Глава 21

— Скотина такая! Пятнадцать суток гауптвахты! Нет, сорок! Будешь сидеть там до морковкина заговенья! Кобель! Приказы нарушать! — бушует полковник Мещерская, расхаживая взад и вперед передо мной и почему-то — фон Келлером, который шустро встал справа от меня, образуя эдакий импровизированный строй. Слева от меня почему-то встала барышня из рода Цин, ей полковник накинула на плечи свою шинель, видимо потому, что сама Мария Сергеевна сейчас в теплой одежде не нуждалась, если ее сейчас холодной водой облить — так пар пойдет, пожалуй. Вот прямо из ушных раковин и пойдет, со звуком паровозного свистка.

— Ради всего святого, Мария Сергеевна, — дождавшись, пока Мещерская сделает паузу, чтобы вдохнуть немного воздуха в легкие, вмешивается генерал Троицкий: — о каких приказах вы говорите? Вы отдавали этим… ммм… блистательным молодым людям приказ не вмешиваться? Когда?

— Нет… но! Они же под домашним арестом! Слово офицера давали! Два… кобеля! Уу… зла не хватает. Что можете сказать в свое оправдание⁈ Уваров! Слово давали⁈

— Так точно! Давали! — соглашаюсь я.

— Нарушили⁈

— Никак нет! Не нарушили! — вытягиваюсь «во фрунт» я, только что каблуками не щелкаю. Затруднительно знаете голыми пятками щелкать, опять на мне обувь разлезлась. Вот только пнул кого-то хорошенько — так и разлезлась. Эх…

— Как это не нарушили? — упирает руки в бока Мещерская. Позади нее проезжают всадники лейб-гвардии и сочувственно качают мне головами, кто-то лыбится и подмигивает. Чертова легкая кавалерия, начинаю проникаться к ним антипатией, совсем как Мария Сергеевна.

— Так нас под домашний арест посадили, — находится Леоне фон Келлер: — а дома у нас нет! Разломали твари все! И сейчас наш дом — это родная страна! Родная тайга, заснеженные поля и местечко в сердце у красивых барышень, которые неравнодушны к судьбе одинокого гусара…

— Вот-вот, — подхватываю я: — двух одиноких… ээ… гусаров.

— Ты-то куда, Уваров, ты же не гусар… — скрещивает руки на груди Мещерская.

— В душе, в глубине сердца Володя — гусар, — горячо защищает меня фон Келлер: — такой гусар, что всем гусарам! Да и делал он все, чтобы вас спасти! Мария Сергеевна, Богородицей клянусь, Владимир Григорьевич как узнал, что вы на встречу чжурчженям отправились — так и побледнел весь! Я, говорит, такого допустить не могу, чтобы Мария Сергеевна в лапы к чжурам попала. И на коня! А вы знаете как он на коне ездит, бедное животное…

— Вполне себе здоровое животное, как я погляжу… — цедит сквозь зубы Мария Сергеевна: — Лицо довольное, будто меда поел… что ты там делал с бедной девушкой⁈

— А… это не девушка. — беру пример с гусара фон Келлера я. Если я хочу развивать свою «гусарость», то мне надо учиться языком вот как он — лихо и не задумываясь.

— Уже не девушка? — сужаются глаза у Мещерской, барышня Лана тут же закутывается в шинель и с осуждением бросает взгляд в мою сторону. Так, надо срочно выправлять ситуацию.

— Никак нет! — кричу я, действуя как гусар — по наитию: — Это не девушка! Она — опасный противник, солдат войск противника, боевая единица. Во время попадания в яму, согласно Уставу Императорских Войск, была подвергнута допросу третьей степени! Со всем тщанием и старанием!

— Ой, что ты мелешь! — хватается за голову гусар: — Что ты несешь! Дай мне, Володя, ты же только хуже делаешь! Помолчи ради бога.

— Нету такого Устава! И такого положения тоже нету! — рычит Мещерская и по ее глазам — лететь мне сейчас далеко и высоко. Она уже и локоть назад отводить стала… интересно как тут с рукоприкладством по отношению к нижним чинам? Судя по всему, поле непаханое.

— Мария Сергеевна… — раздается снова голос Троицкого, он мягко придерживает ее за локоть: — Ну что вы, в самом деле. Мальчики погорячились. Ну так бывает, Уваров и фон Келлер вас вытащили, а вы уже — нас всех исцелили. Вот не пойди они за нами — окоченели бы уже… а там никто и не поднял бы. Они герои. Ну… на гауптвахту, конечно, посадить их стоит, а фон Келлера еще и жалования лишим… но в остальном вы, голубушка, уж слишком к ним суровы.

