ПРЕЗИДЕНТСКИЕ "ИГРЫ"
Как мы помним, начало 90-го и 91-го годов ознаменовалось событиями в Баку, Душанбе и Вильнюсе. Генсек-президент Горбачев ничтоже сумняшеся (а может, и западные советнички нашептали) решил поправить ситуацию при помощи силовых рычагов. Так сказать, "поиграть в войну" с собственным народом, но так как ни опыта, ни тем более решимости и умения доводить начатое до конца, пусть и силовыми методами, у него никогда не было, то "благие намерения" лишь ускорили продвижение в ад. Честно скажу, многое в то время я еще недопонимал и недоосмысливал (сказывалась и однобокость информации, и порой даже ее объективное отсутствие), но интуитивно чувствовал: происходящий "перестрелочный процесс" конечную цель имеет вполне определенную - развалить Союз, подставить и предать армию, а затем взяться и за развал России. Посудите сами, чего стоили только попытки превратить воздушно-десантные войска в некий "всесоюзный жандармский корпус"! Кстати, соблазн этот был характерен и для следующего по счету "правителя" и его приспешников: либо развалить резерв Верховного Главного Командования (воевать-то ведь не с кем, они Россию-матушку и так продать за грошовую подачку готовы), либо же бросить на собственный народ, что приведет к деморализации последнего сохранившего боеспособность рода войск, а то и придумать очередную маленькую войну типа чеченской и подставить, чтобы побольше их осталась лежать в той земле. Еще раз скажу, не знаю, уж в каких заокеанских штабах или разведцентрах родилась эта "мудрая мысль", но при Горбачеве претворять ее в жизнь бросились рьяно. А вот с ОМОНом (Рижским и Вильнюсским) вышло как раз наоборот. Стоило бойцам этих подразделений МВД СССР лишь попытаться выполнить свой конституционный долг, как тут же из них сделали "крайних". Батька Пятно после каждой такой силовой акции, по обыкновению, вел себя совсем не адекватно тому, что называется поведением главы государства. Словно с дерева упал. От всего отмежевывался, обо всем якобы всегда узнавал в последнюю очередь, как, например, о Вильнюсе: дескать, услышал об этом из сообщений "радиоголосов" (сомнительный источник информации для руководителя великой державы). А армию и спецслужбы тем временем продолжали подставлять, попутно развязав беспрецедентную кампанию их травли в средствах массовой, а точнее, масонской информации. Теперь уже ясно зачем? С целью более успешного моделирования ситуации, получившей название "августовский путч". Ни для кого уже не секрет теперь, что сценариев к оному "спектаклю" написали два: один для Горбачева, второй для Ельцина. Первый бросился спасать свое "новоогаревское дитятко", создал и, более того, возглавил ГКЧП, а потом всех же и сдал. Второй, вначале "восстановив" конституционный порядок, спас-таки "форосского заложника", затем лишил его партийного оплота, а потом, подведя под "беловежский монастырь", вообще низложил, заодно упразднив и Советский Союз. В целом подробно расписывать предысторию и последствия августовских событий 91-го года будет лишней тратой времени; они и так на виду. Поэтому сконцентрируюсь лишь на своем видении этих событий и тех выводах, которые я из всего этого сделал.
Мне же лично август 91-го года, предоставил возможность выйти непосредственно на российские источники военной и военно-политической информации, которые в ином свете показали происходящее в стране и помогли создать концепцию программы "Сигнал" в том виде, в котором она и звучала из Мюнхена в последние годы жизни еще той, не суррогатной "Свободы".
"НАД ВСЕЙ МОСКВОЙ БЕЗОБЛАЧНОЕ НЕБО..."
Придя 19 августа 1991 года на службу не слишком рано и с тяжелого похмелья, я первым делом "поправил голову" и немного покемарил, а уже ближе к обеду, заслышав из-за неплотно прикрытой двери какие-то крики в коридоре про "переворот", вышел из кабинета и взял из своего почтового ящика сводку утренних новостей нашего радиомониторинга. Первое, что бросилось мне в глаза, был заголовок о введении режима чрезвычайного положения и перехода всей полноты власти в стране к какому-то ГКЧП. "Надо же,- подумал я,может, действительно переворот? Надо бы это дело отметить". Ниже приводился и список членов этого ГКЧП, содержавший фамилии всех высших государственных деятелей - при отсутствии одной, самой высшей и важной фамилии. Я еще больше обрадовался. Наконец прекратится бардак! Настолько обрадовался, что на радостях осушил и остававшиеся полбутылки виски. Но этак через полчасика все же задумался: "Что-то странный какой-то "переворот"? Надо бы слегка протрезветь и разобраться, из какой задницы ноги растут. Я включил все три телемонитора - две российские программы и СNN,- а кроме них и "Свободу" (по внутреннему вещанию). По телевизорам показывали движение бронетехники по московским улицам, толпу у здания Верховного Совета России и придурка-виолончелиста с "калашниковым". В новостях телетайпа уже проскочила информация о прилете в Москву господина музыканта Ростроповича, временно решившего сменить виолончель на АКМ, а также еще нескольких "заг'убежных товаг'ищей" из числа гостей так называемого "Конгресса соотечественников". Доморощенные "свободовские соловьи" захлебывались трелью о защите демократии и России от ГКЧП. Первая трезвая мысль у меня по поводу всей этой "радио- и телекакофонии" была вполне резонной: что это за военный или там государственный переворот такой, если никто не позаботился о том, чтобы по "чилийскому" или "афганскому" варианту побыстрее разобраться с главой государства, находящимся на отдыхе в Форосе, к которому, вдобавок ко всему, еще и открыто летают совещаться "заговорщики"? Что это за переворот, если никто не удосужился закрыть и взять под охрану международные аэропорты столицы и других крупных городов? Представьте себе, если бы в Чили в момент прихода к власти Пиночета рванули бы со всего земного шара журналисты и "соотечественники-виолончелисты". Далее, по самому ГКЧП. Как я уже сказал, даже беглого ознакомления со списком хватило, чтобы понять, что власть в стране взяли люди, которым и так принадлежала самая что ни на есть высшая власть. "Абсурд, однако",- как сказал бы чукча из анекдотов. В списке отсутствовал только сам Горбачев, но меня ввиду известной уже привычки главы государства "сигать в кусты" в самый ответственный момент это не удивило. Наверное, решил отсидеться, а то как бы чего не вышло. Наконец, третье. Введенные в Москву войска вообще бездействовали, даже до конца не выполняя свою самую простую в таких случаях функцию - взятие под охрану важных стратегических объектов столицы. В общем, немного отойдя от "на радостях выпитого", я сел за свой "макинтош" и довольно трезво перенес все вышесказанное на бумагу. То, что оставили от моего материала отцы-редакторы, имело мало общего с авторским замыслом. Короче говоря, плюнул я на весь этот "переворот" и отправился домой, поближе к венскому буфету, благо и день-то подходил к концу.
Назавтра я на службу не пошел, одним глазом изредка посматривал на второй акт "трагикомедии", безостановочно транслируемый по СNN. Ничего не анализировал, не писал, только похмелялся. Тем более что и без моего присутствия на РС с "этой" стороны дефицита в радиосуфлерах для "пьесы" под названием "Путч" не наблюдалось, равно как и нехватки актеров с "той" стороны. Я отключил на всякий случай телефон, чтобы не доставали со службы, и, попивая виски, продолжал смотреть программы новостей, все больше убеждаясь в том, что "пьеса" несколько подзатянулась и закулисному режиссеру пора скомандовать "занавес!". На следующий день так оно и случилось. - победила "демократия". В Москву доставили форосского Михаила Затворника и, совсем как на "авторитетной" зоне, поставив того на "толковище" перед новоявленным паханом, прилюдно, при всей, так сказать, парламентской братве "надавали по ушам". Я только диву давался, откуда у вчерашних партийных секретарей обкомовского звена такие далеко не партийные и уж совсем далекие даже от советской демократии способы разборок? Вроде у хозяина на даче не бывали, вроде бы без мастей и без понятий?
Наступившая после 21 августа "демократическая вакханалия" до сих пор вызывает массу вопросов, ответов на которые, боюсь, так и не сыскать. Кому-то мало показалось очередной "игры в войну" возле здания Верховного Совета России, и ее перенесли на Лубянскую площадь - повоевать с Железным Феликсом. Грянули и аресты среди членов так называемого ГКЧП, в состав которого или к сочувствовавшим оному теперь можно было заносить всех неугодных новому режиму. Причем все тот же невидимый "режиссер-кукловод" заранее дал команду в начавшейся "охоте на ведьм": "отдельных лиц в руководстве СССР живыми не брать". Иначе как, например, объяснить странный нырок из окна завотделом ЦК Кручины? Или "феноменальную" историю с министром внутренних дел Пуго, который умудрился покончить с собой двумя выстрелами в голову, да еще и успел при этом застрелить свою супругу? Или загадочную смерть маршала Советского Союза Сергея Ахромеева, человека, прошедшего через две войны, имевшего при себе пистолет с полной обоймой, но избравшего настолько сложный способ ухода из жизни через повешение, что, простите, как минимум без двух ассистентов способ этот для престарелого военного был бы просто невыполним? Да и сам этот способ очень уж попахивает каким то масонским Средневековьем. Но в наступившей эйфории "новые революционеры" мало обращали внимания на "столь незначительные детали". Соответственно встал и вопрос о переменах в силовых структурах СССР. На первый план, конечно, выплыл "ненавистный комитет".
Признаться, я был весьма удивлен, увидев по телевизору 21 августа экс-генерала КГБ Калугина. Тот самозабвенно разоблачал участие КГБ в "путче". Калугин вещал не откуда-нибудь, а из подземного перехода лубянского Второго дома., который связывает старое здание с новым. Никак я не ожидал, что Олег Данилович столь оперативно окажется в Москве. Ведь в самый канун "путча" он гостил у нас на "Свободе", а затем еще и в Париж заглянул. "Опальный" генерал в который уже раз уличал свою "альма матер" во всех мыслимых и немыслимых грехах, видимо, надеясь на то, что новая власть предложит ему опустевшее кресло председателя. Кстати, находясь в Мюнхене, он произвел на меня очень болезненное, если так можно сказать, впечатление. До сих пор я не могу отделаться от ощущения, что одной из скрытых причин визита к нам Олега Даниловича была проверка готовности редакции "Свободы" на грядущие события августа 91-го года, а может, и не только одна лишь проверка. Вот только от кого было это задание? (На тот текущий момент имелась установка поддерживать "перестройку и ее архитекторов". Установку на поддержание "победителей" мы получили уже потом - не иначе как в обмен на бюро радиостанции в Москве, а Горбачев остался хоть и любимым, но второстепенным персонажем "Свободы".)
Но вернемся к Калугину. На РС он, разумеется, выступил с небольшим докладом о положении дел в СССР, где не была обойдена и тема КГБ. В частности, один мой коллега с радио "Свободный Афганистан" спросил Калугина о роли КГБ в событиях декабря 79-го и получил ответ, что никакого КГБ там не было, за вычетом разве что наличия согласия Андропова по решению Политбюро на ввод войск в Афганистан. Все вопросы решала армия. Сотрудник из прибалтийских редакций, поинтересовавшийся возможным участием спецгрупп КГБ в уничтожении литовского таможенного поста на границе с Белоруссией, получил ответ, что такое участие весьма проблематично и разговор об этом не стоит и выеденного яйца. Я никаких вопросов Калугину не задавал, ибо сидел и думал; что мне делать со взятым накануне интервью, в котором Олег Данилович, попутно давший с позиции слушателя-профессионала очень высокую оценку моим передачам, со знанием дела рассказал о ликвидации афганского президента Хафизулы Амина бойцами спецгрупп КГБ "Зенит" и "Гром", а касаясь событий на литовской таможне, акцентировал свое внимание на группе "А" как вполне способной к проведению такого рода операции (тем более что во время штурма вильнюсского телецентра зимой того же 91-го "альфовцы" потеряли своего бойца - старшего лейтенанта Виктора Шацких), попутно заметив, что у КГБ есть подразделения и покруче "Альфы", имея ввиду группу "В" - "Вымпел" из нелегальной разведки. Интервью в эфир я все-таки дал, а афганский и литовский коллеги попросили у меня копию звукозаписи, предложив своей аудитории выбрать одно из двух противоположных мнений одного и того же лица. После этого желания вновь встречаться и беседовать с экс-генералом КГБ Калугиным у меня больше не возникало. Я даже отказался от сотрудничеств с одним американским журналом - "Секретные службы мира",- пишущим на темы разведки, когда узнал. что в редколлегии оного числится Олег Данилович. За собственный рассудок боязно. Вдруг "заговаривание" - болезнь заразная и передается через печатное слово.
Но вернемся к первым дням после путча. Придя на "Свободу" 22 августа, первым, кого я увидел в коридоре, был Женя Николаев из Русского мониторинга, прославившийся тем, что ходил и кропил святой водой кабинеты "окаянных жидов-сионистов". Уволить его не смогли до самого переезда в Прагу. Во-первых, при немецком законодательстве это было не так-то просто, а во-вторых, еще в СССР Николаев столько раз отлежал в "психушках", что мог уже ничего и никого не бояться.
- Ну что? - приветствовал он меня кликушеским возгласом.- Горбатому ездец, нам теперь ездец и "Свободе" ездец!
- Ну, может, "Свободе" еще и не ездец,- ответил я,- неизвестно, как чего и куда еще повернется.
- Ездец, ездец! - еще раз уверенно повторил "блаженный" Женя и побежал делиться радостной вестью дальше по коридору.
