В «игру» вступает дублер

Прыжок в колодец

Шкловский поднялся на сцену, когда спектакль уже начался. Как он и полагал, на втором этаже, в зале, никто не услышал выстрелов из небольшого пистолета. Офицеры, как видно, поволокли Анну в гестапо. Так что об инциденте у подъезда пока никто не знал.

Ларский с рабочим сцены готовил декорации к следующему акту. Главный художник окончательно запил и уже второй день не являлся на работу, валяясь в общежитии. Дел было невпроворот, и Ларский почти не отвлекался на беседы. Однако Шкловский, войдя за кулисы, пошёл прямо к нему, махнул рабочему, чтобы удалился, и сказал:

— Вы слышали новость?

— Добились-таки благосклонности родственницы бургомистра? — с лёгкой иронией спросил Зигфрид.

— Нет, господин художник, эта новость похлеще будет.

— Неужто очаровали саму бургомистершу?

Шкловский, не спуская внимательных глаз с лица художника, отчётливо проговорил:

— Только что у театрального подъезда убита фрау Антонина.

Зигфриду была безразлична смерть «непутёвой» вдовы, но что-то в тоне Шкловского заставило его внутренне сжаться, насторожиться. К тому же, новость-то шокирующая! И он с выражением крайнего удивления и сожаления сказал:

— Вот как! Очень жаль. Очаровательная была дамочка. Кто-нибудь из обманутых поклонников?

— Вам лучше знать, — многозначительно произнёс Шкловский.

— Мне?! — на лице художника отразилось крайнее изумление. — Помилуйте, мы с фрау Антониной были едва знакомы.

— Да-а-а? — недоверчиво протянул Шкловский. — Зато вы прекрасно знаете фрёйлейн Анну.

Зигфрид почти физически ощутил, как сердце упало в пустоту и остановилось. Мгновенная догадка осенила его. Только он не мог понять, зачем Анна это сделала. По-че-му? Но в глазах не должно отразиться ничего, кроме удивления. На несколько мгновений он повернулся к декорациям, чуть сдвинул в сторону какое-то полотно. Этого было достаточно, чтобы сделать вздох и обернуться к Шкловскому с успокоившимися, только чуточку удивлёнными глазами.

— Конечно, знаю. Я брал у неё уроки немецкого языка.

— А что, уже не берёте?

— Давненько не был.

— Отчего же?

— Времени, знаете ли, не хватает. На занятия приходилось тратить часы, отпущенные для личной жизни.

— А вы шутник, — криво усмехнулся Шкловский. — Я не удивлюсь, если вы совмещали оба занятия.

— Об этом мужчины не говорят, — с достоинством произнёс Ларский. — Так всё же, господин Шкловский, кто зарезал фрау Антонину?

— Почему зарезал? — ответил Шкловский, направляясь к выходу. — Анна Вагнер стреляла из пистолета.

Зигфрид был готов к такому ответу, и всё же он поразил его, как удар молнии. Почему Анна стреляла в Антонину? Не из ревности же, в самом деле. Что произошло? Ведь всего три часа назад он был у неё, и ничто не предвещало такого поворота событий. Что же случилось? Что с Анной? Зигфрид догадывался, что она уже в гестапо, но гнал от себя эту мысль как ужасно нелепую, немыслимую. Он хотел бы немедленно побежать к её дому. Возможно, старый Вагнер что-нибудь знает, но уйти нельзя, за ним могут следить. Как это тяжело — делать вид, будто тебя совершенно не касается разыгравшаяся около театра трагедия, не беспокоит судьба Анны. Но только выдержка поможет ему сейчас сохранить своё положение и помочь Анне.

Василий, увидев уходящего Шкловского, снова подошёл к художнику. Зигфрид глянул на него и понял: другого выхода нет, надо его послать к Вагнеру.

— Василий, запомни: Почтовый переулок, 25. Пётр Фёдорович Вагнер. Беги к нему, скажи, что прислал Ларский. Спроси, что произошло, а потом скажи: его дочь убила Антонину, её арестовали. Пусть уходит немедленно. А ты — назад! Ещё успеешь ко второму акту. Беги дворами — так короче.

