжелоатлета-

любителя. Но это было невозможно, так как у меня не было ни денег, ни помощи. Я хотел

побывать в вашей стране и своими глазами увидеть всю работу, которую проделываете

Вы и другие тренеры для своих спортсменов. Я бы очень хотел совершенствовать свою

силу в вашей стране. Я мог бы в жиме показать 190 кг..." Ему не повезло. Он не нашёл

хозяина, босса. Он первый в истории канадской тяжёлой атлетики завоевал золотую

медаль чемпиона и звание самого сильного человека в мире.

Поединки в "Эриксдальхалле" закончились. Мы второй раз победили в командном

зачёте. Уезжали переполненные впечатлениями, уроками и маленькими открытиями. Мы

видели, что у американцев появилась тенденция больше тренировать толчок. Что же, это

верно: они видят в нём силовую базу для роста результатов в рывке. А главное —

уверенный толчок не знает срывов и даёт возможность успешно закончить состязания, как

это было, например, с Джорджем. У нас эта часть подготовки была слабоватой. Мы

думали, как перестраивать наши тренировки, прикидывали возможную перестановку

атлетов в весовых категориях... Словом, уже теперь начинали подготовку к будущим

встречам на самом высоком уровне. Но всё это было впереди.

Глава 8

Сказки из "Тысячи и одной ночи"

В 1950 году на чемпионате мира в Париже представители Египта оставили далеко

позади команды США и СССР. Быстрая гортанная речь египтян, мощные, оливкового

цвета красивые тела, стремительность и темперамент, молитвы перед подъёмом на помост

— всё это вызывало огромный интерес зрителей. Экспансивные французы не скупились

на эпитеты: "фараоны", "чудо-люди", "таинственные жрецы" и т.д.

Весной 1954 года мы получили приглашение от египетской федерации тяжёлой

атлетики посетить их страну и провести там матч с национальной командой. Это была

первая встреча наших спортсменов на африканском континенте. Какой же он, Египет?

Гигантские пирамиды с таинственными лабиринтами, бескрайние пустыни с караванами

бедуинов, жёлтый Нил со страшными крокодилами... Все эти картины заимствованы из

учебников географии и приключенческих книг. Тогда ещё редко можно было услышать

рассказ живого человека, побывавшего там...

Во время полёта в Каир никто из нас не спал. Самолёт бросало от земли до самого

неба — вверх-вниз. За окнами виднелись тёмные клочья туч, они были совсем рядом;

никто не видел даже сигнальных лампочек на крыльях и розового огня моторов. Кругом

стоял сплошной мрак.

"Каждое путешествие на нашем самолёте — неповторимое ощущение. Звёзды

нежно шепчут "доброй ночи"; высокое, мягкое кресло медленно откидывается назад, и вы

погружаетесь в заоблачное царство". Вряд ли кто-нибудь в тот момент вспомнил

обольстительный текст рекламы авиакомпании. Потускнела даже ослепительная улыбка

привыкшей ко всему стюардессы.

Вскоре мы увидели звёзды. Из кабины вышел улыбавшийся командир корабля:

— Это был хамсин — горячий ветер из Ливийских пустынь. Всё из-за него.

Звёзды за иллюминатором стали разноцветными, большими и маленькими. Самолёт

пошёл на посадку. Каир.

"Кто не видел Каира — не видел мира. Его земля — золото, его Нил — диво, его

женщины — гурии, дома в нём — дворцы. А воздух там ровный, и его благоуханье

превосходит и смущает алоэ..." (Из "Тысячи и одной ночи").

Служащие аэродрома, бросив работу, окружили нас. Их тёмные лица сливались с

темнотой ночи. Они улыбались. "Салам, Саида", — говорили они. И ещё много других

гортанных слов. Все смотрели на нас с удивлением и опять улыбались.

Мы поехали в отель. Улицы были ярко освещены, но всё же ночь — не лучшее

время для первого знакомства с городом. Торговали мелкие магазины и фруктовые лавки.

Хотя мы и не ощущали в воздухе ароматов, обещанных сказками Шахерезады, зато

вдыхали реальный и не менее прекрасный аромат лимонов, мандаринов, апельсинов и ещё

бог знает каких восточных плодов. Вокруг мчались машины, важно вышагивали

верблюды, равнодушные к окружающей суете и сохранявшие своё тысячелетнее мудрое

спокойствие.

Вот и легендарный Нил. К набережной пришвартован пароход.