Свой второй эфирный материал по августовским событиям я посвятил назначению министром обороны генерала армии Михаила Моисеева, еще раз проведя мысль об отсутствии признаков участия армии в каких-либо политических играх президентов. За материалом в эфир последовал донос начальству: дескать, Коновалов выгораживает генерала-гэкачеписта. Пришлось опять "доказывать на пальцах", что после отлета Дмитрия Язова в Форос и нахождения Главкома СухВО Варенникова на Украине начальник Генерального штаба Моисеев и был той единственной фигурой, которая реально могла передать связь и управление введенными в Москву воинскими частями генералу Константину Кобецу, в ту пору министру обороны России (что, кстати, позднее в личных беседах и было подтверждено обоими генералами). Но Моисеева обвинили в пособничестве ГКЧП, уволив с должности министра на следующий день. Причина вполне понятна. В окружении Горбачева, дни которого как президента СССР уже были сочтены, нельзя было оставлять способного и умного военачальника-стратега. Новым министром обороны СССР назначили Главкома ВВС маршала Евгения Шапошникова.
С КГБ разобрались еще более иезуитским способом. Мало кто сейчас помнит, что назначение на эту должность Вадима Бакатина состоялось фактически "под занавес" существования организации. До него в должности начальника Управления кадров КГБ там с первых дней победы "демократии" достаточно "похозяйничал" мой старый знакомец, полковник-замполит из ВВС Николай Столяров. Позднее, чтобы избавиться уже от самого Бакатина, в ход пустили "подставку" с планом расположения "жучков" в новом здании посольства США. Сделано это было с достаточно тонким расчетом: во-первых, поставить в глазах общественного мнения пятно на репутации одного из самых порядочных людей в окружении Горбачева, во-вторых, настроить "комитетчиков", которых увольняли тогда сотнями, против конкретного человека,- дескать, вот он во всем и виноват. Наивно было бы думать, что, откажись Вадим Бакатин от передачи этой информации дипломатам США, не нашлось бы другого исполнителя. Да и секрет этот для спецслужб США, по сути дела, был секретом полишинеля. Я знаю Вадима Викторовича уже достаточно долго, для того чтобы считать наши отношения дружескими, так что никакие бульварные газетенки вкупе с господами Кацами не заставят меня усомниться в честности и порядочности этого человека. Это только лишь два примера тому, как подставивший своих соратников Горбачев в конце концов и сам оказался в полной политической изоляции, превратившись в "умелых руках" российского президента в этакого "мальчика для битья", роль которого под общий смех он исполнял вплоть до "беловежской попойки". Впрочем, такое отношение Ельцина к Горбачеву по-человечески понятно, слишком уж памятной для Бориса Николаевича осталась разборка на известном пленуме ЦК, не говоря уже о "купании в речке".
ПОСЛЕ АВГУСТА
В августовских событиях 91-го года, как я уже говорил, лично для меня оказался и один плюс - возможность свободно звонить в Россию и получать информацию из первоисточников. Я разжился несколькими телефонными номерами в Москве, и первым человеком, которому я позвонил, был бывший редактор "Военно-исторического журнала" генерал-майор Виктор Иванович Филатов. Именно он дал мне еще несколько важных телефонных номеров, и именно после разговора с ним у меня и зародилась идея создать цикл спецпередач: "Патриоты и армия". Директор Русской службы РС Матусевич эту мою задумку одобрил, и я соответственно взялся за дело. С Виктором Филатовым я разговаривал еще не раз. Между нами установилось взаимопонимание, позднее перешедшее в дружеские отношения, хотя очно мы познакомились только летом 92-го. К слову сказать, к концу сентября над Виктором Ивановичем начали "сгущаться тучи". Кто-то вспомнил публикацию "Майн кампф" в переводе на русский в "Военно-историческом журнале", кто-то задался вопросом о месте и роли Филатова в событиях августа 91-го. Да и из разговора с ним чувствовалось, что не все у него гладко. В общем, в одном из телефонных разговоров с другим генералом - покойным ныне Дмитрием Волкогоновым - я без обиняков спросил, что конкретно новая власть имеет против генерала Филатова. Волкогонов в присущей ему "вежливой" манере назвал Филатова "мракобесом", фашистом", "сумасшедшим" и так далее. Я, в свою очередь, напомнил ему, что ко всему он еще и прекрасный журналист, который работал в условиях боевых действий в Афганистане, в Никарагуа и Ираке, а кроме того, и то, что "Майн кампф" уже переведен на многие языки мира, в том числе и на иврит. Да и опубликовал Виктор Иванович именно ту часть книги "бесноватого фюрера:", в которой речь шла о судьбе, уготованной им русскому народу. Похоже, что в своих пожеланиях русскому народу господин Волкогонов мало в чем расходился с Адольфом Гитлером, но в конце концов я услышал требуемое: во-первых, никто этого "сумасшедшего" уголовно преследовать не собирается, а во-вторых, ему, Волкогонову, не совсем понятно, почему это я, работая на "Свободе", вообще поднял этот вопрос о генерале Филатове. На что я в том же духе ответил, что, во-первых, ярлык "сумасшедший" к инакомыслящим клеили и раньше, в этом новая власть от старой мало чем отличается, а во-вторых, я не хочу терять остроумного, пусть порой и парадоксально мыслящего коллегу-журналиста и друга. Последнее слово вообще выбило Волкогонова из колеи, и, чего уж греха таить, наши отношения после того телефонного разговора несколько поостыли. А Виктор Иванович Филатов, перешедший после увольнения в запас на работу в газету Внутренних войск МВД России, стал одним из авторов программы "Сигнал", давая сводки с "фронтов второй гражданской". В цикл "Патриоты и армия" вошли двенадцать 20- и 30-минутных спецпередач. Мне удалось прозвонить и проинтервьюировать практически всех главных редактора военных журналов либо же их заместителей. А также предоставить слово в эфире уже упомянутому Виктору Филатову и еще двум не менее известным в России писателям-патриотам - Александру Проханову и Карему Рашу. Получилось несколько не то, что от меня, может быть, ожидали на РС. Русские патриоты и в мундирах и в цивильном платье оказались нормальными, образованными людьми и вполне приемлемыми собеседниками. Кое-кому из моих бывших коллег, рисовавших в эфире все русское только двумя красками, красной и коричневой, это, конечно, не понравилось, хотя все еще было терпимо, пока в 92-м я не привез из Москвы и не дал в эфир интервью с генерал-полковником Альбертом Макашовым. Вот тогда-то и последовали уже не коридорные шушуканья, а полновесный донос наверх, гласивший, что генерал Макашов на чем свет стоит кроет США и проклятых жидов-сионистов, а Коновалов на американские деньги пропагандирует это в эфире на всю Россию и СНГ. Так что не пора ли, мол, "заткнуть фонтан". Ну чем не наглядный образчик "свободовской" свободы слова! Однако у директора Русской службы Матусевича было свое особое мнение на сей счет. Донос не принес ожидаемого результата, и "фонтан" остался в строю еще на четыре года. А спустя некоторое время я даже получил повышение и годовую поощрительную премию, в том числе и за цикл специальных радиопередач "Патриоты и армия".
На стыке 1991 и 1992 годов постепенно завязались у меня и другие телефонные контакты - уже на сугубо военном уровне. Это генералы Геннадий Стефановский, Валерий Манилов, полковник, а впоследствии генерал Валерий Чебан и упоминавшийся выше Николай Столяров, который к тому времени оставил хоть и прибыльную, но хлопотную должность начальника Управлении кадров бывшего КГБ и перебрался в аппарат к Руцкому, пока его оттуда не выпер генерал Стерлигов.
Но был у меня один особенно примечательный контакт, который стоит более подробного рассказа о нем. Просматривая как-то дайджест газетной периодики, я совершенно случайно наткнулся на коротенькую заметку "Кафе на Лубянке". Сей образчик бульварной сенсации меня, конечно, позабавил. Чекисты решили открыть кафе для журналистов, но к нему прилагался и телефонный номер, первые цифры которого начинались на 224, что несколько меняло дело. Номер был действительно лубянским. Одна из хакерских программ в моем "макинтоше" позволяла вычислить расположение улиц, площадей и районов Москвы по трем первым цифрам телефонного номера. В общем, я решил попытать счастья и узнать, так сказать, из первых рук, "почем чашечка кофе на Лубянке". На другом конце провода довольно приятным женским голосом ответили, что о подобных намерениях руководства МБ РФ ничего не известно, и предложили мне позвонить по другому телефонному номеру, тоже начинавшемуся на 224, назвав и фамилию хозяина кабинета - Гуров. Александр Иванович (а это был именно он) довольно резко высказался по поводу моего вопроса, добавив, что во Втором доме ни "кафе", ни прочих "питейных заведений" руководство МБ открывать не намерено, и посоветовал мне данный вопрос обсудить с автором заметки. Я тут же сменил тему и спросил его: уместно ли тогда будет поговорить с "сыщиком номер один" на тему организованной преступности? В частности по поводу "льва, который прыгнул". Гуров столь же резко ответил, что он больше не начальник 6-го Главного управления МВД СССР, но потом все же дал "добро" на то, чтобы я прислал интересующие меня вопросы по факсу. Что на другой день я и сделал. Вопросы Александру Ивановичу не только пришлись по душе, но и сам я в качестве собеседника показался ему вполне "компетентным товарищем". Беседа получилась интересной, положив начало не только нашему сотрудничеству в рамках программы "Сигнал", где генерал Гуров вел рубрику по вопросам концепции безопасности Российской Федерации и борьбы с организованной преступностью и коррупцией, но и нашей дружбе.
Теперь я уже не военный редактор Русской службы Радио "Свобода", равно как и генерал Гуров больше не служит ни в МВД, ни на Лубянке. Сейчас Александр Иванович - председатель Думского комитета по безопасности. У меня остались наработанные нами за несколько лет материалы объемом в книгу, которая способна вызвать не меньший интерес у читателей, чем его знаменитая "Красная мафия".
ПО СТРАНИЦАМ ПРОГРАММЫ "СИГНАЛ"
1998 год стал последним годом жизни моего друга талантливого русского писателя Петра Паламарчука. У меня в архиве остался небольшой материал из литературного наследия Петра, в котором он рассказывает о своем дедушке, маршале Советского Союза Петре Кирилловиче Кошевом. Я счел возможным включить его в свои мемуары, ибо по замыслу сюжета каждого из постоянных авторов военно-политического обозрения "Сигнал" хочу представить одним-двумя эфирными материалами, дабы дать читателям более полное представление о них самих и их творчестве. Первым я представляю моего покойного друга Петра Паламарчука, родным и близким которого выражаю самые искренние соболезнования в связи с постигшей их утратой.
Петр Паламарчук
Рассказ о Маршале Советского Союза
Петре Кошевом
До сих пор не могу избавиться от ощущения странности пребывания здесь, "по эту сторону" Германии. Ведь первый в своей жизни полет довелось пережить в шестимесячном возрасте как раз сюда, но по иную сторону холодных границ. В штаб того, что тогда именовалось Группой Советских войск в Германии (ГСВГ). В 1956-м мой дед Петр Кириллович Кошевой был заместителем ее командующего Гречко. Восемь лет спустя он стал уже Главкомом группы войск. Причем две Звезды Героя Советского Союза имел не за паркетное шарканье в столице, где никогда не служил, а за взятие Севастополя и Кенигсберга. Располагался штаб группы в подберлинском городке Вюнсдорф, рядом с тем Цоссеном, что так знаком русским изгнанникам первого набора: туда приезжала еще Марина Цветаева навещать Андрея Белого. Но это второе поселение для большинства совслужащих был уже "запредел". То есть на право выхода через КПП требовалось иметь при себе пропуск. Помню заброшенные бомбоубежища времен последней войны, из которых, по преданию, начиналась затопленная в 45-м году подземная дорога в рейхстаг (в этом, начитавшись теперь про второе метро под Москвой, можно и не так сомневаться). Да, по легендам, и домик главнокомандующего был прежде жилищем чуть ли не самого Геббельса...
Конечно, волею рождения выпавшего из обычного окружения мальчишку куда как привлекали подобные обстоятельства. А коли добавить к тому еще негласное позволение читать после выполнения школьных уроков "синий" и "белый" ТАСС - сводки печати для служебного пользования, а то и чего пострашнее... Быть может, во многом они-то и потянули выбрать потом изо всех институтов ненавистный за свою недоступную для большинства привлекательность МГИМО (хотя на самом деле детей военных там не привечали). Но попробуйте откажитесь в 67-м посреди "семидневной войны" вглядеться в подробнейшие карты Ближнего Востока. Как жутковато божественно выглядела тогда даже молча стоявшая королевою на столе кабинета кремлевская "вертушка". Тогда она, к счастью, не сработала. Команда "вперед" прозвучала годом спустя в направлении Чехословакии. Отнюдь не опуская теперь из виду нравственной оценки этой операции, принятой на политическом, а не военном уровне, думается, полезным будет для полноты картины добавить несколько малоизвестных событий тех дней. Пусть не питают иллюзий читатели выбравшего себе громкий псевдоним "Суворов" Владимира Резуна (входившего в Чехословакию, впрочем, с другой стороны). Операция была осуществлена в высшем смысле грамотно - недаром ее изучают в Вест-Пойнте - и, главное, практически без потерь. А когда приказ отдается человеку военному, он обязан его выполнять, иначе это будет уже не армия, а парламент. Учтем еще, что по негласному признанию давнего сослуживца деда маршала Баграмяна, он в шестидесятые годы считался у нас "военным номер 1". И недаром имел в распоряжении самую большую в мире группировку наисовременнейше оснащенных войск, способную в считанные дни достичь Гибралтара. Слава богу, тогдашние цековские умы до этого все-таки не додумались. А маршал, вернувшись домой, какими только глаголами не честил советскую дипломатию, втянувшую войска в совершенно не подходящие их службе действия.