Дом на Почтовом Василий отыскал без труда. Осторожно постучал. Послышались шаркающие шаги и вопрос:

— Аня, ты?

— Откройте! Я от Ларского!

Вагнер открыл, впустил незнакомца, при свете лампы увидел обеспокоенные круглые глаза, тревожно спросил:

— Кто вы? Что вам надо?

— Я от Сергея Ивановича. Он просил узнать, что случилось, почему Анна пошла к театру?

— А что случилось? Ничего не случилось, — Вагнер по-вороньи нахохлился.

— Некогда, папаша, говорите скорее. Дело серьёзное, иначе бы Ларский не прислал!

В голосе незнакомца было столько тревоги, что Вагнер не стал таиться, коротко пересказал разговор Антонины с Фишером.

На улице послышался шум приближающейся машины. Василий подскочил к окну, отвернул угол байкового одеяла, повешенного для затемнения, увидел лучи фар, которые били уже близко.

— Так, старик, влип я! Это немцы!

— Сюда! — махнул Вагнер на террасу и поспешил сам, чтобы открыть дверь. — Через сад дворами на центральную улицу!

Василий бросился на террасу и быстро выскочил в сад. Вагнер крикнул вслед:

— А что с дочкой?

— Антонину убила! Схватили её! Ты чего стал, старик? Давай скорее со мной! Уходить надо!

Вагнер стоял, как вкопанный, и хватал ртом воздух. Он хотел что-то сказать и не мог. Послышался сильный стук во входную дверь.

— Прости, отец, — крикнул Василий, — мне надо уйти!

Он побежал к забору. В театр прибежал минут за десять до начала второго акта и быстро рассказал всё Ларскому.

Зигфрид с трудом соображал, как расставить декорации, хотя и понимал, что необходимо сохранять видимое спокойствие. Мысль о том, что Анна принесла себя в жертву ради него, жгла огнём. Он просто обязан спасти её, а для этого сам должен остаться на свободе. Спасти во имя их общего дела. Во имя любви. Именно в этот миг он осознал, что давно любит эту девушку.

Анну схватили, Вагнера, очевидно, тоже. Даже если они ни в чём не признаются, его самого могут взять как «человека из их окружения» под тем предлогом, что разберутся и отпустят. И, может быть, правда отпустят (прямых улик нет), если не нашли рацию. Рация! «Юрка» был в очень надёжном месте, но гестапо умеет производить обыски.

Зигфрид раздумывал, как поступить. Уйти в «берлогу» к Петровичу или ещё подождать, посмотреть, как обернётся дело. Пока прикидывал, спектакль подошёл к концу, и тут же всех немедленно созвали к директору. Зигфрид кивнул Василию, придержал его у порога и сам стал у выхода. Он догадался, о чём пойдёт речь, и на всякий случай оставил путь к отступлению: ситуация такая, что надо всё предусмотреть.

Кох метался вдоль своего стола, прикладывая руки то к сердцу, то к голове. Наконец, он остановился, опираясь о стол, заговорил трагическим голосом:

— Друзья мои, я почти полвека на службе в искусстве… Бывало всякое… Стре-ля-ли! Но на сцене! На сцене, в спектакле, а не у входа в театр!

Все зашумели, каждый спрашивал у другого, что случилось. Директор, перекрывая голоса, ещё более трагически, почти торжественно закончил:

— Убита женщина! Известная вам очаровательная фрау Антонина!

Все ахнули и замерли.

— И это у входа в мой театр! — заключил Кох таким тоном, словно и в самом деле был владельцем театра. — В связи с этим спектакли отменяются до новогоднего вечера. Всё! Я умираю! Я уже умер!

Директор с таким трагическим видом опустился в кресло, будто это не вдову профессора, а его пристрелили из пистолета. Теперь Зигфрид думал только о том, как бы побыстрее добраться до Петровича и залечь у него на три дня, оставшиеся до Нового года, — в связи с отменой спектаклей его отсутствия в театре никто и не заметит, но из гестапо могут прийти! Завтра же необходимо встретиться с Гуком, он наверняка будет знать, что с Анной. Зигфрид обратился к Василию:

— Я не пойду в общежитие. Ты посматривай, что к чему. Утром постарайся встретить Гука, когда он пойдёт на службу, скажи, что я буду ждать его в восемь вечера неподалёку от беседки на горе. Да обязательно проследи, один ли пойдёт. Сам тоже туда приходи и спрячься за деревьями, пока Гук не уйдёт. А если кто будет меня спрашивать, ты ничего не знаешь.