— Константин Георгиевич! — поворачивается к нему она: — Но вы же видели! Стыд и срам! А еще офицер гвардии! Руками своими…

— Дело молодое, — вздыхает генерал: — он же хоть и не гусар, но сердце у него гусарское, сразу видно. Видать и руки… тоже гусарские. И остальное…

— Почему это фон Келлера жалования лишить, ваше высочество? — возмущается гусар: — Да лучше бы вы меня поколотили, ей богу! На что мне жить-то? Я и так уже в столовой у валькирий питаюсь! С голоду сдохну-с!

— Нельзя тебя, фон Келлер бить. Во-первых, ты у нас дворянин и первый сын. Наследник рода. А телесные наказания в отношении дворян запрещены высочайшим указом. А во-вторых, тебя ж ударить как следует — помрешь же. — вздыхает генерал Троицкий: — За то, что полковника Мещерскую из боя выволок и спас — награжу. Денежной премией. В размере месячного довольствия, с голоду не помрешь.

— И на том спасибо… — ворчит себе под нос Леоне, генерал делает вид что не слышит. А может и в самом деле не слышит, старенький он уже.

— И это кто такая? — поворачивается Мещерская к девушке Лане из Цинов. Девушка Лана ведет себя в присутствии Мещерской очень-очень тихо, глазки потупила и в шинельку завернулась, такая себе жертва кровавого режима и лично сексуального маньяка Уварова. А я, кстати, никуда руки и не засовывал… почти. Рановато было для этого. У меня план был.

— Менья звать… имя мьне — Цинь Лан! — выпаливает барышня Лана и я с удивлением замечаю, что акцент у нее стал ну просто чудовищен, с таким вот акцентом ей только чаем на базаре торговать. Вот только что практически свободно разговаривала, идиомы и обороты речевые использовала, а тут раз — и все. Переволновалась, что ли? С другой стороны, понять можно — попала в плен, Уваров — зверь, разве что не изнасиловал, секиры отобрал, гусар вон глазами всю ее охаживает, даром что в шинель завернулась. А тут еще и Мария Сергеевна своим взглядом сверлит. Вот вроде же не было у Уварова и полковника Мещерской таких уж отношений чтобы… ан нет. Вроде бы я ее спас… хотя тут уже и не разберешь, кто и кого спас. Оттого, что мы с гусаром ворвались в общий бардак и беспредел, натворили дел и порубили много магов, принц Чжи предпочел отступить. Кто его знает, может и вовсе посчитал миссию выполненной. Да, всех убитых нами магов (в основном мной, конечно, но и гусар — молодец, роль свою сыграл) скорее всего поднимут сегодня же, но у целителей есть свой предел, а у поднятых ими магов — откат. В результате если бы принц Чжи продолжил свою экспансию, то для такого отряда лейб-гвардейский гусарский полк был бы серьезным противником. И валькирии тут же… почти батальон боевых девиц. Сила. Я так понял, что маги тут сильные, конечно, однако же и пуля из нарезного ствола, да еще и зачарованная (валькирии быстро, скороговоркой молились над каждым патроном), могла доставить много неприятностей.

Например, маги земли могли поднять каменную стену… но тогда они сами ни черта из-за нее не видели. И потом, видел я эту девицу в ярко-красном ципао, что огнем поливала, сожгла мне шинель к черту — так ее дистанция огня максимум метров на тридцать. А пуля при хорошем раскладе и километр пролететь может. Так что организованная боевая мощь армейских подразделений раскатает мага в блин и не заметит. Особенно, если у него защиты нет. Ну, например та девица в ципао или стоящая тут же Лана из Цин — ну умеет она секирами своими управлять и что? Вот что она против залпа винтовок со ста метров сделает? А с двухсот? Видел я как ее секиры летают, быстро, но не быстрее пули. В ближнем бою, да против неподготовленного и незащищенного противника — круто, быстро, очень эффектно. Но со ста метров? Да ее расстреляют раньше, чем ее секиры до врага долетят… и я не уверен что она на таком расстоянии управлять ими сможет. А ведь тут есть пулеметы, я сам видел как лейб-гвардейцы с собой на тележке притащили тяжелый аппарат, что-то вроде первых образцов сэра Хайрема Стивенса Максима — здоровенная такая станковая дура, почти как Бофорс, едва ли не двадцати миллиметров калибр. С водяных охлаждением, все дела… так что к запасу боеприпасов нужно было еще и канистры с водой возить. Кроме того, была у лейб-гвардии и собственная артиллерия, небольшие пушечки, уже казнозарядные, на замысловато выглядящих станках, похожие на станки для зенитных орудий ПВО. С учетом специфики применения — ясно для чего. Чтобы по всяким магам, которые фортификацию быстро возвести могут — огонь на подавление вести.