По прошествии времени становятся более значимыми не самые внешне яркие, а как бы созревшие в тишине десятилетий явления. Скажем, то, что везде, где он служил - в Забайкалье, Литве, Германии, Новосибирске, Киеве,первым делом занимался обустройством жизни всего личного состава, от рядовых и до высших офицерских чинов. Тут не следует подозревать в необъективности естественно любовный взгляд единственного внука: те, кто еще помнит главкома, отлично ведают, что в отношении нерадивых это был немилостивый судия. Он требовал рвения, ибо в отличие от прочего начальства отвечал за человеческие жизни. Перед штурмом Сапун-горы несколько дней, например, вместо короткого отдыха заставлял бойцов преодолевать искусственные подобия германских укреплений, чтобы добиться наименьших потерь. И добился. Да и изобретение известных налетов на Севастополь загруженных из-за отсутствия бомб просто камнями самолетов - во многом его идея, вполне достигшая эффекта устрашения. Ту же малороссийскую смекалку применял он и все последующие десятилетия. Так, пресловутый "армейский спецназ" во многом тоже родился благодаря ей - причем на моих глазах. В Германии тогда стояли войска четырех стран-победителей. Французскими командовал генерал Массю. Этот человек спас в 1968-м Францию, когда перепуганный взбаламученным Парижем де Голль прилетел к нему и попросил выручки. Массю, употребляя, по сведениям советского историка Молчанова, исключительно крепкие выражения, потребовал освобождения своих алжирских соратников, а затем запросто восстановил порядок, двинув во Францию танки. Так вот, будучи еще одним из "четверовластников", он нанес визит в советскую штаб-квартиру и в ответ на парад лучших наших подразделений показал, что могут проделывать его "командос". Зрелище было оценено по достоинству.
Припоминают в своих кругах и рассказ командующего авиацией группы о тех же чехословацких событиях. Как-то вечером он, находясь в отпуске, позвонил и спросил, можно ли отправляться на покой. Главком разрешил, а ровно через 20 минут поднял всех по тревоге. Кстати, поневоле задумаешься, почему даже спецсвязи он не доверял всех своих тайн. Быть может, недаром и донос на него на "самый верх" написал заместитель из того рода, что негласно звался "политпоп". Было за что, даже не считая неприятия втягивания армии в худую политику. В свой юбилей дед, прекрасно ведая, что "слушают и слышат", громко заявил: "Похоронить не в кремлевской стене!" И действительно оказался первым из "полных маршалов", погребенных на Новодевичьем. Теперь, видя воочию суету с грядущим праха насельников мавзолейного огорода, нельзя не признаться: опять угадал. Многие из этих историй мне посчастливилось услыхать от тех его соратников, кого теперь можно считать личностями историческими,- маршалов Конева, Москаленко, Чуйкова. С их смертью ушла целая эпоха победителей Второй мировой. Последующие главкомы, да и министры обороны уже не числились в заметных деятелях Великой Отечественной.
Дед успел выпустить первый том воспоминаний "В годы военные". И надо отдать должное записывавшему их "литобработчику": он не сгладил живой голос своего героя. Даже таких примечательных подробностей, что на параде в Куйбышеве в самые крутые дни 41-го Калинин-де выступал без микрофона - да прежде "и в Большом театре им не пользовались". Жаль, что туда не попали по причинам времени (добавление про то, что автор, любитель музыки, имел возможность сравнить и с "Гранд опера", будучи послан в Испанию в качестве "добровольца"). И еще обиднее - нет крайне точного штриха эпохи: на столе перед "посылкою кругом Европы" осталась лишь лаконичная записка: "Вернусь". Но счевшие пропавшего в одночасье соседа напуганные сожильцы перестали здороваться с его женою и дочерью.
И последний случай из книги. Свежую сибирскую дивизию спешно перебросили в самый тяжелый час под Тихвин. Комдив по своей еще не раз оказавшей себя бесшабашной храбрости - потом в Сталинградской битве он выехал, например, нарушая все уставы, впереди наступающих и захватил десятки немецких танков,- оборудовал себе пункт управления прямо в кроне сосны по-над рекою Волхов. Но озаботился, естественно, полевой связью. По команде докладывают: "С вами хочет говорить товарищ Иванов". Подумав, что это кто-то из армейского штаба, полковник Кошевой взял трубку и услыхал на том конце провода до страсти знакомый картавый голос Сталина: "Ты знаешь, где стоишь? Напротив - аракчеевские казармы. Завтра они должны быть наши!" Военные в таком случае отвечают "Есть!" Приказ был выполнен, а последовавшее освобождение самого Тихвина осталось в учебниках истории как первое успешное наступление русских в 1941 году. Вслед за тем началось и контрнаступление под Москвой. Вызвав перед новым назначением уже генерала Кошевого, Верховный Главнокомандующий изрек: "Говорят, ты никогда не отступал". И этот приказ был выполнен Петром Кошевым до конца самой жизни.
Глава 5
ПЕРВЫЕ КОМАНДИРОВКИ: ЗГВ И МОСКВА
ЗАПАДНАЯ ГРУППА ВОЙСК
БАЗА ВВС В МАЛЬВИНКЕЛЕ
Осенью 91-го в Бонн с официальным визитом прибыл тогдашний министр обороны Советского Союза маршал авиации Евгений Шапошников. Основное внимание на упомянутых переговорах, конечно же, уделялось статусу бывшей ГСВГ, которую спешно переименовали в Западную группу войск, и вопросам того, какую сумму в твердой валюте немецкие бюргеры готовы выложить из своих карманов за ее скорейший и окончательный уход из объединенной Германии. Конечно, на командировку в Бонн я не особенно рассчитывал да и, к слову сказать, "наших" туда никогда особенно-то и не приглашали. Мой же командировочный опыт на то время ограничивался только выставкой "Конверсия-90", проходившей к тому же и в Мюнхене, так что особенно далеко ехать не пришлось. Поэтому я с большим энтузиазмом ухватился за предложение пресс-центра ЗГВ прислать на базу российских ВВС в Мальвинкеле корреспондента "Свободы".
Со мной Матусевич отправил и некоего Манхайма. Последний числился на РС в качестве звукооператора, но не оставлял попыток подвизаться к той или иной программе и как пишущий автор. Вот только по части русского языка возникали проблемы: что ни строчка, то "калька" с немецкого, а может, и с родственного ему языка идиш. Но это, как говорится, мелочи. "Товарищ" был услужлив до подхалимажа (обычные повадки стукача), а его так называемый русский в конце концов можно было и подредактировать. Куда сложнее было редактировать пустопорожние вопросы, которые он к месту и не к месту рвался задавать. Упоминаю его лишь ради исторической справедливости, ибо с этим самым Манхаймом довелось мне побывать в ЗГВ еще раз, уже в августе 94-го, на выводе последней российской воинской части - Берлинской мотострелковой бригады.
Как бы там ни было, но "добро" на командировку было дано, и я на всякий случай запасся собственной звукозаписывающей аппаратурой, дабы не во всем зависеть от упомянутого Мана, который ко всему еще и Хайм. Дальнейшее развитие событий показало, что интуиция и здесь меня не подвела. До Мальвинкеля мы добрались почти без приключений и довольно быстро. Единственное - пришлось немного поплутать после Магдебурга. Дорожных указателей на базу российских ВВС, понятно, не существовало. Не скрою, эта часть Восточной Германии произвела на меня одновременно и гнетущее и в чем-то приятное впечатление. Ощущение было такое, что я попал в Советский Союз временем расцвета так называемого застоя. Вот только типовые коробки домов в том же Магдебурге были в более худшем состоянии, чем в наших провинциальных городах. Потом, конечно, с появлением вывесок и фонового шума улиц, ощущение это пропало, хотя спустя почти два года я вновь испытал схожее чувство уже в Восточном Берлине, напомнившем мне Москву.
У ворот базы ВВС дежурила полицейская машина. Уточнив у полицаев, правильно ли мы добрались, оставляем тачку и пешком идем дальше по направлению ко второму КПП, где после предъявления журналистских удостоверений дежурный офицер, обнаружив наши фамилии в списке приглашенных, объясняет, как нам пройти в актовый зал. Когда мы наконец прибыли на место, совместная пресс-конференция главкома ЗГВ и министра обороны уже началась, но, как мы выяснили у сотрудника пресс-центра ЗГВ майора Евгения Кривошеева, свои вопросы западные и отечественные журналисты будут задавать после перерыва. У нас еще оказался в запаса своего рода "сержантский зазор", дававший время сформулировать тот единственный вопрос, который каждый из приглашенных мог задать на выбор либо Бурлакову, либо Шапошникову. После пресс-конференции министр обороны улетал в Москву прямо с мальвинкельской базы. Обдумывая свой вопрос (для себя я уже определил, что буду задавать его Шапошникову, о чем соответственно предупредил и Манхайма, на всякий случай напомнив последнему не только о субординации, но и о координации наших действий), я успел перекинуться парой фраз с майором Кривошеевым. Выяснилось, что Евгений слышал мое интервью с врио начальника ГлавПУ СА и ВМФ генералом Стефановским (последнего тогда прочили в помощники министру, но на Первом всеармейском офицерском собрании все обернулось по-иному, "не в свои сани" снова сел вездесущий полковник Столяров, оставив Стефановскому менее значимую должность помощника у Главкома РВСН Сергеева), и оно ему очень понравилось охватом злободневных тем и профессиональной постановкой вопросов. "Вы "Львовку" случайно не заканчивали?" - спросил майор Кривошеев. Я хотел было снова ляпнуть свои коронные "три класса и коридор при тюрьме", добавив к ним и "школу для слабоумных разведчиков", но вместо этого, поймав усталый взгляд майора, решил шутки отставить и только отрицательно помотал головой. "Странно..." Я, улыбнувшись, ответил, что мне тоже странно. Наверное, нужно было что-то закончить, если не Львовское политучилище, то хотя бы Военную академию Генерального штаба или Вест-Пойнт. Мы посмеялись, и Евгений протянул мне свою визитную карточку. Спустя некоторое время его перевели служить в Россию, и контакт наш оборвался. Все что осталось у меня на память от той встречи, это присланная из Вюнсдорфа видеокассета с записью пресс-конференции Бурлакова и Шапошникова.
После небольшого перерыва наконец стартовал и финальный заезд. Желающих задавать вопросы журналистов вновь собрали в актовом зале. Я не торопился лезть в первые ряды, во-первых, потому что хотел послушать, что будут спрашивать другие и как на их вопросы будет реагировать министр, а во-вторых, не хотел сразу огорошить министра этически и юридически довольно сложным вопросом. Наконец подошла и наша очередь. Услышав "Радио Свобода", и маршал и главком заулыбались, причем достаточно доброжелательно. Кстати, Евгений Иванович всегда сохранял веселое выражение лица. По-настоящему серьезным, без знакомой улыбки на лице я видел его только один раз, уже на должности секретаря Совета безопасности, незадолго до "октябрьского расстрела". Манхайму я позволил первым пролепетать что-то о российско-германских отношениях, а потом, на одном дыхании, ни разу даже не заикнувшись, попросил маршала Шапошникова дать мне четкую военно-юридическую формулировку так называемого "преступного приказа" и сказать, что он по этому поводу лично думает. (Если помните, в то время вокруг данного понятия довольно много дебатов было в отечественных СМИ.) К чести маршала, он довольно четко определил понятие "преступного приказа" как относящееся не к армии и воинским уставам, а к политическому словоблудию, добавив при этом, что для Вооруженных Сил данная концепция вообще неприемлема, так как подрывает основы единоначалия и дает возможность очень уж вольной трактовки любых приказов по нисходящей "командир - подчиненный". Было видно, что вопрос мой он нашел хоть и резковатым, но интересным, а я, в свою очередь, остался в полной мере удовлетворен услышанным от него ответом. Для нас, "свободовцев", даже было сделано исключение в виде возможности задать один дополнительный вопрос. Манхайм переключился на выясненные "немецко-русских" отношений с Шапошниковым, а я поинтересовался у главкома группы Бурлакова причинами дезертирства солдат, офицеров и прапорщиков из частей и соединений ЗГВ. Чуть позднее, уже после посещения Мальвинкеля, я даже получил "добро" Матвея Прокопьевича на интервью с заместителем военного прокурора группы войск, который довольно четко описал мне ситуацию с дезертирством в ЗГВ, не пытаясь сваливать все на чьи-то "происки" или там "классовую несознательность". Да! Проблема существует, и вызвана она различными факторами, равно как и сам общий рост преступности в группе. Один из таких факторов - немецкая марка. Войска выводятся не с казарменного положения. К политическим факторам я отнес события августа 91-го, с чем военный юрист не мог не согласиться. В свою очередь, он сказал, что объявлен месячный срок для тех, кто захочет вернуться, гарантирующий освобождение от наказания. Я согласился дать текст обращения в программе, но с определенными оговорками: никто никого агитировать за возвращение через трансляцию "Свободы" не будет. Военный прокурор согласился с тем, что вопрос возвращения - это личное дело и решение каждого из дезертиров. В общем, интервью получилось очень состоятельным по содержанию, без оголтелых нападок и ярлыков. Одним словом, мои журналистские контакты с ЗГВ становились все шире, но некоторый нежелательный перерыв в них внесло следующее событие, известную роль в котором сыграл мой давний и почти постоянный респондент Николай Столяров, к тому времени генерал и помощник министра обороны.
