ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ РОССИИ И ГЛАВКОМАТ ОВС СНГ
1. Главнокомандующий Объединенными Вооруженными Силами СНГ, маршал авиации Евгений Шапошников.
2. Первый заместитель Главнокомандующего ОВС СНГ, генерал-полковник Борис Пьянков.
3. Заместитель министра обороны России, генерал-полковник Валерий Миронов.
4. Военный советник президента, генерал-полковник Дмитрий Волкогонов.
5. Начальник Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил России генерал-полковник Игорь Родионов.
б. Главнокомандующий ВМФ России, адмирал флота Владимир Чернавин.
7. Командующий Воздушно-десантными войсками России, генерал-полковник Евгений Подколзин.
8. Бывший начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, генерал армии Михаил Моисеев.
9. Помощник командующего Ракетными войсками стратегического назначения по работе с личным составом, генерал-полковник Геннадий Стефановский.
10. Председатель Координационного совета Офицерских собраний, контр-адмирал Александр Мочайкин.
11. Начальник Московского Высшего общевойскового командного училища имени Верховного Совета Российской Федерации, генерал-лейтенант Александр Носков.
12. Начальник Управления информации ОВС СНГ, пресс-секретарь Глакома, генерал-лейтенант Валерий Манилов.
13. Главный военный прокурор, заместитель Генерального прокурора России, генерал-майор юстиции Валентин Паничев, начальник следственного отдела Главной военной прокуратуры, полковник юстиции Алексей Смертин.
14. Заместитель начальника Гуманитарной академии Вооруженных Сил России по учебной и научной части контр-адмирал Иван Барсуков.
15. Главный редактор газеты "Красная звезда", капитан первого ранга Владимир Чупахин.
16. Представитель Главного Командования ОВС СНГ в Белоруссии, генерал-майор Василий Волков.
МВД РОССИИ
17. Главный редактор газеты Внутренних войск МВД России "Ситуация", генерал-майор запаса Виктор Филатов.
МВД БЕЛОРУССИИ
18. Полковник МВД Белоруссии Игорь Пырх - депутат парламента
МИНИСТРЕСТВО БЕЗОПАСНОСТИ РОССИИ
19. Заместитель начальника Центра общественных связей Министерства безопасности России, генерал-майор Александр Гуров
20. Полковник КГБ запаса Ярослав Карпович
СЛУЖБА ВНЕШНЕЙ РАЗВЕДКИ РОССИИ
21. Заместитель директора Службы внешней разведки России, генерал-майор Владимир Рожков.
22. Начальник Бюро по связям с общественностью и средствами массовой информации СВР России, полковник Юрий Кобаладзе.
ВЕТЕРАНЫ АФГАНСКОЙ ВОЙНЫ, АССОЦИАЦИИ
23. Бывший старший офицер разведуправления 40-й армии, генерал-майор запаса Владимир Нестеренко - военный советник президента Приднестровской Республики.
24. Бывший руководитель группы советников ГлавПУРа в Афганистане, генерал-майор запаса Василий Гнездилов.
25. Председатель Союза ветеранов Афганистана, советник Правительства России, подполковник запаса Александр Котенев.
26. Председатель Комитета по делам воинов-интернационалистов СНГ, генерал-майор Руслан Аушев.
27. Начальник отдела по военнопленным Комитета по делам воинов-интернационалистов СНГ, полковник Леонид Бирюков.
28. Президент фонда "Гармония", в прошлом - сотрудник Международного отдела ЦК КПСС Генрих Поляков.
ОППОЗИЦИЯ
29. Член руководства Русского Национального Собора, генерал-полковник Альберт Макашов.
30. Главный редактор газеты "День" Александр Проханов.
На самом деле объем материалов был даже больше запланированных, ибо кроме всего прочего были еще и спонтанные встречи с теми же ветеранами Афганской войны, с офицерами штабов и управлений, не говоря уже о тех офицерах, кто прибыл в Москву на Координационный совет Офицерских собраний со всех "медвежьих" уголков "Совражества". Им было что сказать в микрофон военного корреспондента "Свободы", хотя Главком, маршал Шапошников, от греха подальше и удалил меня из зала заседания.
ПРИНЦИП "ЛОСКУТНОГО ОДЕЯЛА" КАК ОСНОВА
ВОЕННОЙ РЕФОРМЫ
В прошлом году я смог наскрести немного деньжат и наконец вырваться в Россию на две с небольшим недели. В Москве я не был с 1998-го. С той поры успел перемениться и президент, и министр обороны, и парламент. Началась и перешла в состояние стагнации 2-я чеченская война, по идиотизму исполнения мало чем отличавшаяся от первой. Не поменялось только одно: по-прежнему у России сказывается отсутствие четкой, как это было в советские времена, оборонной концепции и нет никакой разумной военной реформы. Не определен и вероятный противник. То есть его как бы нет. Ведь на сегодняшний день, кроме чеченцев да скороспелого "исламского терроризма", с которым нужно бороться по совету "американского дядюшки" Буша, другие враги у России как бы вроде отсутствуют. Раз нет врагов, так зачем нам и глобальная концепция обороны. С локальными же конфликтами мы как-нибудь управимся. Да и друг Буш вон заверил друга Путина, что, пока он президент США, России, мол, нечего бояться.
Господа демократы, чьи дети, за редким исключением, погон на плечах, понятно, не носят, привыкли считать что на их век "пушечного мяса" в России хватит. На этом принципе и были проведены две чеченские войны, боевые потери от которых превысили потери десятилетней афганской. Новый президент, правда, слегка подкрасил оборонный фасад, да и офицерству российскому пообещал возродить престиж воинской службы. Только одних лишь обещаний в данном вопросе мало. И сегодня русский офицер все еще по-прежнему более занят мыслью не о совершенствовании "науки побеждать", а более тривиальной - о том, как прокормить себя и свою семью.
С молодым пополнением и того хуже. Мало-помалу возрождается, правда, начальная военная подготовка и военно-патриотическое воспитание. Но для того, чтобы восстановить в полном объеме то, что с гордостью можно будет назвать русской армией, понадобиться не один десяток лет, а разрушили ведь в одночасье. В общем, еще раз повторю: больших перемен на стезе военной реформы я не заметил и спустя почти десять лет, если считать от 92-го. Тогда я сразу как-то обратил внимание на одно общее обстоятельство, присущее всем интервью. За исключением генерала Валерия Манилова да, пожалуй, генералов Бориса Пьянкова и Леонида Ивашова, никто ничего конкретного по военной реформа мне не рассказал, обходясь обтекаемыми и ничего не значащими общими фразами, о том что, дескать, да, надо укреплять и реформировать! Вот только что?
Отмечу, что здесь следует не смешивать два понятия. Военная реформа это прежде всего государственно-политический уровень качественных комплексных изменений в вопросах обороноспособности и военной безопасности страны. Реформа же собственно Вооруженных Сил - это практические шаги по реорганизации штабов, управлений и прочих военных структур, их подгонка, если так можно выразиться, под насущный момент развития общества и государства, адекватный политической ситуации в мире. Разумеется, что и сама реформа должна проводиться, исходя из собственных интересов, а не интересов того или иного "заокеанского дяди". Третьим же постулатом является военная доктрина государства - комплекс мер, применяемых Вооруженными Силами для сдерживания и отражения военных угроз и прямых военных агрессий, включая и превентивные меры. Я думаю, все прекрасно помнят, что реформу армии в ельцинской России почему-то начали с портняжного дела. Чем уж не угодили генералу Грачеву старая и более чем эстетично выглядевшая советская военная форма, но решено было реформу начать с формы. Смешков и зубоскальства по этому поводу было немало и в коридорах самого военного ведомства. Как написал мой брат Игорь Морозов в одной из своих шуточных песен:
И вот готова форма
На вражеский манер
Не то геноссе Борман,
А может, бундесвер.
Бог уж с ней, с этой новой формой, если бы ей соответствовало содержание, однако дальше формы дело не пошло. В бредовых умах "августовских выскочек", спешно выселивших старых советских коллег из кабинетов Генштаба, появлялись идеи одна безумней другой. Чего только стоило предложение о создании неких мобильных сил (по образцу американских сил быстрого развертывания и быстрого реагирования), призванных сменить устоявшуюся и единственно пригодную для огромного континентального государства систему военных округов (фронтов на угрожаемый и военный периоды) и стратегических направлений. Ни один из этих горе-теоретиков не удосужился даже сообразить, что ВДВ в том виде, как их задумал и создал генерал армии Василий Филиппович Маргелов, по своим возможностям намного перекрывают их "мобильные силы". Еще дальше зашел генерал Константин Кобец с его идеей обученного резерва и обороны по периметру границ. Несостоявшийся министр обороны, видать, подзабыл, что с той проблемой призыва, которая искусственно была создана еще при Горбачеве и по наследству досталась Ельцину, никакого обученного резерва, способного служить интересам обороны, просто быть не может. И что такое оборона по периметру границ? Генерал, что, спутал Россию со "страной обетованной"? Но подзабыл, видать, что Израиль, в сущности,- карликовое государство, в котором армия выполняет чисто полицейские, карательные функции, а по стратегическому счету уповает на помощь своей "большой дубинки" - США. И чем это, интересно, оборонять периметр российских границ - конными разъездами, как при "царе-батюшке?
В качестве основных, можно сказать, краеугольных проблем военного реформирования в моих разговорах с постсоветскими генералами я старался выделить две: реорганизацию военных округов и определение вероятных угроз и противника. Касательно последнего вопроса, может быть для кого-то из моих коллег по "свободовской шарашке", равно как и некоторых новоявленных российских "демократов", полезших при смене режима, что говорится, прямиком "из грязи да в князи", он звучал открыто милитаристски. Что ж, прошу меня извинить; но если государственная политика той или иной страны оказывается неспособной к адекватному реагированию на военные угрозы и заявляет об отсутствии вероятного противника, то такой стране не нужна армия вообще, а лучше сразу отдаться на милость кого бы то ни было. (Читайте Клаузевица, господа, он когда-то тоже служил в русской армии.) Это уже похоже на крайний, доведенный до абсурда пацифизм.