В общем понятно, что при всей своей крутизне и экзотичности, маги военного ремесла не отменяли. Были дополнением к нему, но не более. В армиях вроде той, что мы только что встретили, могли быть и ее основой, кочевникам как раз на расстояние ближнего боя сблизиться, а там маги свою мясорубку прокрутят, кто огнем, кто льдом и водой, кто усилениями собственного тела или оружия. Но такие страны как Россия, судя по имеющейся у нее армии, уже не полагаются на магов как на абсолютное оружие. И сдается мне, что институт валькирий — это же попытка вырастить идеального солдата. А что? Каждая валькирия — маг, пусть и низкоранговый, но все же. Каждая из них владеет целительством — поднять из мертвых не может, но средние раны заживляет и может «придержать» на этом свете с такими ранами, что в моем мире уже были бы смертным приговором. А еще — каждая валькирия может свою пулю зачаровать. На что именно — я не знаю, не спрашивал, но зачем эти молитвы читать перед каждым выстрелом? Усиливают убойную мощь, а может точность. Но не в них дело. Дело в том, что с появлением такого огнестрельного оружия и таких линейных частей, маги перестают быть властелинами на поле боя. Все что тут следует учитывать — стоимость воспитания и обучения мага и стоимость воспитания и обучения валькирии. И что-то мне подсказывает что вот никакого сравнения нет, маги — штучный товар, а валькирий у нас батальон ходит, все как одна — красавицы, с румяными от мороза щеками и белозубыми улыбками. И движения у них отработанные, как у хорошо смазанной машины — раз и передняя шеренга на колено опускается, одновременно скидывая с плеча винтовки, два и затвор назад отведен, патрон этот здоровенный из газыря извлечен… если бы не то, что ростом они разные, волосы разного цвета, да глаза у кого синие, а у кого карие или зеленые — так и вовсе страшно было бы. Так они похожи друг на дружку.

Кто-то толкает меня в бок. Гусар фон Келлерн, удалой Леоне делает мне страшные глаза и кивает. Смотрю туда, куда кивает бравый кавалерист. Вижу, как барышня Цин стоит на коленях перед полковником Мещерской и плачет. Что с ней?

—… с самого детства! — всхлипывает моя наложница, взятая в бою, и размазывает грязюку по лицу: — Всегда вы были моим… моей… кумиром! Лайцзы олосы де му лаоху! Тигрица Голодной Страны!

— Чего они все время нас Голодной Страной называют? Есть у нас еда… пусть и не такая гадкая как у них. — шепчет мне на ухо Леоне: — И ты, чего ты с девкой своей сделал там в яме? Чего она на Мещерскую кидается?

—… это моя последняя просьба перед смертью! — заканчивает барышня Лан из Цинов и склоняет свою голову перед полковником. Та вздыхает.

— Ни бу хуэй чуйчьэ… — говорит наконец Мария Сергеевна: — вставай уже, никто тебя казнить не будет. Ни я, ни они…

— А…

— В общем это ваша оплошность, Уваров, вот вы за пленницу и будете отвечать. — поворачивается она ко мне: — И чтобы… смотри у меня! — она грозит мне пальцем: — Не дай бог девчонку испортишь! Лично спрошу! А ты, — она поворачивает голову к молоденькой барышне Лан: — ты прекращай. А то вздумала умереть от руки кумира. Разменяем тебя… если выкуп будет. Вон, Уваров тебя в плен брал, пусть он и распоряжается. Раз уж… наложница.

— Позвольте, полковник… — встреваю я. Меня волнует откуда такая вот перемена в поведении Марии Сергеевны, только что она тут удушить ее хотела со мною вместе и раз! Все, барышня Лан уже прощена, пляшет поет и танцует, а весь гнев праведный от полковника Мещерской — на мне получается? Умеет эта Лан из себя жертву строить!

— Зачем мне пленница, — говорю я: — у нас же цивилизованная страна! У меня и так…

— Спорить мне надумал⁈ — вся женская стать полковника Мещерской надвигается на меня, и я совершенно ни к селу ни к городу — возбуждаюсь. В голове мелькают картинки с обнаженной Марией Сергеевной в позиции «всадница» и с долгой ездой по степям Забайкалья… с трудом выкидываю все эти «иии-ха!» и «двигай бедрами, Уваров!» из своего воспаленного сознания и концентрируюсь на происходящем.