Это случилось в самый канун 1992 года. Сначала на радио "Свобода" (разумеется, по нелегальным каналам) пришло письмо из ЗГВ от группы офицеров-политработников и членов их семей. Я, признаться честно, отложил его в "долгий ящик", ибо "политрабочих" не особенно жаловал, соглашаясь со словами генерала армии Варенникова, что по теперешним временам "комиссарить на Руси стало проблематично", потому после "августовского путча" и полезли многие замполиты в первые ряды "ельцинских демократов". Да и те из "политруков", кто рванул за "полновесной маркой" из частей и соединений ЗГВ, были настолько, простите, "хитротрахнутыми", что ни расположения, ни уважения к себе не вызывали. Уж у этого-то "беженского контингента" какие-либо политические причины ухода отсутствовали начисто. Не так давно с одним таким как-то столкнулся. Так там на морде просто было написано, что Главвоенпрокуратура по нему не зря плачет. Но по тем временам тот случай оказался особым, с чем даже руководство Главной военной прокуратуры не могло не согласиться (встреча с Валентином Паничевым и Алексеем Смертиным у меня состоялась летом 92-го). Вскоре в январе пришло и второе письмо, а потом один из этих офицеров сумел прозвониться с частной немецкой квартиры на "Свободу" по контактному телефону, и меня соединили с ним. Тут-то все и прояснилось. Не буду даже сейчас называть его фамилию по этическим и другим соображениям, назову только звание - майор и национальность - украинец. Кстати, все остальные из этой группы, за исключением одного, оказались уроженцами Украины. Суть же проблемы состояла в следующем.
В процессе реформы ГлавПУ все замполиты должны были проходить переаттестацию на замещаемые должности воспитателей - помощников командира по работе с личным составом. Семеро упомянутых выше офицеров: в званиях от старшего лейтенанта до майора, ее (эту переаттестацию) успешно прошли. И тут неожиданно выяснилось, что на их должности из России уже направлены новые люди в званиях от капитана до полковника, а офицерам-воспитателям предложено уволиться и ехать себе служить "на ридну Украину" в тамошней "самостийной армии". Был назван и человек, непосредственно отвечавший за вышеупомянутые "ратные подвиги",- помощник Бурлакова по воспитательной работе генерал-майор Иванушкин. Из присланных же офицерами копий документов было видно, что все они дали "присягу на верность России" ("переприсяга" эта заменила советскую, и не давший ее офицер, как правило, в войсках долго не задерживался). Более того, какая, к черту, "украинская армия", если на основании юридически обоснованной и признанной правопреемности Западная группа войск стала объединением российским независимо от национальной принадлежности ее личного состава. То есть налицо была дискриминация офицеров-замполитов по национальному признаку плюс к тому желание некоторых "арбатских шаркунов" найти себе теплое и прибыльное местечко ввиду ликвидации ряда структур бывшего ГлавПУ.
Это меня и подвинуло на дальнейшие действия. Я понял, что для генерала Геннадия Стефановского данный вопрос будет звучать уже не по адресу и позвонил в Москву новоявленному "воспитателю-помощнику номер один" Николаю Столярову. Вкратце изложив суть дела и процитировав кое-что из имевшихся на руках документов, я попросил Столярова высказать свое мнение на сей счет. Столяров говорил пространно и долго, назвав учиненный в отношении офицеров-замполитов произвол "попранием основ новой российской демократии", а Западную группу войск - "реликтом застойных времен". Что ж, как говорится, из песни слова не выкинешь. Мнение "главного армейского воспитателя" я дал без каких-либо купюр, все как есть. Не знаю, что уж там подумал о товарище Столярове лично сам главком ЗГВ Бурлаков, но передача вызвала негативный резонанс у командования группы войск и особенно у генерала Иванушкина. Некоторые из этих офицеров потом ушли на Запад, а остальных вместе с семьями депортировали в бывший Союз. Куда? В Россию, на Украину? Этого я не знаю и поныне.
Так что, завершая свой рассказ о первых контактах с командованием и офицерами ЗГВ, могу еще раз повторить уже сказанное ранее: многие случаи так называемого дезертирства порождались произволом и нездоровой обстановкой стяжательства, охватившей личный состав группы. И не вина в том Бурлакова. Кстати, я до сих пор убежден, что он был честным человеком, а все то, что приписывали главкому журналисты и "слева" и "справа", в реальности не стоило и выеденного яйца. Другое дело: почему на все обвинения в свой адрес он отвечал молчанием и нежеланием защищаться? Наверное, таков был приказ свыше. А что касается самой Западной группы войск, то выводить ее, если уж принято такое решение, следовало только с казарменного положения и в сжатые сроки (все равно ведь в большинстве своем бросали офицеров и солдат в "медвежьи" необжитые углы, вопреки лживым посулам об их обустройстве на немецкие марки), а не так, чтобы в конечном итоге и морально и физически развалить и уничтожить самое крупное по численности и самое боеспособное соединение Вооруженных Сил СССР. Видимо, и тут сработал приказ. Интересно вот только чей?
С Матвеем Бурлаковым я вновь увижусь на окончательном этапе вывода ЗГВ. На тех самых памятных торжествах в Берлине, где немцы побыстрее выпихнули из бывшей ГДР "оккупантов" - последнюю нашу мотострелковую бригаду, от души посмеялись над президентом-алкашом и его "калинкой-малинкой", а затем торжественно проводили своих "освободителей" из числа трех оставшихся "держав-победительниц".
КОМАНДИРОВКА В МОСКВУ
После окончания пресс-конференции в Мальвинкеле я все же успел обратиться к спешно уходившему министру обороны Шапошникову с вопросом о возможности поработать в России - создать цикл радиопередач о Вооруженных Силах. Ответ маршала был краток: "Выходите на моего пресс-секретаря генерала Манилова, обсудите этот вопрос с ним и приезжайте". Это по возвращении в Мюнхен я почти что сразу и сделал. Позвонил Валерию Леонидовичу по телефону, сослался на разговор с Евгением Ивановичем и объяснил, что я задумал и что, собственно говоря, хочу. Мне было рекомендовано подать письменную заявку по факсу и соответственно указать в ней, с кем из числа руководителей министерства, аппаратов и штабов я хотел бы провести беседы. Также было рекомендовано приготовить вопросы и тоже либо отправить их по факсу, либо привезти с собой. Прикинув объем предстоящей работы, я, не медля ни дня, к ней тут же и приступил, учитывая в первую очередь то обстоятельство, что вопросы военным профессионалам требовали и моего профессионального подхода к той или иной теме. Работенка выпала не из легких, но за пару месяцев я с ней все же справился. То есть к середине апреля 92-го я был уже практически "боеготов". Само собой разумеется, отправил я и факс, на который был получен ответ, что Управление информации Министерства обороны готово оказать мне содействие в данной работе. В моем списке кандидатов на интервью числились более двадцати высокопоставленных военных. К слову сказать, решив не ограничиваться одними Вооруженными Силами, аналогичную просьбу я отправил факсом в Министерство безопасности и в Службу внешней разведки России. Оттуда, правда, письменных подтверждений я не получил, так что фактически располагал лишь приглашением Минобороны, дававшем мне возможность пойти в Генеральное консульство, к тому времени из советского ставшее уже российским, и попросить въездную визу.
Прежде всего надо было заполнить визовую анкету, что я и сделал. Далее возник вопрос с гражданством СССР. Долгих девять лет я не мог получить ни подтверждения, ни опровержения по поводу моего статуса гражданина СССР, хотя обращался по этому вопросу неоднократно. И вот в самый канун "августовского недоворота" Генконсульство Советского Союза меня "обрадовало", прислав по почте сообщение о том, что гражданином СССР я больше не являюсь. Почему в канун "путча"? До сих пор не знаю. Ехать на Конгресс так называемых соотечественников и размахивать "демократической виолончелью", то есть, простите, автоматом Калашникова, я не собирался. В общем, собрав все необходимые для получения въездной визы "малявы" и "ксивы", я ранним апрельским утром отправился в Генконсульство России. Мидовский чиновник рассматривал факс на бланке Министерства обороны как рассматривают опасную и смертельно ядовитую змею. Примерно так же он потом посмотрел и на меня, спросив при этом, как я оказался в Германии, где мой советский паспорт, что я делаю на радио "Свобода", зачем я записал в визовую анкету Ленинград (такого города больше не существует) и при чем тут Министерство обороны РФ. На эту длинную вопросительную тираду я посоветовал поискать ответы в моей анкете, а причастность Министерства обороны к данной акции выяснить непосредственно в аппарате министра. В общем, по первому разу визу в Россию мне не дали. Пришлось еще раз звонить в Москву, заполнять по новой анкету, старательно выводя "Санкт-Петербург", и снова топать в Генконсульство. На этот раз обошлось без намеков на серпентарий. Въездную визу мне выдали сроком на два месяца.
Теперь вопрос встал о командировке. Командировку в Россию на месяц от начальства я получил без проблем, а остальное урвал от своего отпуска. А кроме всего прочего, необходимо было оставить и с десяток выпусков программы "Сигнал", дабы не создавать пробелов в эфире, с чем я и справился уже где-то к началу мая (в дальнейшем перед каждой командировкой в Россию это у меня вошло в обязательную практику). Вот тут-то и случился казус. Из-за предстоящего собственного дня рождения я как-то пропустил, что двумя днями ранее, 7 мая, состоялось рождение российских Вооруженных Сил. Министром обороны России стал генерал-афганец Павел Грачев, которому я как-то напоминал в одной из радиопередач, что не он, а дядя Вася Маргелов является создателем современных ВДВ (это-то я знал еще с детства - у меня дядя в конце 50-х служил срочную в Витебской 103-й), а приглашавшей меня стороне - маршалу авиации Шапошникову предложили переехать в бывший штаб Варшавского Договора на Ленинградском проспекте - возглавить командование Объединенными Вооруженными Силами СНГ, которых нет и никогда не было.
Что-либо менять уже было поздно, но на всякий случай я еще раз прозвонил кабинет генерала Манилова. Тот заверил меня, что данные административно-кадровые перестановки существенного влияния на мою работу не окажут. Окрыленный этими словами, я пошел заказывать у администрации радио "Свобода" билет на московский рейс американской авиакомпании "Дельта", летающей из Франкфурта-на-Майне, и 22 мая 1992 года, после почти 10-летней разлуки, ступил наконец на российскую землю.
МОСКВА: ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Перед тем как отправиться в аэропорт, я, конечно, созвонился с Москвой и попросил Володю Пластуна решить несколько организационных вопросов. То есть обеспечить меня надежной крышей над головой на период проживания в столице и не менее надежными "колесами". С Минобороны о такого рода сервисе договоренности не было, а в московское бюро "Свободы" я решил не обращаться, исходя из своего долголетнего опыта, гласившего, что "обещанного три года ждут", а на РС так все и четыре. Владимир Никитович не велел беспокоиться - в "Шереметьево-2" встречать столь долгожданного гостя он прибудет лично. Попросил только захватить кое-что из англоязычных материалов по афганской войне. И наконец ранним майским утром я нарисовался в Мюнхенском аэропорту. Почти часовой перелет до Франкфурта я проспал, а там был просто убит тем, сколько мне тащиться пешком до этой самой гребаной "Дельты". В голове мелькнула мысль о том, что лучше было бы полететь беспересадочной немецкой "Люфтганзой", но потом я вспомнил, что "щедрый дядюшка Сэм" оплачивает билет только на собственных авиалиниях, так что услуги других авиакомпаний пришлось бы оплачивать из своего кармана. Впоследствии я привык летать с пересадками, обнаружив в этом не только минусы, но и определенные плюсы. В тех, конечно, случаях, когда не надо было просиживать в ожидании самолета часами, иначе я так надирался, что меня не хотели запускать в салон.
Мысли в голове роились самые разные. Все-таки я отсутствовал дома почти десять лет. Улетал-то при советской власти, а прилетаю вообще неизвестно при какой, туманно называемой за неимением лучшего "свободным рынком и дерьмократией". В общем, взгромоздившись на борт "Боинга-737", я занял свое "коронное" место для курящих в хвосте (хотя согласно билету мог рассчитывать на лучший прием в бизнес-классе) и начал присматриваться к обстановке. Самолет был, что и говорить, "битком": американские туристы всех мастей, кучка каких-то проповедников-сектантов, воспользовавшихся счастливым случаем "поохмурять" православный люд, да несколько немецких то ли туристов, то ли бизнесменов, летевших с таким выражением лиц, словно они уже ждали, что после приземления в "вильде Руссланд" их всех немедля пустят на корм белым медведям. Разительный, кстати, контраст с оживленными и веселыми американцами-"отморозками".
Борт вскоре вышел на взлетную. Я быстро достал припасенный заранее "сопливчик", чтобы успеть принять сто граммчиков "за отрыв носового колеса", и спустя несколько минут уже был в воздухе - курсом на Россию. Полетное время составляло по расписанию почти три часа, и, решив немного убить его (спать уже не хотелось), я еще раз занялся перепроверкой вопросов моим будущим "звездно-лампасным" респондентам. Через некоторое время стюардессы начали развозить по салону еду и напитки. Есть не хотелось, а вот вопрос напитков меня весьма заинтересовал. Выяснилось, что спиртное на борту никак не лимитировано, и мои так называемые сто грамм превратились в целый литр первоклассного скотча. Потом я даже полюбил авиакомпанию "Дельта", и не в последнюю очередь именно за этот вид сервиса. Остальные авиакомпании, особенно немецкие, очень уж жались насчет спиртного, приходилось расходовать свой НЗ. Каждый раз встречая меня потом в "Шереметьеве-2", братан, Игорь Морозов, не забывал спросить, на сколько литров скотча я нанес ущерб бюджету "дяди Сэма". Но не буду здесь слишком уж уподобляться моему старому знакомому, покойному ныне писателю Веничке Ерофеееву. Пишу ведь не "Москва - Петушки", а "Мюнхен - Москва"...