Ельцин и его окружение, вознесенные к власти на гребне мутной волны августа 91-го, ни в коей мере не были пацифистами. Но страх перед собственным народом у них оказался выше страха внешних угроз. Вероятный противник был определен в лице собственных граждан, и как следствие военная реформа началась не в Вооруженных Силах, а в структурах МВД, что в итоге вылилось в создание округов внутренних войск, равно как и придание этим войскам тяжелой бронетехники, ракетно-артиллерийских систем и фронтовой авиации. Географически новые военные округа МВД практически калькировали уже имеющиеся, что вносило мало порядка и в без того расшатанный военный организм государства, не говоря уже об оттоке лучшей части и без того весьма далекого от идеала молодого пополнения. Собственно военные округа России также оказались лицом к лицу с новой геополитической реальностью, возникшей после упразднения ОВС ВД и развала СССР. Потеря буферных государств-союзников после фактического роспуска Варшавского Договора еще при Горбачеве сказалась в основном на наступательном, а не оборонительном потенциале советских Вооруженных Сил. Хотя применительно к вопросу обороны становилось ясно, что четко определенный на тот период вероятный противник - блок НАТО - не преминет воспользоваться ситуацией и заполнить образовавшийся военно-политический вакуум, что, собственно, и произошло после объявления доктрины о расширении НАТО на Восток. Данный шаг в той или иной мере приблизил вероятного противника, а значит, и исходящую от него военную угрозу уже непосредственно к границам России.
Это случилось после развала СССР и потери трех стратегических военных округов на западном направлении, одного на южном и одного на северо-западном. Нарушения в эшелонировании обороны привели к оголению огромного участка уже непосредственно российской границы, начиная от горных хребтов Кавказа и кончая Крайним Севером. Ленинградский и Северо-Кавказский военные округа не могли в полной мере заполнить образовавшуюся брешь. Требовалась кардинальная перестройка Московского военного округа, военных округов Волжско-Уральского региона, Сибири, а также создание новых, взамен утраченных в первом стратегическом эшелоне. Мобилизационные нормативы для внутренних военных округов СССР строились по формуле М30 (организационно-мобилизационные мероприятия по развертыванию округа во фронт в течении 30 дней), для стратегических военных округов первого эшелона этот период времени соответственно сводился к нескольким дням.
Именно эти вышеперечисленные аспекты военной реформы я и поставил во главе своих вопросов российским военным, и именно на них, как я уже говорил, практически не получил ответа. Признаюсь, я даже нарисовал и логически проиграл некий футурологический сценарий - сродни тем, которые впоследствии очень блестяще перекладывал на бумагу и готовил для "Сигнала" полковник Генерального штаба, впоследствии генерал-майор Валерий Чебан.
Представьте себе, что сценарий для Балканского ТВД, с таким успехом проигранный НАТО на Югославии, был бы перенесен на Россию. Конечно, Россия не Югославия, и блок НАТО прекрасно осведомлен о таком факторе сдерживания и возмездия, как ядерное оружие. Но представьте себе, что этот фактор оказался в полном бездействии, или вообще забудем о его существовании, рассматривая только обычные, конвенциональные средства ведения войны. Так вот, в случае массивной агрессии, включающей ракетные удары и бомбардировку с воздуха, равно как и применение сил быстрого реагирования и развертывания, задача которых подготовить плацдарм для основных сил вторжения, окажутся ли Северо-Кавказский, Московский и Ленинградский военные округа, равно как округа ПВО и округа внутренних войск МВД мобилизационно готовыми адекватно развернуться во фронты за кратчайший срок, обеспечить тыл и снабжение, организовать структурное взаимодействие не только на ведомственном уровне для применения имеющихся средств и сил, но и между родами войск и видами Вооруженных Сил, применяемых на ТВД, сдержать агрессию и перейти в контрнаступление? Не знаю, что уж там подумали об умственном здравии новоявленного Нострадамуса некоторые из интервьюируемых мною генералов и маршалов, но для Вооруженных Сил России на тот период мой сценарий не оставлял реального шанса адекватно и быстро прореагировать на массированную военную агрессию.
Впрочем, не то же ли самое на уровне локального конфликта низкой интенсивности показала впоследствии и военно-полицейская операция в Чечне, вошедшая в историю новой России как 1-я чеченская война? О каком-либо реальном военном взаимодействии на территории СНГ говорить было вообще излишне, так как сразу становилось ясно, что этот "выкидыш постсоветской демократии" никогда не будет воплощен на практике, ибо "местным князькам", дорвавшимся до властной кормушки в бывших советских республиках, он попросту не нужен и даже опасен, а проблема решения военных конфликтов в Таджикистане, Абхазии или Приднестровье все равно ляжет на плечи российских военных, отрывая приличный кусок от и без того скудного военного бюджета.
Я думаю, что маршал Евгений Шапошников как никто другой понимал всю порочность принципа "лоскутного одеяла" как основы оборонного союза СНГ, да и всей военной реформы в целом. Не может быть здорового военного организма, в котором не соблюдается принцип единоначалия. Маршалу же оставили некий совещательный голос, на деле не дав ни войск, ни властных полномочий. Он и сам как-то в одном из разговоров со мной, не записываемых на пленку, обронил весьма саркастическую фразу, что является "главкомом войск, которых нет, не будет и никогда не было".
Мне известно, что многие из опозиционно настроенных к ельцинскому режиму и гражданских и военных недолюбливали главкома, выдвинутого из маршалов авиации в министры обороны СССР после августа 91-го, считая его слабаком и чуть ли не предателем их интересов. Я достаточно долго общался с Евгением Ивановичем на всех его должностях - от Главкома ОВС СНГ до секретаря СБ и представителя президента в компании "Россвооружение" - и не только лишь по долгу радиостанционной службы, чтобы остаться при своем мнении. Маршалу Шапошникову, может, и не хватало порой решительности в действиях, но в том была не его вина, а его беда, ибо он, как, впрочем, и вся российская армия, оказался заложником тех политических обстоятельств, которые принес с собой августовский "недоворот" и последовавшая за ним Беловежская "путча" бывших партийных товарищей. Не Шапошников и даже в какой-то мере не Грачев, а новоявленная "банда четырех" развалила и страну и армию, оставив России хотя и самый большой лоскут от военного одеяла, но никак не могущий целиком покрыть образовавшиеся бреши в оборонном пространстве. Евгений Иванович произвел на меня впечатление честного и патриотически настроенного русского офицера. Еще раз оговорюсь, это мое личное мнение, которое я вынес из общения с ним на протяжении нескольких лет. В октябре 93-го он сделал свой выбор, подав в отставку с поста секретаря СБ, когда режим ждал от него совсем иных действий по отношению к парламенту, который так и не утвердил его в этой должности. Я до сих пор лично благодарен Евгению Ивановичу в первую очередь за то, что он помог мне осуществить мою давнюю мечту - снова оказаться в России и работать в подвластных ему военных структурах в качестве военного журналиста, пусть и откомандированного "вражьим" радиоголосом.
У меня остались самые приятные впечатления и от встреч с генералами Маниловым, Пьянковым и Ивашовым. В их лице я получил великолепно подготовленных в военных вопросах собеседников, без помощи которых никогда бы не смог довести концепцию своей программы до того уровня военного профессионализма, который, по письмам некоторых радиослушателей, приходивших в Московское бюро РС, выгодно отличал ее от всего другого, звучавшего на волнах "Свободы". Пусть основную часть моей аудитории составляли "те, кто носит на плечах погоны", но их количество в России, по самым скромным оценкам, превышало миллион человек. Отечественные же СМИ на тот период своего существования продолжали "славную горбачевскую традицию" оплевывания всего, что связано с понятием "защитник Отечества", и некоторые из этих, с позволения сказать, "коллег по перу" очень уж часто бросали на меня косые и порой весьма недружелюбные взгляды.
ГЕНЕРАЛЫ МУТНОГО ВРЕМЕНИ
Первым из российских генералов, согласившихся дать интервью "Свободе", оказался тогдашний командующий ВДВ Евгений Подколзин. В один из майских дней я созвонился с его помощником, полковником Геннадием Яценюком, и запряг Мишу Елистратова маршрутом к славной российской тюрьме "Матросская тишина", рядом с которой как раз и расположен штаб Воздушно-десантных войск, а также часть ОСНАЗа ВДВ. На беседу к Подколзину меня, конечно, сопровождал полковник Уватенко из Управления информации российского Минобороны. В приемной пришлось немного подождать. Было слышно, как командующий разбирался с кем-то по ЗАСу. Потом меня и Уватенко пригласили в кабинет.
Беседа получилась объемной, более чем на час, и многоплановой. Евгений Подколзин оказался хотя и не оратором (чего греха таить, не так уж много генералов советской школы были приучены к микрофонам и выступлениям перед аудиторией), но говорил по-военному четко, профессионально и по существу, не уклоняясь от ответов даже на некоторые каверзные вопросы, как так называемая миротворческая функция, навязанная ВДВ горе-политиками и грозившая превратить и без того ослабленный потерей нескольких дивизий стратегический резерв Верховного Главного Командования в этаких "пожарных СНГ". Дескать, "никто, кроме вас!" Впечатления от беседы у генерала Подколзина, впрочем, как и у меня самого, остались самые приятные.
Уже в конце 92-го, когда я приехал в Москву во второй раз и столкнулся с очередным "вывертом" в Управлении информации МО в лице нового начальника генерала Чирвина (при Язове, как мне сообщили по секрету, он заведовал минобороновской каптеркой, выдавал уборщикам метлы и моющие средства), а также с категорическим запретом Грачева давать какие-либо интервью иностранным корреспондентам без его личного на то разрешения, генерал Подколзин счел возможным проигнорировать данный запрет, и я вернулся из второй более краткосрочной российской командировки, слава богу, не с пустыми руками.
Следующим по счету российским генералом, нашедшим время для беседы с корреспондентом "Свободы", стал начальник Высшего общевойскового командного училища имени Верховного Совета РФ, генерал-лейтенант Александр Носков. Начальник ВОКУ правда заставил себя подождать пару часов, но причина была уважительная. Офицеры училища сдавали зачеты по физнормативу, этот же норматив сдавал и сам генерал. Я знал о нем не так уж много, как о достаточно еще молодом выдвиженце Дмитрия Язова, охарактеризованном некоторыми офицерами, знавшими его по мотострелковой дивизии, которой он раньше командовал, толковым и перспективным военачальником. Ко времени встречи с Носковым я успел задать несколько вопросов курсантам и пообщаться с замполитом училища, то есть, по-новому, помощником по работе с личным составом.