— Ясно, командир!

Василий был явно обрадован таким доверием. Весь его вид словно говорил: «Не знаю, кто вы такой, Сергей Иванович, но готов вам служить, потому что это — против фашистов». Василий стал спускаться по парадной лестнице, у которой стояли двое патрулей, а Зигфрид прошёл в опустевший тёмный зал к запасному выходу. Он тоже вёл к площадке перед театром, но несколько в стороне. Прежде чем спуститься по узкой лесенке, можно было выйти на маленькую терраску и, укрывшись за широкой колонной, осмотреть и центральный выход, и площадку, и прилегающий к ней бульвар. Он тихонько приоткрыл дверь, вышел и стал за колонной.

Шкловского Зигфрид увидел сразу. Тот стоял неподалёку от афишной тумбы и пристально смотрел прямо на подъезд. Конечно, он знает, что директор собирал коллектив. И не он ли известил Коха об убийстве Антонины? Многие артисты и служители театра уже успели выйти, но Шкловский не двигался, никого не окликал, не подошёл даже к фрау Луизе, которая вместе с Софи быстро шмыгнула в сторону общежития. Было совершенно ясно, что он дожидался Ларского. Но почему один? Впрочем, солдаты могли стоять где-то поблизости, за деревьями. Вот и Василий вышел. Шкловский сделал несколько шагов ему навстречу, спросил:

— А что, господин Ларский ещё у директора?

— Не знаю, — ответил Василий. — Может, и ушёл. Я декорации убирал, не видел.

Шкловский, поколебавшись, пошёл к подъезду. Зигфрид подождал, пока он войдёт в подъезд, и быстро спустился по запасной лестнице. Здесь было темно, и солдаты, стоявшие у парадного входа, не могли его видеть. Прижавшись к стене, он прошёл вверх, туда, где кучно росли мощные деревья, быстро перешёл на другую сторону и исчез в глухом переулке, откуда можно было выйти на улицу уже далеко от театра. На улицах, ведущих к церкви и кладбищу, обычно не было патрулей, а сейчас, когда некоторые подразделения гитлеровцев спешно покидали город, и вовсе многие посты были сняты. И всё-таки в «берлогу» к Петровичу он пробирался с предосторожностями, на месте был уже около полуночи.

Старик встретил страшное известие молча. Молчал долго, насупившись и уставившись в стол, потом сказал:

— Нельзя тебе выходить отсюда.

— Я должен встретиться с Гуком, только он сейчас может помочь, — упрямо настаивал Зигфрид.

— Ты должен прежде всего думать о своей безопасности.

— Думать о своей безопасности, когда Анна в гестапо!

— Ну, может, и не в гестапо, а в городской тюрьме, не офицера же убила, и даже не солдата. Утром всё разузнаю. Да к дому схожу, погляжу, что там.

Петрович ушёл чуть свет. Вернувшись, не говоря ни слова, сел к печке, которую затопил перед уходом и оставил на Зигфрида. По его тусклым глазам, по затянувшемуся молчанию Зигфрид определил, что ничего хорошего ждать не приходится, и всё же нетерпеливо попросил:

— Не тяни, отец.

— Вагнер мёртв… Труп его увезли в гестапо.

— Мёртв? Почему?

— Вроде сердце… Знакомый охранник сказал.

— В дом заходил?

— Нет, там засада.

— Ждут?

— Ещё бы! Вот и говорю тебе, не выходи пока.

— Узнать бы, нашли ли передатчик…

— Вот и я об этом думаю.

— Где Анна, не узнал?

— Наверное, в гестапо. Ходил в городскую тюрьму. Есть там надзиратель один, по прозвищу Косой, жадный до денег. Да я тебе про него говорил. Сунул ему всё, что на кладбище заработал. Он побожился, что Анны в тюрьме нет.