Наконец самолет тяжело плюхнулся на шереметьевскую посадочную полосу и, трясясь на "родных ухабах", подрулил поближе к аэровокзалу. На борт зашел пограничник, равнодушно оглядел салон, после чего автобус доставил пассажиров "Боинга" в комплекс здания для прохождения паспортного и таможенного контроля. Подошла и моя очередь. Старший прапорщик за стеклянным окошком долго разглядывал мой паспорт, затем меня, потом снова паспорт, потом визу, потом недоуменно снова меня, и, наконец, что-то на дисплее своего компьютера. Не приняв никакого решения и не задав ни одного вопроса, по селектору он вызвал старшего смены. Им оказался майор. Вдвоем они еще раз повторили упомянутую уже процедуру, а затем майор спросил меня, кто и где выдал мне сей документ и на каком основании. Начиная заметно нервничать, я ответил, что там и так все по-немецки и по-русски понятно написано, но если нужно, я повторю. Майор и после этого не понял, какие у меня дела в Министерстве обороны, однако уточнять больше не стал. В конце концов после тридцатиминутной заминки штамп в визу все же был поставлен. Мне разрешили пройти.
На таможне я уверенно направился к "зеленому" коридору". Совсем юный страж "свободного экономического пространства", узрев меня с объемистым "сидором", тут же спросил: "Валюта есть?" Я ткнул пальцем в нужную графу декларации. Тот оживился: "Покажите!" Я достал несколько долларовых "косарей" (всей налички было порядка шести "кусков") и показал ему, добавив, что все остальные "хрусты" точно такие же. "Покажите все!" Мне вполне хватило до этого "содержательной беседы" с пограничниками, поэтому я, уже по-настоящему выходя из себя, сказал, что все остальное предъявлю в присутствии начальника таможни "Шереметьево-2", назвав имя, фамилию, отчество, а также номера служебного и домашнего телефонов данного лица. Услышав это, другой таможенник, видимо, поумнее или поопытнее первого, велел мне побыстрее проходить и не блокировать "зеленый коридор". Надо сказать, что во все мои последующие командировки в Россию погранконтроль и таможню я проходил гладко и без заминки, порой даже через дипкоридор.
Я выплеснулся в зал ожидания. Со всех сторон сразу понеслись заманчивые предложения с кавказским акцентом: "Бырат, Масква дэшэво давэзу!", "Дарагой, далэко эхат, тачка нужин?" Никак не реагируя на весь этот навязчивый извозный сервис либо же огрызаясь на далеко не литературном английском, я прошел в глубь зала и, конечно, того, кто должен был меня встречать, не увидел. Ведь в лицо-то мы, получается, друг друга и не знаем. "Все, картина Репина "Приплыли"... Я в запарке фрайернулся настолько, что забыл обменяться "особыми приметами",- мелькнула запоздалая трезвая мысль (сказал, правда, про наколки на левой руке, да вот только в России это не такая уж и особая примета). "Ладно,- подумал я чуть погодя и не особенно впадая в панику,- можно еще позвонить в бюро РС, или на худой конец (вот только чей?) воспользоваться "кавказским извозом". Еще раз пристально присмотревшись к наводняющей "Шереметьево-2" публике, я увидел слегка рыжеватого, уже начинающего заметно лысеть человека среднего роста, в остальном ничем особым не примечательного. Человек этот тоже пристально оглядывал зал. "Может, это и есть Володя Пластун,- прикинул я,- тем более что и стоит он возле окошка, где по внутренней трансляции дают объявления для прибывающих. А, была не была, спрошу!"
Я подошел к нему:
- Владимир Никитич?
- Да, а вы Валерий? Ну именно таким я вас себе и представлял.
Володя сказал мне, что несколько раз просил объявить для меня место своего нахождения. Я, в свою очередь, объяснил причину почти часовой задержки.
- Все ясно,- сказал Владимир Никитич,- твою фамилию, видимо, не успели убрать из "черного списка", поэтому и вышла некоторая неразбериха.
Мы вышли из здания аэропорта и после представления меня человеку за рулем (впоследствии один из постоянных московских авторов "Сигнала", подполковник запаса Михаил Елистратов) и еще одному пассажиру в салоне "Жигулей" (хозяину квартиры на Ленинском проспекте, где мне предстояло жить) поехали в направлении Москвы. "Шестерка" принадлежала Володе. "Это,сказал мне Пластун,- единственное, что я приобрел за несколько лет службы "за речкой".
Чуть отъехав от Шереметьева, остановились. Володя достал бутылку коньяка, стаканы и плеснул на троих помалу. "За встречу на родной земле!" Мы выпили, и тут я как то сразу почувствовал, что впредь никогда не буду испытывать "жажду" в России. Забота была одна - только бы не спиться. Но этого, слава богу, не случилось. Как правильно заметил Владимир Никитич, а до него и Веничка Ерофеев, русский человек должен знать, когда выпивает: "с кем, где, когда, что и сколько". По второй накатили за знакомство. На "третий", выйдя из машины, по традиции выпили молча и стоя.
ПО СТРАНИЦАМ ПРОГРАММЫ "СИГНАЛ"
О своем заочном знакомстве с Владимиром Никитичем я рассказал в предыдущей главе книги. Теперь же хочу дать несколько фактов из биографии этого человека. По профессии Володя ученый-востоковед. Более 12 лет он провел на Востоке - в Иране, в Индии и в Афганистане. Имел ли он отношение к советской разведке? Имел, числился в действующем резерве ПГУ КГБ. Но на все вопросы неизменно отвечал, что к данной организации он никакого отношения не имеет, а вся его действительная военная служба сводилась к срочной на флоте. Преподавал одно время язык фарси в Высшей школе КГБ. "Может, за это и присвоили генерал-лейтенанта?" - иногда как бы невзначай проговаривался Володя. (Хотя некоторые знакомые офицеры КГБ, заслышав про пластуноское "генеральство", скептически усмехались.) Но как бы там ни было, а на момент известной операции "Шторм 333", поменявшей в декабре 79-го власть в Афганистане, Владимир Пластун был 2-м секретарем советского посольства в Кабуле. Потом он не единожды возвращался в Афган под "крышей" армейского ГлавПУ или с удостоверением спецкорреспондента "Правды" в кармане, уже после вывода наших войск. Его блестящие материалы по афганской войне и по таджикско-афганскому узлу новейшего времени, я думаю, запомнились многим. Удивил он меня и обилием афганских орденов и медалей, при почти что полном отсутствии наград советских. (Я насчитал их 17.) А более всего - своим отношением к афганцам. Владимир Никитович никогда не считал наше присутствие в Афганистане "ошибкой". В его понимании "ошибка" была не в желании оказать военную помощь соседней с нами стране и ее народу, а в том, как эта помощь была осуществлена. В конечном итоге, волей наших нерадивых политиков, мы их предали, бросили на произвол судьбы. Не раз я слышал от него эту фразу, с которой трудно было не согласиться.
Несмотря на свое высокое положение в советском прошлом, Владимир Никитович жил очень скромно. Главной ценностью в жизни он считал и считает книги и свою научную работу (научное наследие Владимира Пластуна поистине огромно, но издание его трудов по исламскому Востоку также требует и немалых денежных средств, хотя книгу о Наджибулле он все же смог издать в соавторстве с Владимиром Андриановым.)
Последний раз мы очно виделись осенью 98-го, а в 2000 году Владимир Пластун перебрался жить в Новосибирск, где получил место в Институте истории и этнографии. Мы время от времени созваниваемся и переписываемся, обмениваемся информацией, вспоминаем о прошлом. Владимир Никитович был и навсегда останется в моей жизни тем человеком, который оказал существенное влияние на развитие моего нынешнего отношения к прошлому и настоящему Афганистана. Я многому у него научился и считаю за честь назвать себя его учеником. (Чуть не сказал "студентом". На фарси - это "талиб".)
Володя познакомил меня со многими замечательными людьми из своего окружения. Об одном из них, генерале КГБ Викторе Спольникове, он и рассказывает.
Владимир Пластун
Жизнь и смерть генерала Виктора Спольникова
"Смерть разведчика" - так была озаглавлена крохотная заметка, скорее даже некролог, опубликованный в одной из московских газет и посвященный генерал-майору Виктору Спольникову. Я хорошо его знал. Мы с Виктором Николаевичем работали в одни и те же годы в Иране и в Афганистане. Я никакого отношения к разведке не имел и не имею, за исключением нескольких лет преподавания на полставки в Высшей школе КГБ в области подготовки оперативных кадров для работы в Афганистане в восьмидесятые годы. Даже я тогда не знал, что Виктор Спольников - разведчик.
Обаятельный и довольно общительный человек. И в то же время, как это ни парадоксально, сдержанный и замкнутый. С ним можно было посидеть, поговорить по душам и выпить, причем немало, но он всегда оставался трезвым, оставался разведчиком. Не киношным, а настоящим.
В феврале 1994 года я был в Тегеране на научном семинаре по приглашению иранского правительства. В перерывах между заседаниями бродил по знакомому городу и совершенно случайно встретился с полицейским на углу улиц Фирдоуси и Надыри. Он, довольно пожилой человек, остался служить новому исламскому режиму, но помнит старые монархические времена. И что странно, помнит случай совершенно невероятнейший, когда кто-то из советских разорвал на себе рубаху и кинулся в подъезд дома именно на этом углу.
Было это в середине шестидесятых годов. Виктор Спольников, к тому времени прочно сидел под "крышей" нашего посольства в Тегеране. Надо было из этого дома, вернее из квартиры, вынести документы и микропленки одного из работавших на комитет иранских генералов в отставке. Дом был уже окружен "саваковцами" - агентами шахской тайной полиции. Вроде бы все выглядело безнадежным. Вышколенные инструкторами ЦРУ США, агенты САВАК были неплохими специалистами, однако Спольников тоже знал свое дело. Как рассказал мне тот полицейский и как впоследствии подтвердили товарищи Спольникова по работе, он пошел по-русски, на "ура". Подойдя к подъезду дома, где, забаррикадировавшись в ожидании неминуемого ареста, сидел тот самый генерал, Виктор рванул на себе рубашку до пупа и ринулся по лестнице в его квартиру. Саваковцы опешили. Предпринять они ничего не успели. Зато Виктор успел сделать все, что нужно: документы и микропленки вынес, передал тут же одному из своих и, прикидываясь пьяным, объяснил саваковцам, что приходил к знакомому, но попал не туда. Одна деталь: почему саваковцы были так ошеломлены? Дело в том, что Виктор Спольников был татуирован по всем правилам нашего послевоенного времени. На груди от одного плеча до другого - изображение орла с распростертыми крыльями и с грудастой обнаженной женщиной в когтях. Именно это на время и ошеломило агентов САВАК, когда он обнажил свой мощный торс.
Вообще Виктор Спольников был человеком очень неординарным, сообразительным, аналитически воспринимавшим любую ситуацию. А именно анализ и является краеугольным камнем в работе разведчика-профессионала. Далее, став начальником представительства КГБ в Афганистане, то есть попросту резидентом в данной стране, а до этого пройдя через Ирак, Ливан, Египет, Мексику и Соединенные Штаты, он как специалист по исламскому Востоку сосредоточился на Кабуле. Ох, трудные были для него, как и для всех нас, служивших и работавших там, эти времена! Помню, как, возглавляя резидентуру в Кабуле, он отстаивал идею координации действий представителей советских силовых министерств в Афганистане. Причина? Вот только один пример: генерал из Министерства обороны, предположим, называет в рапортах в Москву количество вооруженных формирований афганских моджахедов что-то около пятисот, МВД - восемьсот, МИД - одну тысячу, а КГБ - тысячу пятьсот. Кто из них прав? Убежден, что КГБ. Почему? Министерство обороны было просто зациклено на снижении цифр, поскольку из Москвы немедленно спросят: "А на кой хрен мы держим этот ограниченный контингент, если количество вооруженных формирований с каждым годом не уменьшается, а увеличивается?" Следовательно, нужно подать на начальственный стол угодную для него цифру. То же самое с МИД и МВД. Виктор Спольников предлагал на тот момент, чтобы все ведомства и службы согласовывали (не для доклада в Москву, а для общего дела) конкретные факты и отсылали информацию от имени всех ведомств, а не от каждого по отдельности. Приняли вроде бы это предложение Спольникова. Но, как говорится в одном из наших старых детских фильмов, "нормальные герои всегда идут в обход". И шли, официально подписывая совместную сводку, а в обход отправляя другие, оправдывающие себя данные. Частенько ко мне в Министерстве обороны тогдашней Демократической Республики Афганистан прибегал майор и спрашивал (в третий раз я был в Афганистане под "крышей" ГлавПУ, в качестве эксперта Главного Политического Управления Вооруженных Сил Республики Афганистан): а что эти доложили наверх? Чтобы, не дай бог, самому не ошибиться. Мы со Спольниковым прекрасно понимали причину этих межведомственных противоречий и в числе немногих с самого начала были категорически против афганской авантюры в том ее виде, в котором она и вошла в историю.
И вот морозной зимой 1994 года мы похоронили генерал-майора Виктора Николаевича Спольникова. Тяжко было. Водка - и та не помогала. На похороны прибыл лично даже Евгений Примаков, директор Службы внешней разведки, и многие, очень многие коллеги Спольникова. Виктор, мужественный человек, покончил с собой - застрелился, чтобы в нынешние трудные времена не быть обузой, как он считал, для жены и детей. Рак - страшная болезнь, но все-таки его доконало и другое. Его книги, опубликованные после того, как он ушел в запас, говорят сами за себя. Кстати, в моей библиотеке есть несколько справочников по КГБ, изданных на Западе. Фамилия Спольникова в них не значится. Он был и навсегда остался советским разведчиком-профессионалом.