Беседа с генералом Носковым прошла в достаточно, я бы сказал, конструктивном ключе. Генерал сконцентрировался только на военно-учебной тематике и всячески избегал сугубо политической темы, сразу сказав, что, по его личному мнению, это не дело военных. Что касается внешних данных Александра Носкова, то более спортивно сложенного и по-военному подтянутого представителя российского генералитета я, признаюсь, так больше и не встречал. Не знаю, продолжает ли генерал Носков руководить училищем, получил повышение или, наоборот, был уволен в запас. Если последнее, то было бы очень жаль.
Отдельным вопросом в моей работе со структурами российского МО стоял сам министр обороны, но, как я уже говорил, Павел Сергеевич интервью давать передумал, заявив, что не время, мол, и не место. Только гораздо позже я понял смысл этой многомудрой фразы. Временем оказался август 94-го, а местом - Берлин. По программе-минимум я согласился на его заместителя. Признаюсь, я рассчитывал провести интервью с Борисом Громовым, но, видимо, на тот момент еще не определенное до конца положение бывшего командарма 40-й ставило под вопрос и мою беседу с ним; альтернативой я назвал второго генерала-афганца, моего тезку Миронова, к тому времени сдавшего ПрибВО и получившего должность заместителя министра обороны по воспитательной работе. Мои заявки на остальных замов Грачева не подлежали удовлетворению, так как я мог рассчитывать только на одно интервью, а заданный как бы вскользь вопрос об интервью с кем-нибудь из Генштаба, если не с самим НГШ Михаилом Колесниковым, то хотя бы с Николаевым или Барынькиным из структур ГОУ, вообще остался вроде бы не услышанным до этого всегда чутким ухом российского министра обороны. Я быстро понял, что если буду слишком давить на самого главного, то лишусь и уже приобретенных разрешений на интервью, а посему на время оставил Пал Сергеича в покое, решив не разбивать образ "уважаемого журналиста, как бишь там, мать твою, тебя зовут?".
Озадачив своего помощника из управления информации МО полковника Уватенко вопросом об отслеживании маршрута замминистра Миронова, я с его помощью наконец встретился с бывшим начальником Генерального штаба ВС СССР генералом армии Михаилом Моисеевым. Встреча и беседа состоялись в здании напротив МО, принадлежавшем Управлению внешних сношений. Генерал армии Моисеев очень подробно коснулся вопросов, связанных с августом 91-го. Слушая его интерпретацию тех событий, я еще более уверился в своей концепции театрального представления под названием "путч", в которой от природы хитрый актер Бориска переиграл хренового и бездарного режиссера Мишку. А тех действующих лиц, которые вовремя не почуяли, куда подул ветер, впоследствии определили на роли "стрелочников".
Вторая часть беседы с генералом Моисеевым касалась вопросов военных, теории и стратегии, а также того, какой видится бывшему начальнику ГШ концепция военной реформы в России. Эту вторую часть интервью по возвращении в Мюнхен я довольно свободно пустил в эфир, чего не скажу о первой ее части. "Свободовский кагал" устроил-таки форменный крик по поводу протаскивания в эфир американской радиостанции мемуаров одного из "гэкачепистов". Однако покричали и успокоились (больные люди, раз кричат, значит - что-то болит, голова, наверное), интервью в эфир все же ушло, не в последнюю очередь опять благодаря личному вмешательству директора Русской службы Матусевича.
А впереди меня ждали еще несколько подобных "кагалов" с "форменным криком" из-за бесед с Альбертом Макашовым, Виктором Филатовым, Александром Прохановым и некоторыми другими так называемыми русскими фашистами. Правда, тут представители "кагала", решив, что старые традиционные средства борьбы с "русским фашистом Коноваловым" уже исчерпаны, сами бросились названивать тому же Проханову и проводить с ним беседы по вопросам русского национализма. Согласитесь, уважаемые читатели, что когда русский по духу и национальности человек беседует с таким же русским по духу и национальности другим человеком о русских же духовных и национальных ценностях, то это вполне приемлемо и здраво. А вот когда оголтелый сионист-еврей звонит русскому националисту и пытается делать то же самое, то это, извините, уже патология, и оного еврея надо содержать за американский счет в самой лучшей израильской психлечебнице. Вопрос, как любил приговаривать Павел Сергеич Грачев, "однако, интересный", но факт остается фактом: некоторые из моих бывших коллег-евреев настолько "прониклись" идеей русского национализма, что решили последовать моему примеру и наперебой стали приглашать так называемых русских фашистов в микрофонам "Свободы". Не знаю, что уж подумали о них Александр Проханов и Виктор Филатов. (Чуть забегая вперед, надо бы все же отметить, что господин Проханов на "Свободе", похоже, прижился и сошел за своего. Иначе как объяснить его странный транзит из Лондона от Березовского в Прагу нынешней осенью и задушевную беседу с одним из самых отъявленных русофобов на РС Левой Ройтманом? Перефразируя известную русскую пословицу, видать, "по Саньке и камилавка".)
С генерал-полковником Геннадием Стефановским, как и с его тогдашним помощником полковником Валерием Чебаном, я был знаком телефонно и даже подружился с ними по телефону еще с прошлого, 91-го года. Чебана к моему приезду в Россию в Москве не оказалось. Служба есть служба, как говорится, "летим, куда прикажут", а Геннадий Александрович Стефановский сам нашел меня. Я знал, что генерал все же получил должность в российских военных структурах - помощника по работе с личным составом Главкома РВСН Сергеева, как знал и то, что с Пал Сергеичем Стефановский сильно не в ладах. Дав понять Уватенко, что встречаются старые друзья, а третий, как говорится, лишний, генерал повел меня в ресторан Дома Российской Армии для беседы в более спокойной и располагающей к доверию обстановке, нежели кабинетно-казенная. Елистратов, как всегда, остался ожидать в машине.
Признаюсь, я испытывал определенные муки совести из-за него, ибо человек по натуре добрый, и для себя решил, что в следующий раз, коль мы обговорили вопрос его сотрудничества с программой, возьму его с собой в качестве ассистента. И... чуть было не оказал товарищу Елистратову медвежью услугу. Но об этом позже, а пока вернусь к итогам моей ресторанной встречи с генералом Стефановским.
Прежде всего я так ничего и не записал в тот день, ибо мы упились просто до чертиков. Наутро, оценивая количество выпитого по головной боли и общему моторно-мышечному состоянию, я пришел к выводу, что оно было критическим. Но все относительно. Я еще не летал тогда с Героем России полковником Александром Маргеловым, ставшим мне близким другом и братом, в Омск на открытие мемориальной доски Василию Филипповичу - его легендарному отцу и нашему десантному Бате, еще не пил с десантниками, а главное, не опохмелялся. Совсем как в том анекдоте, знаете?
"Из дневника иностранца в России:
Вчера пил с русскими военными, чуть не умер.
Сегодня опохмелялись... Лучше бы я умер вчера!"
Я, слава богу, не умер ни тогда, ни вчера и тем более не сегодня... Наверное, потому, что все-таки русский, а не иностранец, хоть и живу за границей. Я нашел в себе силы позвонить Геннадию Александровичу по служебному, порученец соединил. Генерал, как того и следовало ожидать, был в полном порядке. Мы договорились повторить беседу, но уже с умеренным количеством спиртного. Потом появился Елистратов и внес ясность в то, как я оказался на квартире, добавив, что "развозить по домам в жопу пьяных корреспондентов и генералов он не нанимался".
- Ладно, не лезь в бутылку, - квелым голосом отозвался я.
- Да ты-то сам, вижу, туда вчера основательно залез,- не унимался Елистртов
Контрастный душ восстановил мою двигательную систему, но голова требовала лечения, а в доме как назло ни капли, и секретарша тоже куда-то свалила.
- Сгонял бы лучше за спиртным, что ли...
Кляня корреспондента-алкаша на чем свет стоит, Миша взял бабки и пошел к выходу.
- И пожрать чего-нибудь прихвати! - крикнул я несколько запоздало вослед.
- Шел бы ты, барин...
- Я бы с радостью, но пока не опохмелюсь, даже туда, куда ты меня послал, передвигаться мне будет тяжко.
Через пару часов я был уже в форме, достаточной, чтобы показывать меня по телевизору в качестве учебного пособия по борьбе с алкоголизмом, а еще через час ничем не отличался от человека обычного, если не считать перегара; но по роду моих занятий мне ни с кем лобызаться было не надо. Зазвонил телефон. Подполковник Уватенко сначала обрадовал меня новостью, что сегодня вечером замминистра обороны Миронов прилетает в Москву, а потом огорчил тем, что завтра тот уже улетает в Ленинград.
- Ну и что делать? - спросил я с заметным нетерпением в голосе.
- Как что? Ловить его сегодня вечером в гостинице Генштаба,последовал совет Уватенко.
До означенного вечера оставалась еще уйма времени, и я упросил Мишу Елистратова проехаться по книжным "развалам", посмотреть, чего там можно купить почитать. Покряхтев и поохав насчет "не в меру образованных алкашей", Еслистратов пошел заводить тачку.
Вечером мы подобрали Уватенко на Новом Арбате и подъехали к генштабовской гостинице.
- Пойдем с нами,- предложил я Мише Елистратову, помня свое недавнее данное самому себе обещание,- ты теперь автор моей программы.
Реакция Миши была весьма странной и поначалу, даже можно сказать, непонятной.
- Ты что, охренел? - вытаращив глаза (это было заметно даже за толстыми стеклами дымчатых очков) неожиданно наехал на меня Миша.- Куда, к Миронову, что ли?
- Ну да.
Тут уже с интересом к нашей перепалке начал прислушиваться и Уватенко.
- Ты знаешь, что он раньше занимал должность начальника штаба ЛенВО?
- Ну и что?
- А то, что он летит в Ленинград с инспекцией штаба и управлений.