— Значит, гестапо…

Зигфрид сел на топчан, обхватил голову руками.

— Вот именно, гестапо, — мрачно подтвердил старик. — Не дураки же они, с оружием взяли… Не оставят и тебя в покое, ты к ней ходил…

— Но с Гуком я должен встретиться, сейчас только на него вся надежда.

— На бога надейся… — иронично заметил Петрович.

Вечером Зигфрид шёл к месту назначенной с Гуком встречи — к беседке в лесу. Он понимал: риск велик. Но бывают обстоятельства, когда об этом уже не думаешь, вон как Анна. Однако осторожность проявить не мешает… Зигфрид пришёл на несколько минут раньше. Прошёлся среди деревьев, по узким каменным ступеням, выдолбленным в склоне горы, поднялся к беседке, но заходить не стал, сообразив, что выбрал не очень удобное место для встречи. На нижних ступенях послышались лёгкие шаги. Зигфрид осторожно глянул вниз и, узнав Василия, спустился к нему.

— Сергей Иванович, — сказал Василий. — Этот гад отказался! Да ещё посоветовал на глаза не попадаться!

— Та-а-ак… Что в театре?

— Там полный переполох. Кто собирается бежать с немцами, кто готовится к встрече со своими.

— А ты?

— А я — с вами.

— Тогда приходи сюда в это же время и завтра.

Зигфрид не спал всю ночь, обдумывая создавшееся положение. Но сколько ни думал, приходил к одному выводу: надо идти к Гуку. Рассчитывать на его помощь, по-видимому, нельзя, но ведь есть подписанный его рукой «вексель», настало время его предъявить.

Утром Зигфрид ещё раз критически осмотрел свою одежду — она была в полном порядке, ведь он на этот раз явился к Петровичу «в парадном», прямо из театра. Через полчаса он уже уверенно шагал по расчищенному от снега бульвару, направляясь прямо к зданию гестапо. Решительно вошёл в подъезд, предъявив свой аусвайс, обратился к дежурному за пропуском. Пожилой унтер, сказав «ждите», захлопнул окошко.

Шли минуты томительного ожидания. Зигфрид в который раз спрашивал себя, правильно ли поступает, не подвергает ли неоправданному риску интересы дела, пытаясь использовать для спасения Анны столь ничтожный шанс. Но тут же представлял себе её лицо, и все сомнения исчезали. И разве жизнь человека, твоего товарища не дороже успеха? Свою жизнь он может отдать, не задумываясь, но её…

Унтер, наконец, распахнул окошко, вручил пропуск, строго и внимательно оглядывая Зигфрида. Широкая мраморная лестница вела наверх. На потолке и по обе стороны на стенах — роспись, будто в храме. Это было так несовместимо с сущностью карательного органа фашистов, что Зигфрид невольно передёрнул плечами. На площадке второго этажа столкнулся лицом к лицу с Гуком. Зигфрид, хотя и искал его, от неожиданности замер. Гук тоже остолбенел на несколько мгновений, потом, оправившись, деловым тоном спросил, явно в расчёте, если их кто-нибудь слышит:

— Вам кого, господин?

— Начальника, — спокойно ответил Зигфрид, делая вид, что не замечает проходящих мимо двух офицеров.

— Следуйте за мной, — сказал Гук и провёл Зигфрида в комнату с большим венецианским окном, выходящим во двор.

Плотно закрыв за собой дверь, Гук нервно спросил:

— Вам что, жить надоело?

От этого вопроса Зигфрид воспрянул духом: значит, Гук боится его, помнит о «векселе».

— Нисколько, — как можно спокойнее ответил Зигфрид. — Даже напротив. Я пришёл как раз для того, чтобы сказать вам об этом.

Гук бросил опасливый взгляд на высокую двойную дверь орехового дерева, за которой, как нетрудно было догадаться, находилось начальство, и Зигфрид спросил:

— Это ваша комната?

— Да.

— И стол ваш?

— Разумеется.

— Я не уйду отсюда, пока вы не покажете списка заключённых внутренней тюрьмы.