Глава 6
МОСКВА 92-го:
КОРРЕСПОНДЕНТСКИЕ БУДНИ
ЛИХА БЕДА НАЧАЛО
Утром следующего послеприлетного дня (это, как сейчас помню, был понедельник), проинструктировав секретаршу Люду, как и что отвечать на телефонные звонки, и невзирая на мое средней тяжести похмелье, мы с Михаилом Елистратовым отправились в вотчину МО РФ на Новом Арбате. Необходимо было представиться сотрудникам оборонного ведомства, ибо от этого напрямую зависел и вопрос моей дальнейшей работы в российских военных структурах. По дороге Миша осторожно расспрашивал по поводу моей работы и специфического моего интереса к вопросам обороны и безопасности. По профессиональной постановке вопросов я быстро понял, что имею дело с офицером, в чем Миша несколько не то что неохотно, а скорее осторожно признался. Я, в свою очередь, спросил Елистратова, как он в дальнейшем смотрит на сотрудничество с РС в рамках программы "Сигнал". Миша пообещал над этим подумать. В целом же он как-то сразу расположил к себе своим неистощимым юмором и довольно трезвым аналитическим взглядом на внезапно свалившиеся на головы россиян "рынок и демократию". Так за разговорами мы и добрались до небольшого переулка, расположенного в максимальной близости от белой громады здания МО.
Миша остался ждать в машине, а я пошел в бюро пропусков позвонить по имевшемуся в моем распоряжении дежурному телефонному номеру. Встречать меня вышли сразу двое старших офицеров Управления информации - полковник Владимир Никаноров и подполковник Владимир Уватенко. В виду того, что пропуск в само здание МО выписать не представлялось возможным (как всегда не было на месте нужного начальника), российские офицеры предложили мне переговорить в здании напротив, принадлежавшем 10-му управлению Генштаба (это единственное из "открытых" подразделений ГРУ). Ознакомив их с моими заявками и отдав копии вопросов представителям высшего военного командования, я спросил, на какой объем от всего этого я мог бы реально рассчитывать. Вместо ответа Никаноров зачем-то поинтересовался моим статусом в административной "табели о рангах" радио "Свобода". Я объяснил. Видимо, решив после этого, что и в "звании" и "по должности" мы равны, он, сославшись на занятость, неожиданно куда-то заторопился, оставив мне в помощники только Уватенко, оказавшегося очень способным и умным офицерам, без содействия которого, я просто никогда бы не выполнил даже половину намеченного объема работы.
Оставшись вдвоем с Владимиром, мы более плотно приступили к делу. Уватенко сказал, что Управление информации МО РФ, по всей видимости, считает возможным выполнить следующие мои заявки: главком ВМФ, адмирал флота Владимир Чернавин, командующий ВДВ генерал-полковник Евгений Подколзин, начальник Академии ГШ генерал-полковник Игорь Родионов, начальник Высшего общевойскового военного училища имени Верховного Совета Российской Федерации генерал-лейтенант Александр Носков, Главный военный прокурор генерал-майор юстиции Валентин Паничев и некоторые другие. Командующий войсками ЛенВО генерал-полковник Сергей Селезнев пока под вопросом, как и командующий войсками МВО. Под таким же вопросом замминистра обороны, генерал-полковник Валерий Миронов (он в Риге, сдает округ), другого заместителя министра, генерал-полковника Бориса Громова, тоже нет в Москве. Насчет руководства ГРУ, как и всего Генштаба в целом, нет никакой информации. Владимир пообещал, что со своей стороны приложит все усилия, чтобы мои интервью с вышеназванными людьми состоялись, но попросил также понять и его руководство, которое впервые столкнулось с вопросом работы представителя такой организации, как радио "Свобода", в российских военных структурах. Я вяло кивнул головой, это-то мне было понятно лучше всего.
Тем временем Уватенко обратился к вопросу ШОВСа, сказав что с его руководством все вопросы улажены, но вначале мне необходимо встретиться и переговорить с генералом Маниловым. Я выразил немедленное желание ехать на Ленинградский, чтобы иметь уже хоть какую-то конкретику в работе. Мы вышли из здания УВС МО и по дороге к машине мой сопровождающий внезапно спросил относительно того, не хочу ли я взять интервью у генерала армии Михаила Моисеева.
- А это возможно? - Я посмотрел на Уватенко несколько недоверчиво.
- Отчего же нет, я летал с ним несколько раз в войска. Умный и способный военачальник. Я позвоню ему. Уверен, он согласится. Здесь никакого специального разрешения не надо, из-за августа Моисеев теперь не у дел, а побеседовать можно будет в том же здании Управления внешних сношений,- сказал Владимир.
Я мог только мечтать о такой удаче - интервью с вторым человеком в Вооруженных Силах СССР времен так называемого путча. И поэтому, в свою очередь, поведал Владимиру о своем августовском радиоматериале по поводу назначения и снятия Моисеева с должности и о том, какую реакцию этот материал вызвал у моего начальства.
- Вы расскажите об этом Михаилу Алексеевичу лично при встрече,посоветовал Уватенко
Мы добрались до переулка. Я представил подполковника Уватенко Мише и попрощался с ним, договорившись, что относительно первых интервью он поставит меня в известность по телефону. Миша Елистратов, с военной смекалкой нарушая правила уличного движения в дорожной зоне Минобороны, снова вырулил на Калининский, а с него уже начал выдвигаться на Ленинградку. Москву я тогда, конечно, знал хуже некуда, поэтому не только глазел по сторонам (в поле зрения то и дело попадали повылезавшие, как поганые грибы после дождя, разноцветные и разномастные "комки", донельзя изуродовавшие вид столицы), но и старался запомнить маршрут следования.
В Главном Командовании ОВС все повторилось заново с той только разницей, что пропуск был выписан очень быстро, за мной пришел офицер пресс-центра, и через несколько минут я уже сидел в кабинете полковника Серафима Юшкова - начальника этой информационной структуры Штаба ОВС СНГ. Мы представились друг другу, и за чашкой кофе я быстро ознакомил Юшкова с моими заявками - главком маршал авиации Евгений Шапошников, начальник штаба генерал-полковник Виктор Самсонов, заместитель главкома генерал-полковник Борис Пьянков, секретарь Совета министров обороны СНГ генерал-лейтенант Леонид Ивашов и, разумеется, сам генерал-лейтенант Валерий Манилов начальник управления информации и пресс-секретарь Главкома. Спросил я и о военном юристе при координаторе по делам СНГ. Оказалось, что интервьюировать генерал-майора Василия Волкова нужно ехать в Белоруссию, в Минск. Ну что ж, коли так, то заодно навещу родителей и сестру. По заявке на ШОВС Серафим сразу сказал, что реально и выполнимо все, кроме генерала Самсонова, и назвал вместо начштаба кандидатуру его заместителя генерал-майора Виктора Селуянова. С Самсоновым же предложил подождать до следующего раза. Слишком свежи еще были в памяти последнего нападки на него Собчака в связи с августовскими событиями 91-го года, чтобы снова подставляться под "журналистские залпы".
На том и порешили.
Вскоре освободился генерал Манилов, и меня пригласили к нему в кабинет. С Валерием Леонидовичем мы не раз уже беседовали по телефону, теперь представилась возможность и очного знакомства. Манилов уделил мне немного времени (в приемной ожидали еще несколько посетителей). Я рассказал ему о себе, о своей работе на радио "Свобода", а заодно достаточно откровенно обрисовал и свои взгляды как на нынешнюю российскую действительность, так и на положение с Вооруженными Силами бывшего СССР и обороноспособностью России. Валерий Леонидович правильно оценил мою позицию, что положило начало нашему весьма плодотворному сотрудничеству. Я же был рад тому, что нашел понимание у человека, которого считал и считаю одним из самых умных военных политиков России. Впоследствии мы встречались и беседовали в каждую мою командировку и в ШОВСе, и в Совете безопасности России. Сейчас генерал-полковник Валерий Манилов - первый заместитель председателя Комитета по обороне Совета Федерации.
В ШОВСе мне также пообещали дать знать по телефону, когда приезжать и кого интервьюировать. Я взял у полковника Юшкова номер его служебного телефона и отправился в обратный путь к КПП.
БЫВШИЙ КГБ: ЛУБЯНСКАЯ ПЛОЩАДЬ
И КОЛПАЧНЫЙ ПЕРЕУЛОК
На следующий день почти что с самого утра мы с Мишей заехали в Московское бюро РС на улице Чехова. Необходимо было позвонить Володе Пластуну, а также сделать еще ряд звонков, в частности одному из моих авторов - Андрею Шарому. С ним предстояло обсудить цикл радиоматериалов по европейской безопасности. С Андреем мы познакомились в Мюнхене, когда он был у нас на пробной стажировке. Приметив довольно способного журналиста-международника (за плечами у Шарого был МГИМО), я предложил ему писать для "Сигнала", тем более что буквально выпиравший изо всех щелей и плинтусов Московского бюро некий Марк Дейч ставил ему палки в колеса. Я созвонился по телефону с Пластуном и уточнил нашу диспозицию на вечер. Надо же было все-таки посидеть как следует, выпить за встречу. Потом - звонок в пресс-бюро СВР России полковнику Юрию Кобаладзе. Там моего звонка уже ожидали. Мы договорились о времени и месте встречи. Юрий Георгиевич назвал адрес. Я, конечно, не дурак и соображал, что это будет не Ясенево, но побегать-поискать маленький Колпачный переулок в Китай-городе все же пришлось. (В 1998-м, по старой привычке, остановил краусовский "мерин" напротив знакомого особняка в Колпачном переулке , но увы... Пресс-бюро СВР по этому адресу больше не значилось. Набрал номер по "мобильнику" телефоны тоже не отвечали. Значит, переехали. Куда? Потом от знакомых узнал, что и сам "Коба" из СВР ушел работать на телевидение.)
В Центре общественных связей (ЦОС) Министерства безопасности России трубку снял сам Александр Иванович Гуров, предложивший приехать хоть завтра, предварительно уточнив у секретарши наличие его, Гурова, на месте. Так что первые интервью в Москве я сделал не в военных структурах, а в структурах бывшего КГБ, который по мере знакомства с его сотрудниками перестал казаться "страшным" и превратился чуть ли не в "родной дом". Вечером того же дня мы с Елистратовым поехали в Отрадное к Володе Пластуну. Он жил тогда там, только лишь в 94-м снова перебравшись на Остоженку в свою старую квартиру, ставшую тем временем почему-то коммунальной - туда заселилась семья так называемых беженцев из Азербайджана.
С Володей мы говорили долго, да и выпили тоже немало. Все-таки несколько лет телефонного знакомства породили массу вопросов, которые нужно было решить в личном разговоре, в том числе и вопрос его дальнейшего сотрудничества с программой "Сигнал". Наконец пришли к решению, что за ним останется Афганистан, отношения России с приграничным ей исламским Востоком, а также вопросы внешней разведки (Пластун долгое время проработал бок о бок с Евгением Примаковым в Институте востоковедения и хорошо знал и знает этого человека). По последнему пункту Владимир Никитович согласился с известной уже оговоркой, что к данному виду деятельности он отношения не имеет. Хотя впоследствии писал о разведке сугубо профессионально. Володя также договорился и о моих встречах с участниками афганской войны и, соответственно, с представителями различных ветеранских организаций (назову в их числе Руслана Аушева и Александра Котенева). Кроме этого, он обещал помочь мне разыскать в Москве Игоря Морозова (мы увидимся с Игорем только летом следующего, 93-го), а также пригласил на встречу "мошаверов" советников из состава 40-й армии, которая должна была состоятся 25 мая.
Чуть забегая вперед, скажу, что Андрей Шарый, хорошо знавший помощника вице-президента Федорова, взял на себя проработку вопроса о возможности встречи со вторым лицом Российского государства. К сожалению, во время второй командировки в ноябре - декабре 92-го ничего из этого не получилось. В Кремле меня принял только Федоров, ответив на все интересующие вопросы. Забавно, но через Спасские ворота охрана наотрез отказались пропустить меня в Кремль как иностранца. Пришлось Федорову чуть ли не лично сопровождать меня в офис Руцкого, но, как я говорил, наша встреча не состоялась. Не будет же он ожидать вечно, вице-президент все-таки. С Александром Владимировичем мы встретимся у него дома летом 94-го уже после роковых октябрьских событий 93-го. Но об этом речь еще впереди. Я же не буду впредь утомлять читателей перечислением моих каждодневных московских встреч и маршрутов, а остановлюсь только на некоторых самых красочных, на мой взгляд, эпизодах.
Коль уж руководством МБ в лице Баранникова дано было "добро" на мою встречу с Александром Гуровым в стенах его лубянского кабинета, то надо ехать. Тем более что увидеть его воочию мне и самому очень хотелось. Никакой телефонный разговор никогда не даст полного представления о человеке. И вот назавтра я "обрадовал" Мишу Елистратова новым маршрутом. В свою очередь, Миша как-то странно на меня посмотрел, но вслух ничего не сказал. Спустя некоторое время, раскрутив замысловатое кольцо вокруг облысевшей клумбы Железного Феликса, мы в конце концов подъехали прямо к второму подъезду под литерой "А". Не успел я выйти из машины, как тут же к нам, размахивая жезлом, подскочил постовой милиционер: "Остановка не положена!" - "А где положена?" Тот неопределенно махнул жезлом за угол. В конце концов, еще немного поколесив вокруг, мы припарковались за "тем самым углом", как оказалось, на ведомственной автостоянке. Часы показывали 14.13 - почти исчерпанный "сержантский зазор". Я сказал Мише, что вернусь максимум через час-полтора, и тот, многозначительно вздохнув, остался кемарить в машине.