— Отель "Арабия", вы будете жить здесь, — сказал Ради, тренер египетских

атлетов. — Он не из лучших, но такие отели популярны среди туристов. Жить на воде

очень приятно. Ведь у нас ужасающая жара. Завтра вы убедитесь в этом.

Великан негр из Судана пригласил нас в ресторан попробовать восточные фрукты.

Всё было ново, удивительно, необычно. Восточная ночь над тёмным могучим

Нилом была прекрасна.

Проснулись мы рано. Не потому, что спали на новом месте (мы успели привыкнуть

к этому). Нас разбудил не восход солнца, не освежающая прохлада утра — всё было

гораздо прозаичнее: нас разбудили москиты. Никто не предупредил, что на ночь нужно

закрыть иллюминаторы или подвесить над кроватью сетку. Больше всех досталось

Медведеву. Его тело было будто побито оспой: всё покрылось красными точками.

За завтраком мы с радостью встретились с земляком — художником Герасимовым.

Он только что приехал из Индии. "Я тороплюсь как могу. Здесь всё так необычно — и

природа, и люди!"

Молча и очень пластично передвигались между столиками рослые, исполнительные

официанты. Они были в длинных белых юбках-галаби, красных фесках и без конца

кланялись посетителям. Среди большого количества салфеток, тарелок, сверкавших

приборов появилась наконец тарелочка с апельсином и чашечкой кофе. Мы не без

удовольствия проглотили всё это и выжидательно посмотрели на официанта. Тот

понимающе кивнул и принёс несколько бутылок кока-колы. Ожидания были напрасны.

Завтрак закончился.

Вот оно что! Оказывается, средства спортивной федерации не позволяют обеспечить

нас необходимым питанием. Не обижая хозяев, мы тактично предложили часть своих

средств — нужно же что-то делать! Ради, президент египетских тяжелоатлетов, был в

смущении и в восторге:

— Это верх благородства. Так могут поступить только русские! Я сообщу об этом в

прессу.

Вскоре завтрак был отрегулирован на отечественный манер. Ленч, оказывается,

пришёлся не по вкусу не только нам. В том же ресторане сидел пожилой араб в

европейском костюме и в национальном головном уборе, напоминающем феску. Ему

подали то же, что и нам. Ни слова не говоря, он взял поднос и всё, что на нём было,

выбросил в Нил. Затем положил на стол фунтовую банкноту. Официант принёс ему

какую-то восточную еду, которая вкусно пахла, и чашку ароматного кофе.

У Каира Нил мутный, совсем не такой, как поют о нём египтяне. Говорят, что

голубой он только в верховьях. Купаться здесь неопасно: прожорливых крокодилов

давным-давно уже нет. Они уплыли вверх по течению.

"Долина Нила — сад", — сказал Геродот. Здесь можно собирать три урожая в год.

Впоследствии мы останавливались у некоторых деревень. Голые, с одними только

набедренными повязками, работали феллахи. Они были очень худы и очень грациозны на

фоне огромного испепеляющего солнца. Как ожившая графика.

"Кто не видел пирамид, тот не имеет права судить о Египте", — говорят египтяне.

Пирамиды — это визитная карточка страны. Люди как муравьи копошатся у

каменной громады, поседевшей от времени. Снуют фотографы, щелкают любительские

аппараты. Обливаясь потом, туристы карабкаются на большие каменные плиты,

уложенные в пирамиды, чтобы запечатлеть себя на снимке. В особом почёте здесь

смирный, послушный, извечный спаситель бедуина верблюд. На нём цветной ковёр и

очень красивое седло. Он стоит здесь целый рабочий день, презирая выстроившиеся в

тени роскошные лимузины. Целый день взбираются на него туристы: толстые, худые,

мужчины и женщины. Потом фото с гордостью можно будет показывать родственникам и

знакомым.

В течение 20 лет 100 тысяч рабов строили пирамиду Хеопса — невиданное

сооружение, созданное для бессмертия фараона и внушения подданным преклонения

перед его властью и силой. Нужно было 10 лет, чтобы только построить дорогу, по

которой перевозили каменные глыбы, добытые в горах Аравийского хребта.

Тысячелетиями стояли пирамиды, засыпанные песком. И прежде, чем их вновь

вернуть к жизни, теперь уже как драгоценные исторические реликвии, человечеству

пришлось поплатиться жертвами. Многие, проникнув в лабиринты пирамид, ведущие к

усыпальнице фараонов, погибли там, не найдя выхода. Их тайну знали только верховные

жрецы.

Пирамида огромна и величава. Когда-то она была покрыта белым полированным

камнем. Но от времени стала серой, будто поседела, с глубокими морщинами —

впадинами между плитами. У тёмного входа в усыпальницу толпятся туристы.

Всё, что я когда-либо читал о пирамидах, мгновенно оказалось стёртым, смятым

громадой серого камня и величием 24-метровых колонн диаметром четыре метра в аллее

сфинксов. Все здесь говорят тихо или совсем не говорят, хотя от туристов этого не

требуется. Здесь господствует История, и люди своим безмолвным восхищением отдают

ей должное. И будто иронично слушает из глубины веков Рамзес II монотонный голос

гида, повествующего о его славе. Раб собственного величия, раб самого себя, величайший

самодур древности сгонял сюда тысячи людей, чтобы построить эти немыслимые

колоннады из камней, которые не может одолеть ни один современный подъёмный кран.

Фараоны снаряжали себя в рай основательно — ничего не скажешь. Но люди всё

равно добирались до их последнего пристанища и безжалостно растаскивали

драгоценности. И вот появился Тутмос I, которому суждено было стать основателем

Города мёртвых — Долины фараонов. Он приказал вырубить свои покои в недрах

гранитных скал и тщательно замуровать вход. Это был первый дом в Городе мёртвых. В

двадцатых годах нашего столетия была обнаружена единственная неразграбленная

усыпальница фараона. Восемнадцатилетний Тутанхамон ничем не успел прославиться, и

потому его похоронили без особых почестей. Но разнообразные предметы, найденные в

его гробнице, заполнили огромный коридор с боковыми галереями и комнатами в

Каирском музее.

В музее за отдельную плату можно посетить комнату, где сохраняются мумии

фараонов. Их нашли в конце XIX века в расщелине, пробитой в отвесной скале. Чёрные

мумии, как негативы тех властителей, имена которых сберегла история: Рамзес Великий,

Тутмос I, его дочь Хатшепсут. Властная и честолюбивая, она правила страной двадцать

лет. Непосредственным преемником Хатшепсут на египетском троне был фараон Тутмос

III (их статуи в музее оказались почти рядом). После её смерти Тутмос III, тихий и

смирный, неожиданно поразил всех своей храбростью и способностями полководца. Его,

знаменитого завоевателя, историки называют древним Наполеоном.

Недалеко от пирамид в долине стоит сфинкс. Глаза сфинкса, чуть ироничные,

скрывают многовековую тайну, как глаза Джоконды.

Кто-то предложил сделать площадку на верхушке пирамиды и лифт, который

поднимал бы туда туристов. Бизнес не даёт покоя даже усопшим фараонам.

У сфинкса на камнях отдыхала небольшая группа мужчин и женщин в шортах. Один

их них отбивал кусок глыбы. Отлетающие кусочки туристы прятали в сумки — это,

пожалуй, самые ценные сувениры. Полицейский резким, сердитым голосом что-то

выговаривал туристам.

— Они готовы всё растащить. Им только дай волю, они всю пирамиду увезут в

Европу.

Мы с сожалением посмотрели на маленькие кусочки древнего камня — ибо только

что хотели сделать то же самое.

— Вы особые гости. Вам можно, — доверительно наклонился к нам полицейский.

— Берите самую большую глыбу: вам это по плечу. Берите, мы не заметим.

В Каир мы возвращались в сопровождении группы египетских офицеров, которые

взяли над нами шефство. Я смотрел на молодые, красивые лица воинов, которые не так

давно изгнали из своей страны современного фараона — короля Фарука, и думал о том,

что древняя страна пробуждается к новой жизни.

Каир — город контрастов. Даже климат здесь такой: днём нестерпимо жарко, ночью

холодно. Фешенебельные отели, рестораны, коттеджи, особняки египетской знати, здания

посольств — всё это новый Каир. Старый город — это узкие улочки, кварталы

ремесленников, грязные казармы, жилые дома без элементарнейших удобств, санитарных

условий.

Я никогда не видел более назойливых продавцов, чем в Каире. Они преследуют вас

на протяжении нескольких кварталов, дёргают за рукав, пока наконец не затянут в лавку.

Удачная торговля хозяина — это заработок продавца.

Осматривая город, мы зашли в Каирский зоопарк. Его огромная территория

одновременно является ботаническим садом, в котором представлена почти вся

африканская флора. Жители египетской столицы приезжают отдыхать в зоопарк целыми

семьями. Условия для отдыха прекрасные — здесь есть каналы, искусственные водопады,

небольшие озёра. Звери находятся в клетках с искусственными скалами, специально

посаженными деревьями — это помогает им легче переносить неволю.

Возле такой вот большой клетки со львом сидит маленький грустный мальчик.

Время от времени он просовывает палку между железными прутьями, чтобы рассердить

зверя и заставить его подняться. Тогда видно, что правая рука мальчика искалечена. Такая

уж у него работа: посетители зоопарка хотят видеть разъярённого льва, они не любят,

когда хищники спят, крокодилы прячутся в воде, а кобры заползают далеко в камни. Отец

мальчика — суданец — охотник на львов. С раннего детства сын сопровождал отца в его

опасных походах. Мальчику посоветовали остаться работать в зоопарке. Теперь

маленький суданец, как лев, находится в неволе. Они подружились. Однако царь зверей не

всегда понимает человека, он не властен над своими инстинктами, даже когда речь идёт о

друге. Об этом красноречиво свидетельствует рука ребёнка.

Лев, походив немного по клетке, покорно посмотрел на мальчика и лёг в углу.

Маленький укротитель тоже решил отдохнуть. Он тихонько напевал что-то, смотрел куда-

то вдаль. Быть может, он видел там свой бедный, но такой желанный отцовский дом.

Наши выступления вызвали огромный интерес всего Каира. Мы интересовались, что

о нас пишут. Каждый раз, возвращаясь в отель с утренней прогулки, мы встречали

продавца газет и его сына. Маленький Рогап помогал отцу. Мы угощали его шоколадом и

конфетами. Принимая подарки, он прикладывал руку к сердцу, звонко смеялся и что-то

лопотал на своём языке. Он мог читать газеты, несмотря на то, что в школе не учился.

Перед отъездом мы купили ему несколько книжек с весёлыми, прекрасно

иллюстрированными рассказами.

Интерес ко всему советскому в Египте огромный. Студенты интересуются

новинками советской литературы. Мы тоже спросили:

— А кого из наших писателей в Египте знают лучше всех?

— Максима Горького. Этот писатель хорошо знал жизнь египетской бедноты.

— Простите, но Горький никогда не писал о Египте.

— Ну и что ж, бедняк везде живёт и думает одинаково.

Перед соревнованиями Саид Ради на заседании судейской коллегии попросил судей

быть объективными и строго соблюдать спортивную этику. Он сказал мне:

— Мы давние знакомые. Я всегда судил объективно, вы знаете. Сейчас я немного

боюсь за своих коллег. Наш народ темпераментный, мы дома, и всем нам хочется

добиться победы.

На баскетбольной площадке, принадлежащей крупной спортивной организации

"Гизири", аплодисменты, возгласы. И вдруг свист и хохот. Ради поспешил объяснить, что

свист — это одно из проявлений восхищения.

Жители с восточным темпераментом приветствовали выход атлетов. Вот к штанге

подошёл Кадр эль-Туни — брат знаменитого чемпиона. Сотни голосов желали ему удачи.

Атлет обратил голову к небу, произнёс традиционную молитву — всё, как у брата. Однако

мастерства брата ему явно не хватало.

Уже после первых выступлений перевес наших атлетов стал очевидным. Зрители

это поняли и всю силу своего темперамента отдали своим гостям. 7:0 в нашу пользу —

эти цифры достаточно красноречивы. В легчайшем весе победил Владимир Вильховский с

суммой 305 кг. Николай Саксонов набрал в троеборье 335 кг.

Но, пожалуй, самой большой симпатией у зрителей пользовался Дмитрий Иванов.

Он установил два новых мировых рекорда: в толчке — 147,5 кг и в сумме троеборья —

377,5 кг, оставив далеко позади Халифа Гоуду, экс-чемпиона мира. Фёдор Богдановский с

суммой 395 кг оторвался от Туни на 18,5 кг. Трофим Ломакин показал 425 кг, опередив

Абд аль-Крайма на 55 кг. В полутяжёлом весе Аркадий Воробьёв показал 427,5 кг.

Результат Мухаммеда Ибрагима Салеха — 407,5 кг.

Финалом триумфальной победы наших атлетов был поединок Алексея Медведева и

Ибрагима Гариба. У Медведева — 452,5 кг, у Гариба — 380 кг. Таких разрывов в

результатах не было ни на одном соревновании.

— Тяжёлая атлетика, борьба, баскетбол, плавание у нас очень популярны, — сказал

Саид Ради. — Но не осталось ни одного сильного спортсмена. Помните, были времена,

когда египтяне увозили половину золотых медалей с мировых чемпионатов? У нас нет

массовости — не каждый может посещать наши спортивные клубы...

Действительно, таких клубов, как "Гизири", много, но вступить в них может далеко