- Но тебе то чего? Ты ж в запасе...
Тут Миши несколько стушевался.
- Пока еще нет,- как-то сразу потеряв весь задор, промямлил подполковник Елистратов, - увольняться в запас буду осенью, а пока я действующий офицер разведуправления округа, нахожусь в отпуске, подрабатываю, тебя, дурака, по Москве катаю... А ты - к Миронову!
- Но и что из того?
Я все еще не понимал всех сложностей армейской субординации.
- А то, что если Миронов знает его в лицо - а своих бывших старших офицеров он не может не знать,- то уволят твоего приятеля с действительной военной службы без всякого выходного пособия и уже не по собственному желанию, а по статье за действия, порочащие... и так далее,- закончил вместо замолкшего на полуслове Миши подполковник Уватенко.- Так что лучше будет ему остаться в машине.
Лучше так лучше. Я тоже хотел, как лучше, а получилось как всегда. Мы вдвоем зашли в вестибюль гостиницы, Уватенко предъявил пропуск, мы подошли к нужному номеру, но там никого не оказалось. Через минут пятнадцать на лестнице послышались шаги и гул голосов, означавший появление замминистра и сопровождающих его офицеров. Представившись, подполковник Уватенко кратко изложил суть нашего визита.
- Времени у меня сегодня нет,- ответил Миронов,- впрочем, я слышал, что корреспондент собирался также посетить Санкт-Петербург? (При этих словах я энергично закивал головой в знак утверждения.) Вот и хорошо, прошу быть завтра к 12.00 в Чкаловском. На борту моего самолета, пока будем лететь, и побеседуем.
Поблагодарив генерала Валерия Миронова за столь неожиданное приглашение полететь в Питер, мы покинули генштабовскую гостиницу. Надо было готовиться к предстоящему полету, тем более что в Ленинграде я не был, почитай, десять лет и собирался задержаться там на пару-тройку дней дольше - навестить старых приятелей.
Наутро, часикам так к одиннадцати, Миша Елистратов привез нас с Уватенко в Чкаловский, на КПП рядом со взлетным полем, и поспешно ретировался, дабы случайно не попасться на глаза Миронову. (Мог бы не торопиться.) Небольшой по размеру, восьмимиллиметровый, газовый ствол итальянского производства "вальтер", который мы совместно приобрели на черном рынке на "всякий пожарный", он сунул мне в кейс еще загодя. В Питере я буду предоставлен самому себе, объяснил Миша, а он очень не хотел бы потерять работодателя и друга. Со стволом, хоть и газовым, все-таки спокойнее, да и таможню мне не проходить. Я растроганно (особенно насчет "работодателя и друга") принял сказанное к сведению, но "фигурой" этой воспользоваться мне так и не довелось.
Махнув Елистратову на прощание, мы с Уватенко предались томительному ожиданию, примостившись поодаль от крыльца КПП. Часы пробили полдень, а генерала Миронова все еще не было. Воздушно-командный пункт замминистра, "Ту-134", стоял наготове на взлетной полосе, ожидая хозяина. Экипаж занимался своим делом. Нам с Уватенко оставалось только ждать. Я попробовал было почитать книгу, чтобы хоть как-то убить время. Мысли разбегались, сосредоточиться на чем-то отвлеченном было трудно, и в который уже раз я взялся за шлифовку вопросов заместителю министра обороны. С опозданием на два часа Миронов все-таки прибыл, объяснив задержку ожиданием в приемной вице-президента Руцкого. Еще порядка часа мы ждали команды на взлет, и наконец, получив "добро" от метео, экипаж врубил турбины на полную и "тушка" начала разгоняться. От земли оторвались тяжело, но оторвались. Самолет набрал заданную высоту и лег полетным курсом на Пушкин. Через пару минут я узнал, что тот же самолет, не так давно вылетая из Риги, не смог оторваться от взлетной полосы, пробил ограждение и вспахал соседнее поле. Мне стало чуток не по себе, и, незаметно прихватив из кейса пластиковый пузырь с виски, я отправился в самолетный "толчок" поднимать тонус. Спиртное подействовало, напрочь выбив из головы всякие дурные мысли о самолетах, которые подчас имеют обыкновение падать. Я был готов приступить к беседе с генералом Мироновым, который в свою очередь уже ознакомился с заранее отданной ему копией моих вопросов.
Интервью заняло немногим более получаса и прошло под несмолкаемый гул самолетных турбин (техники звукозаписи уже после моего возвращения в Мюнхен немало сил приложили, чтобы свести эту неустранимую в воздухе помеху до минимума слышимости). После завершения интервью генерал Миронов перекинулся с одним из своих офицеров партией в шахматы и... неожиданно предложил продемонстрировать свои стратегические таланты нам с Уватенко. Признаюсь, я, как и "великий комбинатор" - незабвенный сын турецкоподданного, в шахматы играл первый раз в жизни (я не утрирую, это на самом деле было именно так), но неожиданно и для себя, и тем более для остальных загнал оппонента в патовую ситуацию. Миронов начал подсказывать Уватенко правильные ходы, и в конце концов сообща они меня одолели. На мое запоздалое замечание, что так, в общем-то, нечестно - двое на одного,генерал Миронов, смеясь, ответил, что не мог позволить "идеологическому противнику" обыграть в шахматы русского офицера.
Под крылом проплывали уже ясно различимые кроны деревьев и коробки зданий. Самолет явно заходил на посадку в Пушкине, ибо к гулу турбин примешался и различимый уже свист выпущенных шасси. Я не скрывал от Миронова, что собираюсь попытаться взять интервью у командующего ЛенВО генерала Селезнева (тоже генерала-афганца - старого приятеля и протеже министра Грачева).
- Ну что ж, попробуйте, хотя Сергей Павлович - командующий занятой,предупредил замминистра обороны,- его трудно застать на одном месте.
Как в воду глядел - и в этот раз, и в последующие мои визиты в Питер, только узнав о моем не то что появлении, а звонке в штаб ЛенВО, генерал Селезнев неизменно отбывал проверять войска в Псковской, Новгородской или Мурманской области; мне за ним было не угнаться. В середине 90-х, уже с началом 1-й чеченской войны, он погиб в авиакатастрофе.
Наконец самолет замер на взлетной, к трапу подали машину, и генерал Миронов, коротко попрощавшись, укатил в штаб. Нас с подполковником Уватенко тоже довезли до Питера одной из штабных "Волг" - прямиком к крылечку окружной гостиницы. Еще было светло, а посему, договорившись с Уватенко о планах наших действий на завтра, я позвонил моему старому подельнику Игорю Дорошенко, прихватил кейс, спортивную сумку да и был таков.
"В ЛЕНИНГРАДЕ-ГОРОДЕ..."
В Ленинграде я отсутствовал почти десять лет, посему сразу смекнул, что добираться через весь город до Гражданского проспекта с моими основательно подзабытыми познаниями в его географии будет пустой тратой времени. Дорошенко уже ждал меня у здания гостиницы с попутной тачкой. Узнал он меня сразу, впрочем, как и я его. Игорь внешне ощутимо похож на покойного государя императора Николая II, особенно когда с бородой, и любит порой обронить невзначай фразу, что его бабушка была фрейлиной последней императрицы.
- Хорошо выглядишь,- окинул он взглядом мою на то время весьма отъетую ряху,- в плечах раздался, спортом, что ли, занимаешься?
- Ага, литрболом!
- Я вот чего-то сдал...
- Пить меньше надо, все-таки возраст, да и здоровье уже не то.
- Какое там пить! - с полоборота завелся Игорь.- При большевиках мне еще на водку хватало, а при этих долбанных демократах и на пиво не всегда соберешь... Кстати, надо бы чего взять, отметить твой приезд.
- Возьмем,- успокоил я его,- только учти: мне завтра спозаранку надо приступать к выполнению корреспондентских обязанностей, а поэтому, во-первых, реши вопрос с тачкой (тут выяснилось, что тачка, в которой мы едем, не случайная, а принадлежит знакомому и тот за 10-12 баксов был готов возить хоть целые сутки), а во вторых, "бросать кости" в твоей хате я сегодня не буду.
- То есть как? - Дорошенко несколько даже помрачнел, ибо предвкушаемая "пьянка да утра" отменялась.- Куда ж это ты намылился на ночь глядя? Времена-то уже не те!
Я откинул полу пиджака, показав уютно примостившийся на спине газовый ствол и, в свою очередь ехидно улыбаясь, спросил:
- Как там Лена?
Дорошенко все понял без дальнейших расспросов и был оставлен наедине с изрядным количеством спиртного и собственной женой, а я, грешный, отправился к своей старой подруге Ленке Петровой. Дорошенко не мог знать, что Лена уже дважды побывала в Мюнхене и мои отношения с ней давно перешли грань дружеских. Однако стоп, на этом подробности и закончатся. Хоть все это теперь в прошлом, но интимные отношения я не хотел бы доверять даже бумаге.
Очень уж ранним утром я был поднят телефонным звонком Дорошенко, подозрительно бодрым голосом сообщившего, что минут этак через двадцать они с водилой собираются подобрать меня и отвезти к штабу ЛенВО. Кляня все на свете, я кое-как растолкал заспанную Лену, попросил сделать мне кофе, наспех это кофе выпил, умылся и, даже не опохмелившись толком, выкатился из подъезда на улицу.
Этот район Питера был окраинным, так что до центра мы добирались хороших полчаса. Тут же, в машине, я уже по-настоящему похмелился из прихваченного Игорем фуфыря (когда это было нужно, то, невзирая на свои отношения с "зеленым змием", а после Венечки Ерофеева, Дорошенко явно претендовал на второе место в рядах "борцов" с ним, Игорь умел проявить неординарные организаторские способности) и отправился под арку Зимнего ко входу в штаб ЛенВО, где меня уже поджидал Володя Уватенко.
Как и предрекал замминистра Миронов, командующий Селезнев на месте отсутствовал. Пообщавшись с замполитами и офицерами отдела информации, мы вышли на улицу. Питерский заезд грозил закончиться полным фиаско. От расстройства, в том числе и желудка, я предложил подполковнику Уватенко пойти чего-нибудь выпить и перекусить. Тот замялся - минобороновские командировочные явно выдавались "сухим пайком".