В вестибюле подъезда меня встретил дежурный наряд из двух прапорщиков. Сверившись с моими удостоверениями и проверив, что мне действительно назначено, они предложили пройти к лифту и подняться на четвертый этаж. Кнопки лифта почему-то не были помечены цифрами.
- А какую кнопку нажимать? - спросил я.- Не ровен час, заблужусь еще.
- Единственную действующую, остальные заблокированы,- сказали в ответ.
- Понятно.
Наконец я в кабинете у Гурова. Поздоровались, сели к столу. Александр Иванович попросил секретаршу Лену принести чай и кофе. Я начал было настраивать аппаратуру, но генерал остановил меня: "Давай сначала так поговорим". Говорили долго. Гуров рассказывал о том состоянии, в котором после развала союзных силовых структур оказалась безопасность России. Об отсутствии концепции национальной безопасности, без которой невозможно свести к единому знаменателю законы и нормативные акты силовых ведомств. Для примера он назвал недавно принятый парламентом и утвержденный президентом "Закон об оперативно-розыскной деятельности". Об угрозах, которые несут государству в условиях беззакония и бесконтрольности, а главное, бессилия власти организованная преступность и коррупция. О терроризме и о многом другом. Я то и дело порывался включить магнитофон, но Александр Иванович тут же меня осаживал. Наконец он сам задал мне несколько вопросов о моей предыдущей жизни в СССР, о том, что толкнуло меня уехать на Запад, как я оказался на радио "Свобода", а также по поводу моего интереса к вопросам обороны и безопасности. В числе прочих был и вопрос, как я теперь отношусь к КГБ.
Я ответил, что за вычетом 5-го Главного управления нормально и что согласен с тем, что то, как поступили с госбезопасностью СССР, было просто очередной "демократической" глупостью, если не чьим-то нарочитым злым умыслом. С Гуровым я решил говорить искренне, незачем было скрывать от него мои взгляды, тем более что они совпадали и с его собственными. Именно эта общность взглядов со временем сблизила нас и сдружила. Александр Иванович, сказав, что в служебное время обо всем не поговоришь, пригласил меня к себе домой в гости. Потом, заметив по часам, что рабочий день-то подходит к концу, предложил все же включить аппаратуру и задать интересующие меня вопросы. Но беседа поначалу не пошла, на меня опять "накатило". Необходимо было немножко расслабиться. Я спросил генерала Гурова, как он посмотрит на то, если я совсем немножко "залью за галстук" (свой "рабочий инструмент" плоскую пластиковую поллитру шотландского виски "Johnnie Walker", в вольном переводе на русский именуемого "Ванькой Ходоком", я на всякий пожарный всегда держал в том же кейсе). Гуров ответил, что не возражает.
Говорили мы по двум темам сразу. Одна из них - безопасность Российского государства и задачи МБ, вторая - уже упомянутый "Закон об оперативно-розыскной деятельности", который Александр Иванович, имеющий ученую степень доктора юридических наук, профессионально разложил "по полочкам", показав все сильные и слабые стороны данного нормативного документа и еще раз при этом подчеркнув, что в отсутствие единой концепции безопасности этот закон в полную силу на практике реализован не будет.
Тут мы заметили, что время уже совсем позднее и за окнами стемнело. Я попрощался с Александром Ивановичем, его секретаршей Леной и заторопился к выходу "прощаться" с прапорщиками на КПП. Состояние у меня было более чем приподнятое, ибо в пылу борьбы с заиканием я незаметно осушил всю поллитру скотча фактически на голодный желудок, и меня развезло. Не знаю, что уж подумали обо мне прапорщики, но Миша саркастически заметил, что еще немного, и он поехал бы в бюро РС сообщить, что я "сгинул в застенках Лубянки". Потом, принюхавшись, спросил: "Ты что, еще и надраться там умудрился?" Я только развел руками, ибо внятно отвечать уже был не в состоянии.
Через пару-тройку дней состоялась у нас и поездка в пресс-бюро СВР. Елистратов эту мою тягу к структурам бывшего КГБ назвал не чем иным, как формой "утонченного диссидентского мазохизма". Я только отмахнулся от его очередного саркастического замечания, но про себя все же усмехнулся "мазохист", значит. С большим трудом мы установили, что бывшая улица Богдана Хмельницкого и есть теперь эта самая Маросейка (интересно, чем это перед новой властью провинился гетман, воссоединивший Украину с Россией?), сориентировались на местности и попали в искомый переулок под названием Колпачный. Миша опять схохмил в мой адрес, обыграв название переулка. Подойдя к красивому серого камня особняку с массивной дверью я, к своему удивлению, не обнаружил на нем ни одной вывески или таблички, о чем через улицу крикнул оставшемуся в машине Михаилу.
- Да здесь это,- раздраженно ответил Елистратов,- что ты хочешь, чтобы тебе тут аршинными буквами написали "СВР"? Подойди и позвони в дверь.
Я так и сделал. В двери сначала открылся "волчок", после чего открылась и сама дверь. В отличие от лубянского подъезда здешние служилые люди были одеты в штатское, однако их принадлежность к организации не мог бы скрыть даже самый модный итальянский двубортный костюм.
- Вы по какому вопросу?
Я назвался.
- Подождите здесь.
Через некоторое время секретарь Кобаладзе Елена Васильевна предложила мне подняться наверх и подождать немного в приемной:
- Юрий Георгиевич пока еще занят.
Ожидая, я успел выкурить пару сигарет и выпить предложенную чашечку кофе. В пресс-бюро СВР сервис был по высшему классу, не хуже, чем на Западе. "Микстуру" я принял загодя еще в машине и чувствовал себя вполне готовым к работе.
Наконец меня пригласили в кабинет к начальнику пресс-службы СВР полковнику Кобаладзе, о котором я знал только то, что ранее он работал в Лондоне под "крышей" Гостелерадио.
- Так что хочет от нас радио "Свобода"? - улыбаясь и протягивая мне руку, спросил Юрий Георгиевич.
- По максимуму - беседу с Примаковым, по минимуму - с одним из его замов,- тут же нашелся я.
Кобаладзе рассмеялся:
- Ну, в отношении директора это слишком завышенная просьба, интервью он практически никому не дает, а его заместителя вы должны назвать вполне конкретного, так что давайте сначала поговорим со мной, посмотрим, какие вопросы вас интересуют.
Тогда я предложил провести нашу ознакомительную беседу в форме интервью с самим Юрием Георгиевичем, чтобы вообще не остаться с пустой магнитофонной лентой. Чуть подумав, Кобаладзе дал согласие. Наш первый разговор касался общих вопросов становления структур СВР и работы разведки как по старым, так и по новым направлениям - в рамках прорабатываемого российскими законодателями закона о разведдеятельности и сопутствующих нормативных актов, но при отсутствии на тот текущий момент четкой внешнеполитической доктрины у Российского государства.
Под занавес зашел у нас разговор и о так называемых ушельцах, то бишь перебежчиках из ПГУ. Не вступая в полемику с Кобаладзе по поводу "гордиевских и иже с ним", я задал только один вопрос: как объяснить историю с майором КГБ Владимиром Кузичкиным? Ведь его уход из тегеранской резидентуры через Турцию в Англию не мог оказаться незамеченным, хотя бы по более поздним, второй половины 83-го - начала 84-го года, публикациям в британской прессы. И что же? В Москву пришла похоронка. Его жену известили, что Кузичкин погиб или же пропал без вести, выполняя задание в Афганистане. (В зону ответственности майора Кузичкина входила афганская провинция Герат, где он работал среди тамошних "духов", имевших тесные связи с Ираном.) Хорошо. Может, случайно его перепутали с полковником Владимиром Кузнеченковым, погибшим при штурме дворца Амина в декабре 79-го? Хотя в это мало верится.
И что еще более странно, по-настоящему наличие Кузичкина в Англии советские спецслужбы обнаружили только в начале 90-х годов уже после выхода в свет его книги. Возникает закономерный вопрос, суммировал я вышесказанное: знал ли тогдашний резидент КГБ в Тегеране Леонид Шебаршин об уходе на Запад своего подчиненного? Если не знал, то по логике вещей самое время было ставить вопрос о полном или частичном служебном несоответствии данного офицера разведки, а если знал, то при чем тут история с похоронкой "на погибшего в Герате" агента по кличке Оса. И кроме того, возможно ли будет задать этот вопрос лично Леониду Владимировичу? Объяснил я и причину моего интереса, сославшись на всевозможные и противоречащие друг другу публикации в советской, а затем и в российской прессе, а также на личное мое знакомство с ним (Кузичкин писал для "Сигнала"). Все это, вместе взятое, однозначно мешало поставить его на одну доску с Гордиевским и другими. Что-то в его истории не совсем увязывалось, и я это чувствовал. (Кстати, к схожему заключению по поводу Кузичкина пришел на страницах своей книги "Позывной "Кобра" и мой знакомый офицер-афганец, подполковник спецподразделения "Вымпел" Эркибек Абдуллаев.) На всю эту мою вопросительно-утвердительную тираду Кобаладзе почти ничего не ответил, пообещав только, что вопросы для беседы с Шебаршиным он проработает. Кстати, ответ Шебаршина был отрицательным - с прибавлением некоторых эпитетов в адрес радио "Свобода". Впрочем, все это не так уж теперь и важно.
Распрощавшись с Юрием Георгиевичем, я отправился на Ленинский, на временно оккупированную мною жилплощадь, чтобы немного отдохнуть и собраться с мыслями, а заодно позвонить отставному полковнику из 5-го отдела Московского УКГБ Ярославу Карповичу, который и сам был заинтересован в контакте с журналистом со "Свободы". С ним мы встретились у него на даче по Дмитровскому шоссе, где я получил профессионально разобранный с точки зрения чекиста-практика все тот же "Закон об оперативно-розыскной деятельности", а кроме этого, Карпович рассказал мне массу интересных случаев из своей долголетней работы в органах, оказавшись довольно приятным и содержательным собеседником. Не знаю, правда, как бы я себя чувствовал, попади к нему в "гости" в другом месте и в другое время (на это не преминул намекнуть мне и Миша Елистратов), но, исходя из моих личных впечатлений, ничего негативного в его адрес сказать не могу, хотя он и служил в "пятерке". Мы виделись с Карповичем и в другие мои командировки, а кроме того, он был первым, кто достаточно подробно рассказал мне о Герое Советского Союза полковнике Григории Бояринове, чей подвиг и имя долгие годы уже и после окончания афганской войны находились за завесой секретности.
Наконец я дождался и звонка от Володи Пластуна. Он сообщил, что познакомит меня со своим другом Леонидом Бирюковым, который работает в Комитете по делам воинов-интернационалистов у Аушева, и что беседа с самим Русланом - вопрос решенный. Через некоторое время я действительно встретился с Аушевым, записав интервью о насущных проблемах воинов-афганцев, а после поговорил и с Леонидом Игнатьевичем. Я думаю, теперь уже можно открыто сказать, ввиду увольнения с действительной службы (сказалось здоровье), что Леонид Бирюков в действительности был полковником Службы внешней разведки России, занимаясь таким нелегким, но нужным делом, как розыск и возвращение на Родину наших солдат и офицеров, попавших в плен и пропавших без вести в годы афганской войны. Кстати, впервые информация об этом проскочила в "Красной звезде" в 93-м году в статье за подписью Александра Олейника.
Сказать, что Кобаладзе был взбешен этой публикацией, значит не сказать ничего. Взяв из его рук номер "Красной звезды" со статьей полковника Олейника, посвященной событиям почти десятилетней давности в лагере для военнопленных, в местечке Бадабера в Пакистане, я, сотворив на лице ехидную улыбку, спросил: "Вы, вероятно, ожидали, что это сделаю я в одной из своих передач? Но я лично знаю Леонида Игнатьевича, знал и знаю, что он полковник разведки, и также знаю, чем он занимается, правда, в отличие от коллеги из "Красной звезды", у меня достаточно ума и профессионализма, чтобы представлять его в эфире как журналиста, а не как кадрового сотрудника СВР, тем более что снятие "крыши" с полевого агента, действующего в боевых условиях, чревато очень серьезными последствиями".
Как бы там ни было, но этот небольшой эпизод добавил доверия ко мне как к профессионалу, знающему "кухню" разведки и умеющему, когда надо, держать язык за зубами.
Из бесед с Русланом Аушевым и Леонидом Бирюковым я сделал вывод, что членом Комитета по делам воинов-интернационалистов является не кто иной, как замдиректора СВР генерал-майор Владимир Рожков. В памяти кое-что всплыло: резидентуры - Германия начала 80-х и Афганистан середины 80-х. Не теряя времени звоню в пресс-бюро СВР и сообщаю Кобаладзе, что могу назвать вполне конкретного заместителя Примакова, с которым я хотел бы побеседовать и по какому вопросу. "Вы твердо обещаете, что ограничитесь только Афганистаном?" - в свою очередь спросил Юрий Георгиевич. Я ответил утвердительно. "Хорошо, пришлите по факсу вопросы и позвоните через день-два, я сообщу вам место и время встречи с Владимиром Михайловичем". На мой наигранно-наивный вопрос, почему встреча не может состояться в Ясеневе, Кобаладзе в ответ уже раздраженно спросил: "Валерий, ты что, издеваешься над нами? У вас, на Западе, что, в Пуллах или в Лэнгли всех кого ни попадя просто так с улицы пускают? Есть режим секретности". Я не стал спорить со столь вескими аргументами, заметив только, что я не "с улицы", и вскорости мы с Елистратовым поехали по знакомому уже адресу в Колпачный.