— Никак нет, — отвечаю я: — но барышне будет неудобно. У нас с фон Келлером одна палатка и…

— Меня твои удобства не волнуют, — фыркает Мещерская: — фон Келлер отбывает на гауптвахту лейб-гвардейского полка. А ты подвинешься. Еще бы у меня голова не болела за удобства такого как ты. Все, шагом марш и считай, что легко отделался.

— Слушаюсь! — разворот на месте кругом, через левое плечо и шагом марш к своей палатке. Ко мне тут же подбегает стоящий неподалеку Пахом и пристраивается справа, потому как слева от меня шагает барышня Лан.

— Ваше благородие! — говорит он, ломая в руках свою шапку: — Радость-то какая! Живы! Сами живы и госпожу полковника спасли! А я чайку поставил и закуски какой-никакой сообразил, давайте чаевничать, да и место найдем для вашей барышни. Там посредине палатки можно простыню сообразить, дабы сраму не иметь.

— Ты в своем уме, старый хрен? — спрашивает его невесть откуда взявшаяся валькирия Цветкова: — Ты чего говоришь? Не, барышню надо отдельно селить, она же девушка. Я, конечно, Владимиру Григорьевичу доверяю, но люди могут подумать черте что! Мария Сергеевна просто запамятовала, что в общей палатке у валькирий место есть. Там ее и разместим, негоже незамужней девушке да молодому барину в одной палатке-то.

— Даже не знаю, — говорю я: — с одной стороны вроде как приказ. Я и так Марию Сергеевну ослушался… пару раз. А с другой стороны и правда… — я бросаю оценивающий взгляд на барышню Лан и та только фыркает, поймав его. Отворачивается, при этом умудряясь идти в ногу со мной. Вообще барышня Лан сейчас производит впечатление натянутой струны, ее пальцы подрагивают, на щеках лихорадочный румянец. Понять ее можно — она в плену, видимо искренне приготовилась к казни, непонятно что им там про нас рассказывают — может, что мы с пленников кожу живьем сдираем? Даже если нет — все равно попасть в плен это стресс. А до этого — каменный купол под землей… в общем испереживалась барышня из Восточной Ся. Она и сейчас-то держится на морально-волевых, а дай ей безопасное место — так упадет и заснет на месте сразу же. Так зачем ее лишнему стрессу подвергать и в палатку со мной селить? Она ж будет и дальше сжиматься в комок… и причины для того есть. Не, надо ее к валькириям отправить, права Цветкова, зачем мне такое жароптицево перо под боком… много, много непокою принесет оно с собою. Оно мне надо? Тем более, что я тут надумал над своей силой пару экспериментов провести… как высплюсь и поем. И переоденусь, а то опять половина одежды в хлам порвана, сожжена и замарана. Сапоги и вовсе развалились. Эх… мне бы дар сапожника. Чтобы раз — и на ногах ботиночки…

— Я не знаю как у вас, в вашей голодной и варварской стране, — произносит барышня Лан, на этот раз без малейшего акцента: — но у нас принято, чтобы муж и жена вместе жили. Таковы традиции.

— Авххах! — поперхнувшись чем-то, давится валькирия Цветкова, падает на землю шапка из ослабевших рук Пахома. Удовлетворенная реакцией барышня Лан из рода Цин, Мастер Парных Секир «Север-Юг», поправляет накинутую на нее шинель и берет меня под руку.

— Обесчестил — неси ответственность! — шипит она мне в ухо. Ясно, у барышни истерика от обилия стресса, отсюда такое поведение, нетипичное для восточных женщин. Это от народа Хань еще можно ожидать, там у них девушки могут так вот. Потому что равноправие в Хань процветает еще круче, чем в Российской Империи. А вот в Восточной Ся с этим туго. А у барышни истерика, вот она и прет как бульдозер, нарушая общепринятые нормы морали. Хотя, да чего ей терять? Военнопленная, даже личная пленница. И так у нее имидж подпорчен, не знаю как у них с этим. Потеряла ли она «лицо» или «забыла лица своих предков» — не в курсе за традиции Восточной Ся. Это к полковнику Мещерской надо подходить, она тут десять лет, все про них знает. А полковник Мещерская судя по всему меня видеть не желает.

— Клевета, — отвечаю я, вспоминая заветы гусара Леоне — никогда ничего не признавать, а если приперли — выпрыгивать из окна: — не было ничего.

— Еще как было. — кивает она: — Ты же сам сказал, что условия договора надо соблюдать. Ты меня победил, я — твоя наложница. До момента появления первой жены — я единственная твоя женщина. Что бы там Тигрица себе не думала.

— Вот бы матушка ваша покойная обрадовалась, — говорит Пахом, поднимая шапку с земли: — внучков бы понянчила!

Загрузка...