- Да ладно, Володя, не бери в голову, бери выше,- впервые со дня нашего знакомства я перешел на более фамильярный тон,- гулять так гулять...
- Ну, если приглашаешь...
- Приглашаю!
Мы подкатили к одному из самых на тот момент шикарных немецких ресторанов, слава богу, с хорошей русской кухней (ибо, находясь в России, жрать сосиски с капустой - верх гастрономического извращения), но с настоящим немецким бочковым пивом, а не консервированной мочой из баночки. Там уж мы поели-попили на славу.
- Может, я тогда сегодня же вечером вернусь в Москву,- сказал Уватенко,- займусь проработкой оставшихся кандидатур на интервью.
- Разумно,- прогудел я с набитым ртом,- а как мне отсюда выбираться, учитывая летний период на железнодорожном пассажирском транспорте и долгие очереди в кассах, где к тому же на московское направление и при советской власти не всегда легко можно было взять билеты (самолетом из-за прихваченного в дорогу газового пистолета я, понятно, лететь не мог)?
- Я забронирую тебе билет через комендантскую кассу,- пообещал Уватенко,- скажи только, на какое число.
Быстро прикинув в уме, что сегодня четверг, а завтра у правоверных пятница, и еще денька два надо бы откинуть на достопримечательности и Выборг, я назвал вечер воскресенья. Ночь в дороге, а утречком я уже в Белокаменной.
- Заметано,- подытожил Володя.
Мы приняли еще по апперитивчику, я "поблагодарил" официанта кредиткой и дал команду водиле отвезти товарища Уватенко к железнодорожным кассам Московского вокзала, после чего оказался по-настоящему предоставленным самому себе и городу на Неве.
Поездку по местам былой славы мы начали с Литейного.
- Кто там теперь? - спросил я, показывая в сторону Большого Дома номер 4, с крыши которого, как говорят, даже Колыму видать.
- А никого,- тут же просветил Дорошенко,- чекистов переселили на бывшую улицу имени еврея-большевика-террориста Урицкого.
- Там теперь только УВД,- отозвался более осведомленный водитель.
- Ладно, родные пенаты подождут до следующей командировки, - успокоил я Игоря, который было уже решил, что все оставшееся время я посвящу славным питерским органам госбезопасности.
Мы допоздна катались по Ленинграду. Я отщелкал две фотопленки, но, признаюсь, впечатление осталось тягостное. Даже при беглом осмотре нельзя было не заметить, что город замусорен и запущен
- И давно Питер в таком состоянии?
- Да с первых дней "победы демократии",- зло отозвался Дорошенко
- Странный ты человек, Игорь...- Я вполоборота развернулся к заднему сиденью и посмотрел на него более пристально.- Помню, и при коммунистах ты тоже был в рядах недовольных, господин диссидент?
- Да хрен с ними, с коммунистами, но Советы никому не мешали! Я теперь больше диссидент, чем был при большевиках,- заверил меня Дорошенко,- решил было даже своих трех псов окрестить именами нынешних вождей, да жалко стало... не вождей, собак жалко стало...
На удивление схожих взглядов придерживался не один только лишь Дорошенко. Из старых моих когда-то диссидентствовавших знакомых только единицы, и только, подчеркну, те единицы, кто успел приложиться к властной "кормушке", искренне радовались наступлению в России "демократии". Остальным она радости, увы, не доставила. Что ж это за "демократия" такая наступила в России, что даже боровшиеся за нее диссиденты теперь шарахаются от оной, как черт от ладана, и с тоской вспоминают об утраченном советском былом? Над этим стоило поразмышлять на досуге.
Весь вечер пятницы мы "прогудели" у Игоря на квартире, на ночь я, понятно, свалил на хату к Лене, а в субботу было решено ехать в Выборг. В этом небольшом приграничном городе я оставил двух хороших друзей, десять лет назад уезжая в западном направлении не совсем по своей воле. Не навестить город, с которым меня связывали несколько лет жизни, я просто не мог.
Лена в субботу не работала, а посему вчетвером мы и вырулили с утрянки на Выборгское шоссе. Через пару часов я как ни в чем не бывало зашел в магазин, в котором когда-то работал грузчиком. Кое-кто из старого коллектива все еще стоял за прилавками, но в вошедшем иностранном туристе они, конечно же, не признали своего бывшего коллегу. Наконец с каким-то мешком на плече в магазине нарисовался и дед - Петр Карнаушко. Об этом человеке следует рассказать особо..
Морской пехотинец - участник боев на Керченском плацдарме и на Малой Земле (один из немногих выживших), где, как вы помните, начиналась и военная биография политкомиссара Леонида Брежнева, он закончил войну в Прибалтике, был тяжело ранен, несколько лет провалялся на госпитальных койках, но выжил. По количеству орденов и медалей, включая два ордена Славы первой и второй степени, дед Карнаушко мог соперничать и с самим Брежневым, но надевал их редко. Одни случай мне особо запомнился. Было это, когда Леонид Ильич проезжал через Выборг в Финляндию, а дед надел боевые ордена и как был, в рабочем халате, пошел на станцию проведать своего однополчанина. Ох и шуму же было... Но Брежнев велел его пропустить к себе в вагон, расспросил, как дела, угостил коньяком. По словам Карнаушко, в личном общении Леонид Ильич был простым и отзывчивым человеком. Я не спорил, они все-таки были фронтовыми товарищами.
Увидев меня, дед грохнул мешок оземь прямо посередь зала и с радостным воплем "Валерка!" кинулся обниматься. Тут меня признали и другие. Заведующей отделом я объявил, что ввиду торжественного момента забираю деда на неопределенное время с собой. Та не очень возражала, ибо все еще не оправилась от легкого шока, вызванного моим - "как снег на голову"! появлением. Мы зашли к Карнаушко домой. Он жил рядом, и я категорически настоял на парадной форме одежды. Пока дед переодевался, я вызвонил второго старого дружка - Валеру Марышева, на которого и возложил обязанность найти приличный ресторан. Мог бы и не беспокоится. Бывший 1-й секретарь горкома комсомола и бывший же диссидент, уже имевший за спиной две ходки на "хозяйскую дачу", был "авторитетом" местного бизнеса, так что ни с рестораном, ни со всем остальным проблем у нас быть не могло.
Мы немножко побродили по городу, сфотографировались у местной крепости, оставшейся еще от шведов, и наконец забурились в круглый по форме и шикарный по убранству ресторан. Марышев заверил, что кухня превзойдет все мои ожидания.
- Ну как ты там? - участливо глядя на меня, проговорил очень сильно раздавшийся в объеме тезка.- Похудел вроде?
- Нормально. Сам бы ты лучше похудел, это тебе, борову заплывшему, все худыми мерещатся,- отшутился я.
- Не хочешь узнать, как поживает твой друг Лебедев? - сменил тему Марышев.
- Какой он мне друг... а он что, здесь, в Выборге? Можно было бы по старой памяти наведаться.
Речь шла о старшем в те времена лейтенанте местного отдела КГБ Лебедеве, который по заданию вышестоящего начальства присматривал за диссидентствующим грузчиком Коноваловым и облегченно вздохнул только в аэропорту Пулково, когда убрали трап самолета, улетавшего рейсом Ленинград - Вена - Цюрих.
- Да нет, как я слышал, он в Питере, видимо, скоро получит должность в Управлении МБ, если другого твоего знакомого, Виктора Черкесова, назначат начальником этого Управления,- подвел итог Марышев.
Признаться, и раньше меня всегда удивляла, а порой и настораживала осведомленность Марышева в таких делах, которые касались кадровых перемен в местных структурах КГБ. Виктор Васильевич Черкесов - нынешний полномочный представитель своего сокурсника по юрфаку ЛГУ и коллеги по службе в Ленинградском УКГБ, а ныне российского президента, был моим ленинградским куратором и даже как-то руководил обыском у Галины Григорьевой, во время которого изъяли собранный и отредактированный мною самиздатский литературный альманах. Он тоже облегченно вздохнул, когда за мной убрали трап самолета, хотя и не мог предположить, в штате какой организации я вскорости окажусь и какой на это будет реакция его тогдашнего начальства в лице генерала Носырева.
Находясь в Ленинграде, я дважды пытался встретиться с генералом Черкесовым на предмет интервью ("добро" на то со стороны министра безопасности Виктора Баранникова имелось в наличии), но оба раза Лебедев, с которым я связывался по телефону, огорчал меня новостью, что начальник проверяет-де службу то ли во Пскове, то ли в Новгороде. Словом, та же "тяга к перемене мест", что и у командующего ЛенВО генерала Селезнева. Вышеозначенный Лебедев тоже не горел желанием беседовать с корреспондентом "Свободы", так что ни одного интервью от сотрудников органов госбезопасности Питера я тоже не получил.
Начало вечереть, я распрощался с дедом Карнаушко, пообещав ему в следующий раз обязательно заглянуть в Выборг, когда окажусь рядом, в Питере, и с Марышевым. Петра Карнаушко я попросил вспомнить ряд моментов из его фронтовой биографии, ибо собирался один из выпусков программы "Сигнал" полностью посвятить ему. Что еще я мог сделать для старого ветерана, зарабатывающего на хлеб насущный нелегким трудом грузчика?
В Питер мы вернулись уже за полночь. Дорошенко несколько погрустнел. Лена тоже нервничала, понимая, что я снова исчезну надолго - "растаю, как след на песке". Я, правда, оставил ей приглашение. Но покуда она оформит визу, еще не одна Нева воды утечет.
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ В РОССИИ
Обратную дорогу в Москву я проехал в битком набитом военными отпускниками и командировочными купе, даже глаз не сомкнув. Миша Елистратов забрал меня с Ленинградского, со вздохом констатировав, что не смог в этот раз выбраться в Питер со мною. Может, в следующий приезд? Я не возражал, ибо вырваться на несколько дней в Питер был готов всегда. Но удовольствие удовольствием, а нужно было приступать и к насущным делам.
Подполковник Уватенко сообщил мне о наличии согласия начальника Военной академии ГШ генерала Игоря Родионова на интервью "Свободе". К этой встрече я готовился особенно тщательно, и так уж получилось, что в те несколько дней перед встречей с Родионовым позвонил Александр Проханов и предложил заехать к нему на Цветной бульвар. После нашего разговора Александр Андреевич набрал номер генерала Грибкова, тот в свою очередь связался с генералом Альбертом Макашовым, и вот мы с Мишей Елистратовым уже на "стрелке" у гостиницы "Москва". Понимая, что беседа с Макашовым - для меня редкая удача (после августа 91-го генерал вполне заслуженно не жаловал никаких корреспондентов - ни отечественных, ни тем более иностранных), я извелся и перенервничал так, что, несмотря на выпитое, заикался больше обычного. Альберт Михайлович тоже пребывал в несколько нервозном состоянии, не совсем понимая, зачем это Проханов и Грибков уговорили его дать интервью "этому сионистскому радио "Свобода".
Напряжение разрядил следующий эпизод. Очередной раз пройдясь по жидомасонам и сионистам, которые разрушили его страну, Макашов вдруг обернулся к Мише Елистратову, внимательно на него посмотрел и произнес: "Извините уж, если чем обидел вашу нацию". Я не смог сдержать смеха, глядя на остолбеневшего Мишу, выключил звукозапись и, все еще давясь смехом, объяснил генералу, что хотя товарищ Елистратов и похож внешне на представителя "этой самой нации", но он русский, родом из Тамбова и к тому же офицер. Макашов тоже рассмеялся: "Ну извините, Михаил, обознался!" Остальная часть интервью прошла уже в более доверительном ключе. Я до сих пор считаю это интервью с генералом Макашовым одним из лучших материалов, привезенных тогда из Москвы. Да и дать его без цензурных купюр в эфир мне стоило немалой крови.
На следующий день я продолжил общение с российской оппозицией уже в лице моего старого знакомого, генерал-майора запаса Виктора Филатова. Виктор Иванович Филатов - бывший главный редактор "Военно-исторического журнала", уволенный по приказу Горбачева за публикацию отрывков из гитлеровской "Майн кампф" на русском языке. Советским гражданам, по мнению "президента-резидента", отнюдь не за "красивые глазки" получившего звание "почетный немец", вовсе не обязательно было знать о той участи, которую им собирался уготовить нацизм, а то ведь, не ровен час, начнут задумываться, проводить параллели. А что касается так называемого антисемитизма, то в том же Израиле гитлеровский бестселлер давно уже перевели на иврит и одобрили к свободной продаже. (То ли в шутку, а может, и всерьез, но поговаривают, что у нынешнего израильского премьера Шарона "Майн кампф" - настольная книга.)
В 92-м и до самого октября 93-го Виктор Иванович редактировал газету Внутренних войск МВД России "Ситуация", а для моей программы регулярно давал сводки с "фронтов 2-й гражданской". В тот день, когда мы заехали к нему, генерал был в полном одиночестве, супруга и дочь находились на отдыхе, а потому мог позволить себе расслабиться. Расслабительного у меня с собой было литра два, не меньше, а увидев накрытый Виктором Ивановичем стол, согласился пропустить пару рюмок даже бывший за рулем Елистратов. К его великому неудовольствию, я рассказал Филатову о встрече с генералом Макашовым, не упустив и пикантный момент с "обиженной нацией". Филатов посмеялся, потом сказал: "Ничего страшного, Миша, главная примета еврея не в лице, а в том, что значительно ниже. Там-то, надеюсь, все в порядке?" Невнятный ответ Елистратова потонул в новом взрыве хохота. В конце концов развеселился и сам Михаил. Гостеприимного хозяина мы покинули далеко за полночь.
Еще один день я потратил на поправку своего состояния, который раз уже давая себе зарок пить в меру (вопрос в том, как ее определить, эту меру), а ранним утречком дня следующего поехал в сопровождении Уватенко в самый конец Ленинского проспекта. Здание академии ГШ поразило меня своим величием и законченностью форм. Как бы ни злословили некоторые по поводу советской архитектуры, но внешне и Военная академия Генштаба и Минобороны выглядят куда эстетичнее пятиугольной коробки американского военного ведомства.
Родионов принял нас почти сразу. Я заметил на подоконнике приемной подшивку газеты "День" и, нарушая этикет, быстро просмотрел заголовки свежего номера. "Интересуетесь?" - спросил генерал. Я ответил, что знаю Проханова лично, упомянув и его помощь в установлении контакта с Макашовым (мало кто помнит, что генерал Макашов являлся заместителем командующего Закавказским военным округом по боевой подготовке, которым в самом конце 80-х был Игорь Николаевич Родионов). Генерал посмотрел на меня уже несколько другими глазами. Думаю, что это сыграло не последнюю роль в его согласии говорить о тбилисских событиях апреля 89-го, когда он еще раз прошелся по господину грузинскому президенту.
Из этой части интервью я сделал спецпередачу, а так как сам Шеварднадзе, несмотря на все уговоры, напрочь отказался отвечать своему оппоненту, то в эфире вместо грузинского президента пришлось выступать моему коллеге Котико Надирашвили (когда-то он работал у Шеварднадзе помощником, еще в бытность Эдуарда Амвросьевича министром внутренних дел Грузинской ССР). Вскоре я удостоился высочайшей жалобы батоно Эдуарда, переданной в администрацию радиостанции "Свобода". Не знаю, может, такие же жалобы были отправлены и президенту Клинтону, в Конгресс США, или же, того хуже, в ООН, но о планах посещения Грузии ввиду обидчивости главы государства пришлось тут же забыть.
К интервью с генералом Родионовым, как это уже было упомянуто, я готовился очень тщательно, и без ложной скромности могу сказать, что профессиональной постановкой вопросов и точным применением военной терминологии немало удивил не только Игоря Николаевича, но и подполковника Уватенко, не ожидавшего от меня таких обширных познаний в области оперативного искусства и военной стратегии. Только в одном вопросе Родионов не согласился с моей концепцией, назвав боевые действия ОКСВ в Афганистане выполнением оперативно-тактической задачи. Я не стал спорить, хотя свое мнение об имевшей место "тактике без стратегии" изложил в том виде, в каком вы можете его прочесть в предыдущих главах книги. Повторяться не буду.
Генерал Родионов попрощался со мною напутствием "строить вместе великую Россию". Признаюсь, меня до глубины души тронули эти слова. Я пообещал генералу передать запись нашей беседы и фотографии при первой же возможности. Через два года, летом 94-го, один из старших офицеров адъюнкт академии ГШ рассказывал мне, что несколько раз генерал Родионов включал запись той нашей беседы перед аудиторией, дабы некоторые слушатели академии могли поучиться у штатского журналиста четкости постановки вопросов и владению военной терминологией. У меня не было возможности проверить эти слова офицера-адъюнкта.
С генералом Родионовым я пересекся только еще один раз возле здания Минобороны. Он узнал меня, но, кроме обмена приветствиями, ни на что другое у генерала времени не было. Игорь Николаевич произвел впечатление порядочного и вдумчивого русского генерала. Непонятно и тем более жаль, что, став очередным министром обороны России, он поддержал предложение некоторых генштабовских генералов по реорганизации Воздушно-десантных войск, которая на деле грозила их полным расформированием и уничтожением как рода войск и стратегического резерва ВГК.
Остальные мои встречи и интервью, помимо визита в Главный штаб ВМФ и беседы с Героем Советского Союза адмиралом флота Владимиром Чернавиным, а также, пожалуй, еще и беседы с Главным военным прокурором Валентином Паничевым, были не столь интересны. (Я скрепя сердце дал в эфир пустопорожнюю болтовню замначальника Гуманитарной академии контр-адмирала Ивана Барсукова.) К тому времени я понял, что уже изрядно поднадоел со своими куда как завышенными запросами военному ведомству России, и что пора бы сворачиваться да отбывать восвояси, в Мюнхен. Да и срок действия моей визы тоже почти что истек.
Но неожиданную коррекцию в мое "чемоданное настроение" внес Главкомсат ОВС СНГ. Общаясь с председателем Координационного совета Офицерских собраний капитаном 1-го ранга, а вскорости и контр-адмиралом Александром Мочайкиным, я узнал, что этак примерно через неделю на территории штаба состоится заседание КС Офицерских собраний и что неплохо бы было мне на нем поприсутствовать. Послушать и записать на ленту, что думают и говорят офицеры СНГ. Он, Мочайкин, лично приглашает меня на Координационный совет.
Я быстро оценил неожиданно открывшуюся перспективу и пошел увещевать генерал-лейтенанта Валерия Манилова походатайствовать перед консульской службой МИДа о продлении моей визы. Тот, составив соответствующую бумагу, перепоручил это дело начальнику пресс-центра полковнику Серафиму Юшкову, с которым у меня к тому времени уже сложились дружеские отношения, и когда все бумаги были оформлены, я повез их на Смоленскую в МИД на продление визы.
Сообщив подполковнику Уватенко об уважительной причине моей задержки в столице, я практически завершил все свои дела с МО России, поблагодарив Володю за оказанную помощь и намекнув ему, что в следующий приезд к концу осени текущего года планирую продолжить работу именно с ним. Уватенко лично не возражал, ибо содействие иностранному корреспонденту больше было похоже на второй оплаченный отпуск, но это уж как решит начальство. Я также позвонил генералу Манилову и поставил его в известность, что срок пребывания в России мне продлили, а следовательно, прошу пополнить моей фамилией и список журналистов, приглашенных в Главкомат ОВС СНГ для освещения работы Координационного совета Офицерских собраний. Впереди была еще целая неделя, и я спросил Мишу Елистратова, нет ли у него желания слетать со мной в Белоруссию. У Миши такого желания не было (не в Питер же), а чтобы несколько дней от меня отдохнуть, он даже за свой счет готов был отправить меня хоть на Дальний Восток.
Мы съездили на Петровку к кассам Аэрофлота, там я купил билет, благо режим посещения соседнего теперь уже государства был безвизовый, и следующим утром Елистратов повез меня в "Шереметьево-1". Кроме желания проведать проживающую в Минске сестру Раиску и двух племянников, Вадима и Артема, я также намеревался съездить и к матери с отцом в Речицу. Помимо дел семейных, передо мной стояла и задача аккуратно проверить возможность работы с военным ведомством Белоруссии по типу той, что я довольно успешно проделал в России. В Белоруссии у меня уже были телефонные контакты в Управлении информации МО, в МВД и даже в парламенте республики. Оставалось проверить их надежность на практике при очных встречах.