Конечно же, моя беседа с генералом Рожковым одними вопросами Афганистана не ограничилась. Не по моей вине. Заместитель директора СВР счел вполне уместным затронуть и вопросы деятельности российской разведки в той степени допустимости, которую он посчитал возможной в беседе с журналистом. О чем после интервью я откровенно и сообщил Кобаладзе. Правда, Юрий Георгиевич не очень-то поверил в мою полную безынициативность в данном вопросе, но придираться особенно не стал. Таким образом, я оказался первым, а может быть, и последним журналистом "из-за бугра", получившим "добро" на беседу с одним из высокопоставленных руководителей российской внешней разведки. В дальнейшем я не раз был гостем уютного особнячка в Колпачном переулке, но, к сожалению, на столь высоком уровне интервью больше взять не удалось. Разведка все-таки.
Но вернусь здесь снова к Леониду Шебаршину. В своей книге он называет одной из причиной своего ухода с руководящей должности в разведке несогласие с назначением одного человека (в книге он фигурирует под латинским "R" - первая буква фамилии Рожков) на один из ключевых постов в СВР. Якобы это было сделано по протекции (и далее следует намек на Бакатина). Позже я услышал и рассказ самого Вадима Бакатина, который заметил, что это, пожалуй, была единственная его личная инициатива на посту председателя КГБ, что самого Рожкова он лично никогда раньше не встречал, так что ни о какой "протекции" и речи быть не может; просто была мысль ввести в высшее руководство разведки свежего человека из резидентуры, а вот теперь Шебаршин пишет, что... Я ответил Вадиму Викторовичу, что встречался и беседовал с генералом Рожковым летом 92-го. Исходя из своих личных впечатлений, могу сказать следующее: назначение Владимира Рожкова заместителем директора СВР было справедливым и вполне оправданным шагом последнего председателя КГБ СССР, а Леонид Владимирович пусть себе пишет...
ПО СТРАНИЦАМ ПРОГРАММЫ "СИГНАЛ"
Подполковник запаса Михаил Елистратов закончил Военный институт иностранных языков Министерства обороны СССР. Основные языки - фпанцузский и шведский. Был военным советником в Африке - в Гвинее и в Алжире. Последнее место службы - Отдел информационной работы Разведовательного управления Ленинградского военного округа. С конца 1992-го года - офицер запаса.
Михаил Елистратов
Военный институт Министерства обороны России
Есть в Вооруженных Силах России уникальное учебное заведение - Военный институт иностранных языков, именуемый ныне Военным институтом Министерства обороны России. Это единственное в своем роде военное учебное заведение, которое осуществляет подготовку военных специалистов - переводчиков и юристов. Уникальность данного учебного заведения и в том, что за свою относительно недолгую историю институт неоднократно разгонялся, но как "птица Феникс" он возрождался из пепла вновь, ибо Советской Армии вновь требовались специалисты, владеющие несколькими иностранными языками. Особенно велика была потребность в них в кризисных ситуациях шестидесятых-семидесятых годов, когда "Советский корпус мира" - 10-е Главное управление Генерального штаба Вооруженных Сил - активно и массово осуществлял отправку советских военных специалистов в "горячие точки" планеты - в Африку, на Ближний Восток и в Азию. Данные военспецы, имевшие хорошую профессиональную подготовку, но не знавшие иностранных языков или плохо владевшие ими, просто не могли обойтись без переводчиков. Так было и в период Карибского кризиса, и в многочисленных вооруженных конфликтах на Ближнем Востоке и Азии. С помощью военных переводчиков советская военно-транспортная авиация по воздушному мосту перебрасывала оружие, военную технику и боеприпасы своим союзникам. Очень часто в те годы в эфире звучали неокрепшие юношеские голоса курсантов военного института, вызывающие авиационных диспетчеров с заморских аэродромов и авиабаз. Большое количество выпускников и курсантов института принимало участие и в почти десятилетней войне в Афганистане. В те кризисные периоды институт работал с полной нагрузкой, выпуская в массовом порядке специалистов с требуемыми иностранными языками, а иногда в целях экономии (ведь дипломированный специалист стоит дороже) отправляли в пекло войны и курсантов.
Но заканчивался очередной кризис, прекращались военные действия, и многочисленные специалисты, например с арабским языком, из которых можно было бы сформировать несколько мотострелковых батальонов, оставались без работы. Министерство обороны мало заботила их судьба. Там привыкли думать о сиюминутных потребностях. Поэтому многим военным переводчикам пришлось уволиться из армии, чтобы не прозябать в богом забытых "медвежьих углах", склеивая штабные карты, выполняя обязанности старшего машины, теряя свою высокую квалификацию и забывая иностранные языки. Наше военное руководство всегда почему-то отличалось расточительностью: затратив большие суммы на подготовку специалиста, о нем просто забывали. Хотя такая судьба была уготована не всем, так как в данном учебном заведении обучались и дети высокопоставленных родителей, которым, конечно же, была уготована совсем иная стезя. Высокопоставленные папы и мамы уверенно вели своих сыновей по ступенькам служебной иерархии.
Обращали на выпускников института свое пристальное внимание и представители спецслужб - ГРУ и КГБ, которые тщательно изучали личные дела выпускников, отбирая, по их мнению, самых достойных, что составляло примерно около пятидесяти процентов от общего числа выпускников - военных переводчиков. Последние же никогда потом не пользовались большим авторитетом в военной разведке, руководство которой даже пыталось сваливать на них провалы в своей работе. Если сотрудник одного из зарубежных аппаратов ГРУ перебегал на Запад и оказывалось, что он когда-то заканчивал Военный институт иностранных языков, то руководители из ГРУ считали, что это не их система превратила его в предателя, а тому способствовали недостатки в воспитательной работе в Военном институте МО. Они закрывали глаза на то, что в их руки попадал еще не окрепший морально двадцатидвух-, двадцатитрехлетний офицер, который на протяжение нескольких лет, находясь в их же системе, вынужден был дышать нездоровой атмосферой, пропитанной духом низкопоклонства, угодничества и взяточничества, без чего трудно было проложить себе дорогу по служебной лестнице выездного офицера ГРУ.
В настоящее время отнюдь не радужным видится будущее выпускников Военного института Министерства обороны. Если потребности в военных юристах будут постоянно возрастать - ввиду полной юридической безграмотности командиров,- то в связи с резким сокращением оказания помощи иностранным государствам потребности в переводчиках за рубежом столь же резко сократятся. И нынешними выпускниками института либо будут укомплектовываться многочисленные "осназы" и "спецназы", либо им останется единственный выбор - сразу же написать рапорт об увольнении в запас. А что теперь делать специалистам с западными и восточными языками в войсках? Ведь былые противники сейчас уже вроде как и не противники, а деловые партнеры.
Или такой факт. Руководство Министерства обороны доплачивает к денежному содержанию за знание двух иностранных языков просто "астрономическую" сумму - пятьдесят рублей, что с учетом инфляции и удорожания жизни равняется пяти советским копейкам.
Или же российское руководство примет очередное "мудрое" решение и в стенах Военного института МО форсированными темпами теперь начнут изучать уже языки народов бывшего СССР, а может быть, и языки народов России.
ПО СТРАНИЦАМ ПРОГРАММЫ "СИГНАЛ"
Журналист-международник Андрей Шарый закончил Московский государственный институт международных отношений. Специализировался по восточноевропейской политике. Несколько лет работал редактором международного отдела еженедельника "Россия". Специализировался по проблемам бывшей Югославии. Несколько лет был собственным корреспондентом газеты в Загребе (Хорватия).
Андрей Шарый
Россия: поиск естественных союзников
Резкое и непредсказуемое изменение баланса сил и интересов в мире порождает соблазн искать аналогии среди уже известных геополитических раскладок. Вакуум стабильности возникает всякий раз, когда одна из сверхдержав теряет сферы влияния. Пришел черед России. Вновь, как и сто тридцать лет назад после поражения в Крымской войне, настало время сосредоточиваться в своих границах. Очевидно, что это сосредоточение подразумевает и поиск новых союзников по критериям идеологическим, религиозным, этническим. Возрождение России как национального государства оживило славянскую идею, а вместе с ней и тезис о славянском братстве. Но кто нам теперь "братья"? Поляки, чехи, словаки, подружившись с неславянами-венграми, норовят самостоятельно пробраться в Европу. Украина, похоже, готова иметь дело со всеми, кроме своего северного соседа, да и Беларусь при всей своей толерантности к союзу с Россией больше тяготеет к Прибалтике и Польше. И дальнейшее логическое построение напрашивается: путь в "европейский дом" лежит через континентальный "погреб" - Балканы, где позиции России всегда были традиционно сильными. Не останавливает даже и то, что "погреб" этот вот уже несколько столетий называют не иначе как пороховым. Сербия - Болгария - Россия - готовая политическая ось, которая, как кажется, вполне способна скрепить разлезающийся по швам континент. Вроде налицо и общность языков, и общность культуры, и общность исторических корней, и единая вера. Чего еще нужно? Но это геополитическое построение, несмотря на всю его привлекательность для приверженцев панславянизма, православия и державности, вряд ли станет построением реальным. Нет единого каркаса, который смог бы на деле сплотить три славянских народа. Да, до сих пор свеж в памяти исторический союз в борьбе против сиятельной Порты, есть и соответствующий памятник героям Плевны в Москве, и роман Ивана Вазова "Под игом". Но те времена безвозвратно ушли. Болгарская армия проводит совместные маневры с войсками НАТО и принимает в своих портах американские военные корабли, хотя зависимость от поставок техники советского производства сказываться будет еще не одно десятилетие. Да и турки за минувшее столетие изменились. И если суждено России выбирать себе одного, а не нескольких союзников на Балканах, то, боюсь, избранником этим окажутся не братья-славяне, а мусульмане-иноверцы. Анкара заинтересована в российском рынке и усилении своего влияния в Средней Азии и на Балканах. Нынешнее руководство России заинтересовано в турецком капитале и нейтрализации исходящих от Ирана и некоторых других мусульманских стран фундаменталистских исламских идей на просторах бывшего советского Востока. А потому соображения прагматические могут перевесить соображения морально-этические. Турции сейчас нет равных на Балканах, и не в ее интересах допускать формирование в этом регионе любой группировки, которая даже в перспективе могла бы ограничить там влияние Анкары.
Образованию той самой оси Москва - София - Белград препятствует еще по крайней мере два фактора.
Первый - неурегулированный до сих пор военный конфликт на территории бывшей Югославии, а ведь с его разрешением связаны перспективы международного признания союзной республики Югославия, в которую теперь входят Сербия и Черногория. В принципе, благожелательно отреагировав на сам факт возникновения новой страны, нынешняя Россия тем не менее не торопится предпринимать какие-либо практические шаги, которые облегчили бы новой Югославии подключение к европейским и мировым процессам. Религиозное и этнические тяготение и тут не может перебороть логики текущего момента. Богатой Европе, которая не склоняется пока к поддержке сербов, нужен мир, а России нужна богатая и мирная Европа. Второе препятствие - это противоречие между самими потенциальными участниками нового блока. Болгария и тогда еще не развалившаяся Югославия скрыто конфликтовали по поводу Македонии. Теперь в конфликт включилась и Греция, а вслед за ней и вечно антигреческая Турция. Как сложатся отношения София - Белград в этой области, пока сказать трудно, но до союза здесь еще далеко. Те же соображения приводят и к мысли о том, что вряд ли вероятно подключение к гипотетическому "малому тройственному союзу" и Греции, опять же по принципу единства веры. Афины весьма озабочены сейчас своим положением в НАТО и ЕС, и укрепить позиции они могут скорее в одиночку, чем в союзе с кем-либо. И все же, несмотря на столь неутешительный на сегодняшний день прогноз, бессмысленно было бы отрицать, что история и культура славянских народов подарила нам богатое общее наследие, а потому связи Москвы с Софией и Белградом просто обречены на дальнейшее развитие. Вполне возможны многочисленные инициативы общественности и отдельных политиков, которые вновь заставят вспомнить о славянском православном единстве. Однако не думаю, что нынешняя ситуация на юго-востоке континента в обозримом будущем будет благоприятствовать по настоящему серьезному политическому и военному сближению. Пока тенденции сепаратизма, увы, сильнее тенденций объединения. Напомню старую дипломатическую истину: чтобы возродиться, нужно сначала как следует сосредоточиться.
Глава 7
КОМАНДИРОВКИ В РОССИЮ:
ЛЕТО И ОСЕНЬ 92-го
МЕЖДУ ЛЕНИНГРАДСКИМ ПРОСПЕКТОМ
И НОВЫМ АРБАТОМ
Летом - осенью - зимой 92-го года, за две моих самых первых командировки в Россию, мне удалось собрать настолько большой объем бесед с российскими военачальниками, что в будущем я так и не смог его перекрыть. Скорее всего на этом сказалась новизна события и для самих интервьюируемых. Ведь мало кто из советских карьерных военных даже в кошмарном сне мог представить себе, что по коридорам штабов и управлений будет шататься коротко стриженный парень с магнитофоном и удостоверением вражьего пропагандистского центра, более известного как радио "Свобода". Я тоже, признаться, такого не мог представить ни в кошмарах, ни наяву. Однако "четвертый сон папаши Бжезинского" стал явью, и мне предстояло эту явь положить на магнитофонную ленту. Прежде чем перейти к подробному описанию моих похождений в недрах постсоветской военной машины, хочу привести список того, что мне удалось выполнить, дабы с самого начала дать читателю представление: с кем я встречался и беседовал и о чем. Именно в таком виде этот список и был представлено моему свободовскому начальству, утвердившему план радиопередач в рамках Военно-политического обозрения "Сигнал".
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги