В машине с бывшим

Глава 8

Не знаю, сколько я проспала, но когда открываю глаза, мы уже в Карелии.

Асфальтированная дорога, недавно очищенная от снега, с белой разметкой, уходит вдаль между снежными склонами. По обе стороны — хвойный лес. Снег, словно толстый слой блестящей сладкой глазури, укрывает коричнево-серые скалы. Небо — чистый, обжигающе синий холст. Яркое солнце слепит глаза, заставляя щуриться. Блики пляшут на снегу, а резкие тени от деревьев и скал пересекают дорогу. Машина послушно скользит вперед, и дорога начинает плавно изгибаться, уводя нас вглубь зимней сказки.

— Стой! — выдыхаю я.

Андрей послушно сбавляет ход. Ни вопроса, ни тени недовольства, ни закатившихся глаз — лишь плавное нажатие на тормоз.

Я вылетаю из машины, откидывая в сторону мешающийся шарф. Бросаюсь к заднему сиденью, достаю дорожную сумку, расстегиваю её. Пальцы ищут среди одежды корпус старого доброго Canon EOS 90D. Нахожу его почти сразу, откручиваю портретник, прячу в мягкий чехол. На его место встаёт широкоугольник на четырнадцать миллиметров. Захожу в настройки: ISO на минимум, выдержка — сотая доля секунды. Диафрагму выкручиваю на f/7.1. Делаю пробный кадр, но он ещё немного засвечен. Тогда я углубляю диафрагму, не трогая выдержку, ибо боюсь смазать снимки. Снова щелкаю.

Весьма неплохо.

Первые кадры — дорога. Эта восхитительная дорога, ведущая в незнакомую сказку. Затем сосны. Их черные, словно уголь, стволы стремятся ввысь.

Я в восторге.

В груди бьётся счастливый ребёнок, страстно любящий жизнь. Хочется хохотать.

Вот! Вот за что я люблю фотосъёмку! Вот почему вместо поезда я выбрала путь на машине!

Закусываю нижнюю губу, чтобы сдержать счастливую улыбку и сбегаю с дороги ближе к деревьям, тут же проваливаясь в высокий сугроб. Чувствую, как под джинсы проник снег, но восторг мой от этого только растёт.

Неужели я только вчера утром ставила себе диагноз «кризис среднего возраста»? Неужели чувствовала разбитой неудачницей? Вот же абсурд!

И я бегу вперёд, высматривая пейзаж за деревьями. И вскоре, словно мираж, возникает замерзший ручей. Ледяная оправа — прозрачна и сияет кристальной синевой. С замиранием сердца подхожу ближе. Опускаюсь на колени, утопая в снегу.

Вот он — идеальный ракурс.

Но хочется найти другой. Мне нужна динамика, мне нужен масштаб.

А для этого стоит найти точку для съёмки повыше.

Оглядываюсь в поисках подходящего места и сразу замечаю единственный здесь старый дуб. Его узловатые ветви клонятся к земле. Думаю, меня они выдержат.

Не сомневаясь ни секунды, иду к нему.

Увы, вблизи оказалось, что его ветки гораздо выше. Как мне на них залезть? Да ещё в этой чёртовой парке, сковывающей движения?

Не думая ни секунды, снимаю её и отбрасываю в сторону, перекидываю через плечо фотоаппарат и пытаюсь взобраться. Сдираю кожу на правой ладони. Но это меня только раззадоривает.

— Не той вызов бросаешь, — хмыкаю я и предпринимаю очередную попытку.

И тут мою талию стальной хваткой сжимают чьи-то ладони. В затылок бьёт горячее дыхание, и вдоль позвоночника пробегает волна мурашек.

Рывок, и Андрей меня с лёгкостью подсаживает на ветку дерева.

— Благодарю, — растеряно бормочу я, боясь посмотреть на него.

Слова тонут в тишине, кажутся детским лепетом.

Его пристальный взгляд волнует меня, отвлекая от созерцания природы. Я пытаюсь отвлечься, начиная усердно проверять настройки камеры.

А потом снова начинаю снимать.

Кадр за кадром. Щёлк-щёлк. И тут замечаю вдали ярко-рыжее пятно.

— Лиса! — кричу я Андрею, вскакивая. Я чудом не падаю и успеваю схватиться за ствол, чтобы ещё громче от детского восторга сообщить всему миру и Андрею в частности, — там лиса!

Ну вот почему я запретила себе в поездку брать телеобъёктив?! Какой бы кадр получился! На ту технику, которую я сейчас держу в руках, мне удастся запечатлеть лесную красавицу только небольшим пятнышком.

И всё же я пытаюсь поймать кадр. И после нескольких неудачных попыток спускаюсь с дерева с грацией медвежонка.

Андрей успевает подхватить меня. Его ладони вновь обхватывают мою талию, тёмно-серые глаза впиваются пронзительным едва заметно улыбающимся взглядом в мои карие.

— Ещё не замёрзла? — тихо спрашивает он, ставя на землю.

Солнечные лучи падают на его лицо, вырисовывая четкий контур скул, бросая мягкую тень от ресниц на щёки.

— Замри, — шепчу я, и он послушно застывает.

Я делаю шаг назад, откланяюсь, навожу фокус и делаю щелчок.

— Подними подбородок чуть выше.

Он подчиняется.

— Отлично. Теперь повернись в профиль.

Он слушается.

— Подари мне улыбку.

И Андрей улыбается.

Это получается немного неуклюже и скованно, но до боли в сердце нежно. Очень хочется отбросить камеру и поцеловать в уголок губ, почувствовать его объятия, прижаться к груди.

Подумать только… Неужели этим утром мы с ним уже целовались?

Обалдеть…

— А теперь взгляд исподлобья.

Он опускает подбородок и смотрит так пристально, словно читает мои мысли и видит самые сокровенные желания. В этом взгляде растерянность от навязанной съёмки куда-то исчезает, сменяясь обещанием, предвкушающим нечто большее.

Андрей покорен каждому моему слову, в каждом движении — безоговорочное доверие. И в какой-то момент мне чудится, что ему это доставляет удовольствие. Или, быть может, он вспомнил, как я фотографировала его чуть ли не каждый день в нашем далёком прошлом?

Но стоит остановиться. Пальцы уже окоченели и почти не слушаются меня.

Усаживаясь в машину, я жадно пролистываю сделанные снимки. Пальцы скользят по экрану, пока я не замираю, пленённая одним кадром. Сердце отбивает бешеный ритм. На этом снимке Андрей смотрит прямо на меня и взгляд его острый, задумчивый, проникает в самую душу.

«Когда-нибудь я открою выставку, посвящённую одной только смазливой мордашке Андрея…».

Машина трогается с места.

Проходит совсем немного времени, как я замечаю пруд, обрамленный кружевом опущенных ветвей деревьев, которые осторожно и томно касаются ледяной корки на краях водоёма. А на водной глади — утки и пара селезней. Они неспешно скользят по зеркальной глади, будто им неведом мороз.

Всё вокруг искрится в солнечном свете, блики на воде ослепляют.

— Стоп, — выдыхаю я.

Андрей словно ждал приказа и тот час останавливает машину. Ни слова упрёка за очередную остановку. А я уже вырываюсь наружу, даже не думая о том, чтобы застегнуться.

Не знаю, сколько проходит времени, но когда я заканчиваю съёмку, некогда ярко-голубое небо уже имеет лёгкий розоватый оттенок.

Вешаю камеру на плечо, дую на заледеневшие пальцы и неуклюже возвращаюсь к машине, чувствуя, как хлюпает в ногах.

— Благодарю, — шепчу я Андрею, всё это время ждущему меня на морозе.

Он едва заметно кивает, открывает мне дверь, и я оказываюсь внутри жарко разогретой кабины. За это я уже сама готова броситься целовать Андрея, но вместо этого кутаюсь в шарф.

А затем, едва мы отправляемся в путь, прошу остановить машину ещё три раза.

Сначала — застывший водопад у дороги, превратившийся в хрустальную скульптуру. Потом старый железнодорожный мост, окутанный серебряным инеем, и рельсы, прочерчивающие путь в мерцающую, белую бесконечность. После густо украшенная яркими ягодами молодая рябина, за которой вдали виднеется очаровательная деревушку.

И всякий раз Андрей останавливает машину без лишних слов. Просто ждёт. Порой облокачивается на капот, устремляя взгляд в бескрайнюю даль. Когда же я возвращаюсь, промёрзшая до костей и измождённая, он безмолвно распахивает дверцу, накидывая на меня сверху своё пальто.

В тот самый, особенный раз — когда солнце уже прощалось с горизонтом, окрашивая небеса в багряные и розовые тона — я вижу её.

Забытую богом и людьми бревенчатую лачугу.

Рухнувшая крыша, покосившееся крыльцо, отвалившиеся ставни, почти не видные из-под сугробов. Но во всём этом запустении ощущается не столько разрушение, сколько отпечаток времени. Казалось, будто здесь обитал человек, понимавший смысл своего существования, а затем просто исчез, оставив после себя лишь звенящую тишину и снежный покров на щербатых подоконниках. И почему-то, глядя на эту избушку, я чувствую печаль и любовь.

Я стремлюсь к ней, в который раз забыв про озябшие руки и ноги. Пытаюсь запечатлеть каждый уголок, каждую трещинку. И лишь сделав, наверное, десяток снимков, возвращаюсь к машине. Но Андрей не спешит открыть дверь. Наоборот, он идёт мне навстречу, протягивает руку, не спрашивая снимает камеру с моего плеча.

— Повернись к солнцу, — мягко приказывает он.

Я повинуюсь, и Андрей начинает творить.

Проходит пара минут:

— Готово, — произносит, возвращая камеру.

Затаив дыхание, смотрю на экран.

Неужели сейчас так я выгляжу? Мне будто снова семнадцать. Я кажусь такой мечтательной и жизнелюбивой...

Привет, давно забытая я.

Андрей едва заметно улыбается, явно забавляясь смятением, отразившимся на моём лице. А потом берёт меня одной рукой под локоть, второй галантно распахивает дверцу машины и чуть ли не насильно сажает внутрь.

Едва мы трогаемся, как солнце окончательно уходит за горизонт.

Убираю фотоаппарат в сумку, застегиваю молнию, убираю её на заднее сиденье.

Через полчаса мы останавливаемся на небольшой заправке, и пока Андрей заполняет бак, я иду нам двоим за чаем.

Возвращаюсь, когда Андрей уже садится обратно в машину и говорит кому-то по телефону:

— Да, мы скоро будем. Нет, Игнат, всё хорошо. Да… Думаю, через час. Может, меньше. Ага, да, давай.

Андрей кладёт телефон на приборную панель, берёт протянутый мной чай и делает глоток. Когда мы оба допиваем и выкидываем мусор, он заводит машину, и та мягко трогается с места.

За окном сгущаются сумерки. Сосны вдоль дороги сплетаются в единую стену теней.

И вот — впереди, сквозь сплетение ветвей, проступают огоньки.

Сначала робкий, янтарный блеск. Затем ещё один. И вот уже целая нить светящихся бусин.

Гирлянды.

Гирлянды ластятся к тропинкам, змеятся по коре деревьев. Чуть дальше виднеются высокие ворота, украшенные хвойными ветвями и очаровательными фонариками.

«Чёрный Бор», — читаю я на вывеске и замечаю неподалёку от въезда в глэмпинг парочку, радостно машущую нам руками.