Правда, в Белоруссии произошло одно важное для меня изменение - был назначен новый министр обороны. Я знал, что генерал Козловский воевал в Афганистане, но лично с ним знаком не был. До Минска лететь было час, и "Ту-134", не успев как следует повисеть в воздухе, уже начал терять высоту и делать разворот для захода на посадку. В здании старого аэровокзала, больше похожего на колхозный сарай, не было ни КПП, ни таможни. Я начал было оглядываться в поисках знакомого лица, но так никого и не приметил. Знакомое лицо - супруг моей сестры Михаил Федорович Соколов, когда ему уже порядком надоело ждать, сам окликнул меня.
- Извини брат, не признал,- проговорил я извиняющимся тоном,- зато богатым будешь.
- Точно, будешь тут богатым, если не родился Рабиновичем,- флегматично заметил тот,- давай лезь в тачку. Пора ехать, а то Раиска уже заждалась дорогого гостя.
Михаил Федорович, хоть корнями своими и был с Волги, принадлежал к особому этносу - русским азиатам (родился и вырос в Казахстане), что наложило отпечаток на его характер и манеру разговора. Вывести из себя его мог, наверное, только ядерный взрыв, да и то ненадолго. Я поделился с ним планами относительно МО РБ, но Миша только вяло кивнул: "Что ж, попробуй, попытка не пытка. А в Речицу можем на день-два смотаться вместе, я как раз туда намедни намылился".
Сестра мне, конечна, была рада-радешенька. Почитай, десять лет не виделись, только слушала меня, когда была возможность, на коротких волнах. Я, правда, писал и ей и матери, но письма почему-то доходили не все, а учитывая мою давнюю нелюбовь к эпистолярному жанру, признаюсь, писал я довольно редко. Племянники тоже были рады визиту "заграничного дяди", особенно старший, Вадим. А в Речице меня еще ждал двоюродный брат Леня. Вообще-то их двое, близнецы. Но один из братьев, Валя, был офицером и, насколько я тогда знал, последним местом службы у него значилось Закавказье. На следующий день Михаил Федорович организовал водилу с тачкой, и мы с раннего утра поехали в Речицу.
Мать уже не чаяла воочию увидеть меня до конца того срока жизни, который ей был отпущен Богом и в который свои коррективы внес Чернобыль. Пообщался я и с отцом, Николаем Васильевичем Кожедубом, который почти не изменился характером, только несколько постарел (подошел к седьмому десятку) и пить, похоже, стал еще больше, когда, конечно, было на что. Брат Леня сообщил мне, что второго близнеца, Валентина, перевели служить в Московский военный округ. Уже что-то, подумал я, хотя все равно найти его будет непросто. (Уже в Москве за пару дней до обратного полета в Мюнхен мой кузен сам нашел меня.)
По возвращении в Минск я связался с начальником Управления информации МО РБ полковником Владимиром Чековым и его заместителем подполковником Александром Муштой, которые доброжелательно отнеслись к моему вопросу о работе в военных структурах республики. Полковник Чеков сообщил мне довольно важную информацию о том, что на Координационном совете Офицерских собраний будет также присутствовать белорусский министр обороны Козловский. Вот если бы я попробовал перехватить его там и обо всем договориться лично...
Перед возращением в Москву я сделал еще два интервью: одно с представителем Главкомата ОВС в Минской штаб-квартире СНГ, генерал-майором Василием Волковым, второе - с депутатом парламента Белоруссии, полковником милиции Игорем Пырхом - бывшим бойцом команды специального назначения МВД СССР "Кобальт" в Афганистане.
В последний вечер мы все вместе отправились в ресторан поужинать, а наутро со мной произошел забавный случай (однажды это уже имело место, но в другое время и на другом континенте, в Америке) - я на совершенно трезвую голову перепутал время отлета, и самолет в Москву улетел без меня. Пришлось позвонить Елистратову, который безрезультатно проторчал два часа в аэропорту и посему наградил меня не одним нелестным эпитетом. Служащий Минского аэровокзала, безуспешно пытавшийся подсадить меня к местным депутатам, следовавшим курсом на Домодедово, все-таки нашел выход чартерный рейс ближе к вечеру, но, поймите, мол, у этого рейса свои особенности. "Что вы предпочитаете? Плохо сидеть или хорошо стоять?" - в шутку спросил он. Мог бы и не задавать столь провокационных вопросов. Как потомственный зэк я всегда предпочитал "плохо сидеть" на шконке, чем "хорошо стоять" у стенки, а посему выбрал первое из предложенного мне ассортимента.
В первый и, надеюсь, в последний раз я летел в самолете, сидя в "сортирной позе", то есть, уперев подбородок в коленки (хорошо хоть доплатил за это "плохое сидячее место", а не стоял в проходе, как некоторые), и моей единственной мыслью весь этот час было: "Какого хрена я не поехал поездом, там те же "мешочники", но поезд - не самолет, его так не перегрузишь". В общем, кое-как долетел я до "Шереметьева-1", правда, двигательные способности от весьма неудобной позы восстановились не сразу и в зал ожидания я, простите, вошел, как пое...ный. От Миши это не укрылось, и он не преминул меня подколоть.
Дома с порога секретарша Люда огорошила меня вестью, что уже два раза звонил генерал Стефановский. "Он в Архангельском, в санатории, просил заехать",- добавила Люська. Тут я наконец вспомнил, что так и не определился с Геннадием Александровичем по вопросу второй нашей встречи.
День в запасе у меня еще был. В Архангельском мне понравилось, красивое место. Я провел с генералом намеченное интервью, а кроме этого, Стефановский передал мне гранки своей книги "Пламя афганской войны", главы из которой я позднее дал в эфир в четырех "афганских" спецвыпусках "Сигнала". Геннадий Александрович, выслушав мой краткий отчет о поездке в Белоруссию (его предки были родом из Могилевской губернии), сказал мне, что хорошо знает Козловского еще по Афганистану, а посему скептически относится к возможности разговорить министра обороны РБ при сложившихся обстоятельствах. Я пожелал генералу Стефановскому приятного отдыха, и мы попрощались до осени.
Актовый зал Штаба ОВС СНГ, в котором собрались представители офицерских собраний со всех уголков некогда необъятной страны, когда я туда наконец добрался (ибо застрял в пробке в районе Белорусского вокзала), был набит до отказа. Я быстро пробрался поближе к трибуне, включил магнитофон. Ан не тут-то было! После краткого вступительного слова всегда улыбающийся маршал Шапошников улыбнулся еще шире и попросил корреспондента "Свободы" удалиться. Незачем, мол, выносить "сор из избы". Ко мне тут же подскочил комендант. Я вопросительно посмотрел на каперанга Мочайкина. Тот только руками развел. Ну что ж, раз Главком попросил, то удалюсь. Я справился, когда будет перерыв, и пошел в направлении буфета. Еще по дороге в актовый зал я приметил, что всегда скудный ассортимент буфета неожиданно обновился - в основном импортными напитками.
В перерыве я и мой магнитофон тут же "обросли" внушительной компанией офицеров, в основном из российских частей, еще остававшихся на Украине, которые горели желанием сказать "пару ласковых" в микрофон. Кроме того, я выяснил, где точно в зале сидит министр обороны Белоруссии Козловский и как он выглядит, после чего офицеры снова пошли заседать, а я продолжил знакомство с содержимым буфета, предлагавшим и хорошую среднеазиатскую кухню. День подходил к концу, а в "целовании замочной скважины" актового зала я не видел особого смысла. Наконец подошло к концу и Офицерское собрание.
Я заметил, что министр Козловский бочком-бочком продвигается к выходу, и рванул на перехват. Генерал остановился, я представился и кратко изложил суть дела. Услышав про радио "Свобода", Козловский поначалу не знал, что сказать, а потом под дружный смех стоявших поодаль офицеров сослался на то, что, дескать, прилетел "Аэрофлотом" и опаздывает на самолет, а то ведь "зазря пропадет купленный на народные деньги билет". Смех стал еще громче, многие офицеры знали, что на самом деле он опаздывает на пьянку со своим российским коллегой Грачевым. Когда людская масса уже значительно схлынула, я подошел к генералу Валерию Манилову с немым вопросом герасимовской Муму. За что? Манилов посоветовал мне не обижаться на решение Главкома, пожелал счастливого возвращения в Мюнхен и, если что нужно, велел выходить по телефону прямо на него.
Дома меня ожидал приятный сюрприз в лице моего двоюродного брата Валентина. Оказалось, что из Закавказья его действительно перевели в МВО, присвоили старлея. От Москвы часть расположена не так далеко - меньше ста километров. Должность тоже не обременительная - тренер по физо, рукопашка. (Валька был обладателем черного пояса в карате.) Жить, в общем, можно. Мой московский телефон он узнал у близнеца, которому я предварительно его оставил, позвонил, вышел на секретаршу Люду - вот так и нашел меня. Последние три дня в Москве мы провели вместе, и он проводил меня в аэропорт. Я даже не мог представить себе, что наша следующая встреча с двоюродным братом будет уже на кладбище... на его могиле. Нет, Валя не погиб в "горячей точке" от рук боевиков. "Горячая точка" доконала его уже на "гражданке". Через несколько месяцев после нашей встречи он внезапно уволился с действительной службы, уехал домой в Белоруссию и... покончил с собой, оставив маловразумительную записку, что в своей смерти просит никого не винить. Вальке не было еще тридцати. Говорили, у парня "крыша съехала" "постстрессовые травматические нарушения психики" (ПСТН), так этот синдром называется по-научному. Может, по-научному оно-то и так...