— Вы спятили! У меня нет списка! Сейчас же уходите!

— Список у вас в столе, — сказал Зигфрид наугад и по глазам Гука понял, что попал в точку.

— Кто вас интересует? — нервно спросил Гук.

— Не тяните! Список! Весь!

Гук нехотя вынул из стола бумаги. Пробегая список глазами, Зигфрид лишь на мгновение задержал взгляд на фамилии Анны, но этого было достаточно, чтобы Гук догадался.

— Не старайтесь, ничего у вас не выйдет, — сказал он не без издёвки. — Ни один человек ещё не ускользал от Фишера.

Зигфрид понял, что можно говорить более открыто. Он с явным намёком произнёс:

— Но ведь вы готовы помочь?

— Как?! — прошипел Гук.

— В чём она обвиняется?

— В покушении на Иванько и хранении оружия.

Стало ясно: рацию не нашли. Или Гук скрывает? Но он явно встревожен, и сильно, надо использовать его состояние.

— Вечером приду ещё раз, — сказал Зигфрид. — Расскажете мне о ходе допроса.

— Вы сумасшедший!

Но Зигфрид уже подошёл к выходу и оттуда тихо посоветовал:

— Перечитайте письмо матери.

Зигфрид быстро шагал по ночным улицам и думал о том, что, пожалуй, был слишком осторожен. Сейчас он упрекал себя в душе за это. Чего удалось ему добиться за прошедшие пять месяцев при такой осторожности? Ничтожно мало. Он добросовестно выполнял рекомендации центра, оберегавшего его жизнь, тогда как удел разведчика — это риск.

Может ли служить оправданием то, что он никогда не готовил себя к такой деятельности? Оставшись рано без отца, после окончания школы пошёл работать на стройку, чтобы помочь матери и сестре. В институт поступил уже после того, как сестра Нина получила свидетельство об окончании бухгалтерских курсов и пошла работать.

Он поступил в архитектурный потому, что ему нравилось создавать дома. До диплома оставался год, когда началась война. Для него не было вопроса, как жить дальше, и он пошёл в военкомат. Там, среди офицеров, сидел один человек в штатском. Он внимательно разглядывал юношу, слушал, как тот отвечал на вопросы и настойчиво просил немедленно отправить его в действующую армию. Потом пригласил в другой кабинет, объяснил, как нужны сейчас в органах госбезопасности грамотные и надёжные люди, сказал, что это тоже фронт, только ещё более опасный. И он без раздумий согласился. Через полгода специальной учёбы уже пошёл на первое задание.

«Да, слишком короткой была подготовка», — думал Зигфрид. Но это тоже не оправдание. Сейчас каждый честный человек помогает стране выиграть войну, победить фашизм. Петрович, Анна, её отец, Василий… Они-то пошли вообще без подготовки. Каждый старался в меру своих возможностей, чтобы помочь ему в деле, которое стало для них самым главным в жизни. Анна и старый Вагнер уже поплатились за это, и он не вправе больше отсиживаться, осторожничать. По крайней мере, с Гуком надо быть более решительным.

Напротив дома Гука Зигфрид остановился, осмотрелся. Гук, наверное, до вечера ждал его в гестапо, а он решил прийти к нему домой, когда тот, возможно, уже и не ждёт его. На стук Гук открыл быстро, словно уже стоял у двери наготове. Он только что вышел из ванной в длинном махровом халате с большим полотенцем в руках.

— Вы по-прежнему предаётесь удовольствиям? — спросил Зигфрид. — Невзирая на явное приближение кончины нового порядка в городе?

— Покойников принято обмывать, — невесело и грубо пошутил Гук.

Он, казалось, совсем не удивился приходу Ларского. Гук был крайне серьёзен и сосредоточен. Зигфрид впервые видел его таким и не без основания полагал, что не последнюю роль здесь сыграло письмо его матери.

— Ничего нового добавить не могу, — мрачно заявил Гук.

— А что, не может пройти версия убийства из-за ревности? — спросил Зигфрид.

— Нашли дурака, — усмехнулся Гук. — Как же, поверит Фишер в эту версию!

— Кто знает…

— Уж я-то знаю! — зло выкрикнул Гук. — И нечего ко мне шляться!

— Я всё-таки приду, и вы мне скажете всё, вплоть до номера камеры и распорядка дня в тюрьме. А сейчас поговорим немного о другом.

Гук нервно передёрнул плечами и плюхнулся на диван, продолжая обтирать голову полотенцем. Зигфрид сел напротив на стуле, выждал небольшую паузу и спросил:

— А скажите, что сделали с тем сапожником, которого взяли в мастерской около рынка после бомбёжки?

Впервые за весь вечер Гук проявил хоть какой-то интерес:

— Вы его знали?

— Не думаю.

— Тогда зачем спрашиваете? — с усмешкой сказал Гук. — У него под одеждой была тельняшка. Так?

— Что с ним? — быстро спросил Зигфрид.

— В гестапо его доставили уже мёртвым, он пытался бежать, вот и пристрелили. Документов при нём не было, а он почему-то оказался в центре города в своей будке сразу после бомбёжки. Его взяли, чтобы выяснить, кто такой, а он попытался убежать. Но убежать ему не дали. Сами понимаете…

Зигфрид, наконец, узнал, что с Морозовым. Если, конечно, Гук говорил правду. Но сейчас ему не было резона лгать. Пожалуй, самое время задать и ещё один важный вопрос.

Зигфрид слегка наклонился над столом. Его лицо, необычайно серьёзное и сосредоточенное, сейчас хорошо освещалось лампой, и Гук отметил, что никогда ещё не видел Ларского столь решительным.

— Откуда у вас фотографии, которые вы предъявляли на допросе?

Гук опять усмехнулся:

— Вас, конечно, интересует только одна из них…

Он чуть помолчал и неожиданно выкрикнул:

— Майора Игнатова!

Зигфрид ничем не выдал своей настороженности, лишь слегка наклонил голову и повторил вопрос:

— Так откуда?

— Это вы лучше у Фишера спросите.

Зигфрид откинулся на спинку стула, попытался расслабиться. Хитёр Фишер! Порасставил своих людей повсюду. К нему и Анне относился с подозрением, подослал Антонину. «Но с фотографией Игнатова просчитался, не такой реакции ждал от меня», — думал Зигфрид.

Гук вдруг неизвестно почему стал словоохотливым:

— Фишер считал Игнатова руководителем оставшегося здесь подполья. Я так понял, что были какие-то сведения, чтобы предполагать это. Только и всего. Фишер приказал искать всюду его и сообщников.

— Ну что же, на сегодня хватит вопросов, — сказал Зигфрид в раздумье.

Его теперь сильно занимала мысль, почему Фишер выбрал фотографию Игнатова? Имеет ли какое-то отношение к этому Шкловский? Вообще, Евгений — очень странная фигура. Он много знал о жизни «Ларского», явно подозревал его в чём-то, намекал на тайную деятельность, но… Но, значит, не доносил никому, поскольку Ларского не трогали! И если бы не Фишер, Ларский и поныне мог бы быть спокоен. Видимо, напрасно сам он подозревал Шкловского в доносительстве. Ведь не было никакой реакции со стороны немецкого командования или гестапо на те сведения, которые Шкловский получал от Коха! Странно. Кто же он такой, этот Шкловский?

Зигфрид встал, подошёл к двери. Уже взявшись за ручку, остановился и, обернувшись, сказал:

— Вам придётся и дальше платить по «векселю»: Анна Вагнер должна быть на свободе. Я приду завтра вечером.

Он исподлобья смотрел на Гука немигающими глазами. Потом каким-то особенным движением, присущим только ему, быстро вскинул голову, и взгляд его стал немного снисходительным. Гук, поражённый этим движением, будто вдруг вспомнив нечто важное, смотрел на него широко открытыми глазами. Когда Зигфрид вышел, он всё повторял в памяти этот жест Ларского и его снисходительный взгляд. Он всё это уже видел. Не сейчас. Намного раньше. В какой-то другой жизни. В той жизни, где была мать!

Он сел на диван и некоторое время смотрел в одну точку. В памяти всплывали посёлки геологов на Украине, в Сибири, на Дальнем Востоке. С отцом они объездили почти всю страну. Но нет, всё не то… Потом он увидел речку в подмосковном городке и вспомнил её название — Истра. Припомнил и тот пятый класс, где учился почти год. Там все бегали на Истру рыбачить. Однажды позвали его с собой, а он ответил, что только дураки сидят с удочками по нескольку часов. Кто-то в ответ обозвал его дураком. А тот, что стоял напротив, чуть-чуть пригнув голову, вдруг вскинул её и окинул Виктора снисходительным взглядом.

Да, это он, сомнений быть не может! Только какой же он Ларский? И уж вовсе не Сергей. Короткий смешок вырвался из груди Гука. Он хотел подавить этот нелепый смех и не мог и скоро уже смеялся безудержно, истерично, всё время повторяя:

— Ах, какого я свалял дурака!

Внезапно он умолк и несколько секунд сидел в задумчивости. Мать сейчас там, недалеко от того городка и реки Истры. Гук старался представить её лицо, но оно почему-то расплывалось. Ясно он видел только глаза — большие, светлые, как вся её светлая душа. Гук застонал и обхватил голову руками.

В детстве он шалил редко, но провинности всё же за ним водились. Чаще всего из-за неосторожности. Например, разбитое мячом соседское окно или смятая грядка. Тогда вспыльчивый отец брался за ремень. Мать бросалась между ним и сыном, начинала доказывать, что вина её, это она не доглядела. Мать всегда его защищала, и он испытывал к ней нежную привязанность. До тех пор, пока жизнь не повернулась так круто. Он пытался вычеркнуть мать из памяти, как и всё, что было в прошлом. Это ему почти удалось. И вдруг письмо…

Гук подошёл к столу, постоял несколько секунд в раздумье, потом достал письмо матери, чиркнул спичкой и поджёг его. Придержал за кончик, пока листок не превратился в маленькую кучку пепла. Достал чистый лист, ручку и сел к столу.

В это время Зигфрид стоял за дверью, не решаясь спуститься — у входной двери были слышны шорохи, кто-то там возился. Он вышел от Гука в первом часу ночи, вроде все спали, и вдруг какая-то возня. Зигфриду не хотелось ни с кем здесь повстречаться, и он пережидал. Последний взгляд Гука показался ему странным, он никогда не видел у него такого открытого и удивлённого взгляда. Отметил также, что Гук не закрыл за ним дверь.

Зигфрид размышлял над этим минуты две-три и уже хотел сойти вниз, но шорохи возобновились, и он приостановился, стал прислушиваться, готовый в любой момент вернуться в комнату. Вот сейчас ему действительно нельзя рисковать, надо освободить Анну. Как он это сделает, пока не знал, но сделать должен.

Возня стала стихать. Зигфрид перегнулся через перила, стараясь разглядеть что-нибудь в скудном свете, сочившемся от снега через окно на площадке, и облегчённо вздохнул: там пристраивался на ночлег небольшой пёс.

Зигфрид шагнул на ступеньку, но вдруг из комнаты Гука послышался смех, который становился всё громче и истеричнее, а потом внезапно смолк. Зигфрид угадал, что Гук сломлен, но смех ему не понравился. Как бы в истерике этот трус не натворил бед: возьмёт да и откроется Фишеру! Зигфрид почти наполовину спустился, но решительно повернул назад. У двери приостановился, легонько толкнул её — она всё ещё была не заперта. Зигфриду это показалось странным. Чтобы Гук лёг спать, не закрыв дверь?

Он тихонько вошёл и увидел, что на столе стоит не погашенная лампа, а Гук лежит на диване всё в том же халате, прикрыв голову полотенцем, свёрнутым в несколько слоёв.

Зигфрид осторожно подошёл к столу, где рядом с лампой заметил листок бумаги. Поднёс его к свету и прочитал: «Лёгкая смерть — это тоже удовольствие. Я прыгнул в колодец». Зигфрид мигом оказался подле дивана, откинул полотенце: Гук лежал с простреленной головой, зажав в застывающей руке свой «вальтер».