ОБРАТНО В РОССИЮ
Я вернулся в Мюнхен, за пару-тройку месяцев подготовил и дал в эфир практически все привезенные из первой командировки материалы и... снова стал собираться в дорогу. Россия притягивала и манила меня. Я не мог уже больше бездумно сидеть в уютной квартирке, тупо уставившись в "тель-авизор" и потягивая баварское пиво, или шататься по кабакам, шлюхам и прочим сомнительным компаниям. "Во чужом пиру похмелье" становилось невыносимым. В октябре 92-го я подготовил и отправил два факса - в Минобороны Росиии и в Главное Командование ОВС СНГ - и вскорости получил ответы. В приложении к этой главе я приведу оба факсимиле, дабы читатель сам мог сравнить отношение ко мне со стороны МО РФ и Главкомата ОВС СНГ. Мой второй "бон вояж" в Россию в конце осени 92-го был мало чем примечателен. Единственное интервью в российских военных структурах, как я уже говорил, было взято у тогдашнего командующего ВДВ генерал-полковника Подколзина. Зато в Главкомате ОВС СНГ я поработал более плодотворно, фактически став желанным гостем в кабинетах и Главкома, и его заместителей. Не было проблем и в работе с такими структурами, как СВР и Министерство безопасности России. Видимо, мой по-человечески нормальный и объективный подход к деятельности данных силовых ведомств вполне удовлетворял их руководство, и оно не чинило препятствий. Так что совсем без материалов я, конечно, не остался.
В эту вторую командировку вместе с уже успевшим выйти в запас Мишей Елистратовым мы наконец-то съездили в Ленинград. Он познакомил меня с некоторыми из своих друзей и бывших сослуживцев. Младший из братьев Зубковых, Саша, в прошлом капитан 3-го ранга, командир БЧ-3 атакующей атомной подводной лодки, классифицируемой в натовских справочниках как "Дельта-4", а ныне подающий надежды бизнесмен-финансист, получил предложение стать одним из авторов "Сигнала", готовя материалы по ВМФ и военно-экономическим вопросам. С другим автором было немножко сложнее, ибо в то время он продолжал еще служить, поэтому его материалы на радио "Свобода" приходили через Мишу Елистратова. Теперь, я думаю, этого автора давно уже военного пенсионера - я могу представить под его настоящим именем: кавалер двух орденов Красной Звезды, участник боевых действий в Афганистане, подполковник запаса Андрей Карганов. Но в ту пору он занимал должность заместителя начальника управления боевой подготовки округа, и я не мог подставлять его под горячую руку скорого на расправу командующего Селезнева.
Тогда же мне пришлось распрощаться с одним из авторов - писателем Игорем Буничем. Его материалы по военной истории уже перешли грань реальности и объективности, все больше отдавая просто больной фантазией и очернительством. С меня в свое время с лихвой хватило одного такого фантазера - проживающего в Англии беглого майора ГРУ Виктора Резуна. Российскому читателю он более известен под громким псевдонимом Суворов. Но Бунич ухитрился переплюнуть даже эту Алису из Застеколья (на армейском жаргоне ГРУ иногда называют не только "аквариумом", но и "стекляшкой").
В тот наш приезд в Ленинград Михаил Елистратов познакомил меня еще с одним человеком - доктором технических наук Николаем Сунцовым. Капитан 1-го ранга в отставке Николай Николаевич Сунцов оказался одним из создателей и разработчиков советского ядерного оружия и после знакомства с концепцией моей программы дал согласие давать для нее материалы, оговорив при этом, что технические подробности он сведет к разумному минимуму, дабы они не выглядели как пособие для начинающий ядерных террористов по типу "сделай сам". На самом же деле для этого, конечно, были иные причины, связанные с понятием "секретоноситель", но шутка мне показалась удачной. Один из самых первых радиоматериалов Николая Ивановича Сунцова я приведу в конце настоящей главы в традиционном приложении "По страницам программы "Сигнал", а из всего написанного им для "Сигнала" по истории и современности советского и российского ядерного оружия можно было бы составить отдельную книгу.
Вдоволь нагулявшись по Питеру, мы с Мишей вернулись в Москву. Я практически уже был готов к отбытию в западном направлении, но у меня оставалась еще одна непокрытая тема - ветераны афганской войны и их место в нынешних политико-государственных структурах России. В прошлую командировку мне удалось встретится и поговорить с лидерами двух ветеранских организаций: Русланом Аушевым и Александром Котеневым. В этот раз я замахнулся на нечто большее, решив все-таки взять интервью у Александра Руцкого. Нельзя сказать, что я до этого не пробовал выходить на Руцкого. Пробовал, и не раз, как по телефону, так и находясь в Москве еще летом 92-го. Но каждый раз это почему-то срывалось. От одного из тогдашних соратников Руцкого, полковника, а впоследствии генерал-майора авиации Николая Столярова, толку в решении этого вопроса оказалось мало. Второй бывший соратник Александра Владимировича, генерал Стерлигов, уже практически подвел меня к цели, но помешали обстоятельства. В этот раз я решил не рисковать и действовать наверняка через советника вице-президента России Андрея Федорова, с которым меня свел мой автор Андрей Шарый.
Через несколько дней раздался долгожданный телефонный звонок и меня пригласили в Кремль. Прямо скажу, мне опять не повезло. Пока прапорщики из Главного управления охраны, дежурившие на КПП Спасских ворот Кремля, решали архиважную государственную задачу; следует ли разрешить проход через оные врата предъявителю иностранного паспорта, Руцкой куда-то укатил по делам, а мне пришлось беседовать с Федоровым, что, сами понимаете, вовсе не одно и то же. Мой старый кореш Алексей Мананников, депутат Верховного Совета России, долго смеялся над всей этой историей. Потом спросил:
- Ну и при каких обстоятельствах тебе все же разрешили пройти в Кремль через ворота Спасской башни?
- Только в сопровождении гражданина России,- скорчив кислую мину, ответил я,- но, пока его искали, Руцкой из Кремля уже уехал.
Хохот стал заметно громче.
- Ты бы, долбаный депутат, лучше не смеялся, а придумал что-нибудь,посоветовал я.
- А что тут можно придумать? Разве что повесить у ворот башни большой плакат с надписью: "Собакам и обладателям иностранных паспортов вход в Кремль через Спасские ворота разрешен только в сопровождении граждан России",- давясь смехом, внес рацпредложение депутат Мананников.
Ну что с него брать, с "народного избранника"! Впоследствии, уже став членом Совета Федерации и заместителем председателя комитета по международным делам, Алексей не раз оказывал мне помощь и в получении многократной въездной визы в Россию, и в моей корреспондентской работе. В политическом же плане из лагеря защитников "демократии" образца августа 91-го, после того что случилось в октябре 93-го, Мананников окончательно перешел в ряды оппозиции. Сейчас он уже давно не депутат, живет в Новосибирске. Изменилось ли его мировоззрение? Не знаю. Последний раз мы виделись в конце 95-го.
Уже перед самым моим отлетом позвонил Володя Пластун и попросил заехать. Он наконец разыскал мне домашний московский телефон Игоря Николаевича Морозова. Невзирая на явное желание Владимира Никитовича "посидеть на дорожку", я вежливо отказался и тут же набрал переданный мне телефонный номер. Игорь сам снял трубку. Я представился, но ожидаемой мною реакции с той стороны провода не последовало. Мы все же проговорили больше часа, в основном об афганской войне. Весь обратный полет в Мюнхен я изводился одной-единственной мыслью: "Тот это или не тот Игорь Морозов, которого я помнил еще с раннего детства?"
ПО СТРАНИЦАМ ПРОГРАММЫ "СИГНАЛ"
Николай Николаевич Сунцов - доктор технических наук, профессор, капитан 1-го ранга в отставке. Живет в Санкт-Петербурге. Один из создателей и разработчиков термоядерных боеприпасов для Военно-Морского Флота СССР. Предлагаемый вниманию материал Николая Николаевича явился своего рода откликом на ряд публикаций в российской и зарубежной прессе о ЦНИИ-12 МО РФ и подчиненных ему сейсмологических лабораториях, а также, об имевших-де место ядерных испытаниях, способных если не вызвать землетрясения, то существенно усилить их балльность по шкале Рихтера.
Николай Сунцов
Эксперименты в СССР по вызову искусственной волны цунами подводным термоядерным взрывом
Распад Советского Союза вызвал в числе прочего и усиление внимания людей к проблеме ядерной безопасности. Это вполне объяснимо и оправдано, так как частично распалась существовавшая в СССР централизованная система жесткого и четкого управления ядерными боеприпасами. Эта отработанная во всех деталях система предотвращала возможность несанкционированного применения всех видов оружия с ядерными зарядами и обеспечивала безаварийность эксплуатации этих зарядов. В войсках и на флоте были отдельные, немногочисленные случаи аварий с носителями, ракетами и торпедами, но не было аварий самих зарядов. Я беру на себя всю ответственность заявлять это, так как мне в течение двадцати лет приходилось заниматься исследованиями поражающих факторов ядерных взрывов, а также обоснованием перспектив развития и правил эксплуатации ядерных боеприпасов Военно-Морского Флота СССР. Было это во время моей работы в Морском филиале ЦНИИ-12 Министерства обороны СССР и в Военно-морской академии в Ленинграде. Однако справедливая обеспокоенность возможным нарушением ядерной безопасности привела также к появлению самых невероятных и фантастических домыслов. К их числу я отношу информацию о том, что с помощью ядерных взрывов можно в военных целях вызвать искусственное землетрясение и что испытания тектонического оружия в СССР увенчались определенным успехом.
Справедливости ради надо сказать, что в свое время появлялась мысль вызывать с помощью мощных термоядерных взрывов такие геофизические явления, которые возникают в естественных условиях и приводят к катастрофическим последствиям. Однако речь шла не о землетрясениях, а о так называемых волнах цунами.
Прежде чем говорить об этом, следует в самых общих чертах вспомнить историю создания и развития ядерных зарядов. Ее можно очень условно разбить на два периода. В первом из них все усилия ученых и конструкторов были направлены на увеличение мощности самих зарядов. Мощность, а точнее, энергию, заложенную в заряде, принято характеризовать тротиловым эквивалентом. Это масса заряда из тротила, энергия взрыва которого равна энергии ядерного взрыва. Максимальный тротиловый эквивалент ядерного заряда составляет величину порядка двадцати килотонн. Тротиловый эквивалент термоядерного заряда может быть на много порядков больше. Это и привело к созданию сверхмощных зарядов.
В дальнейшем, во втором периоде, тенденция развития зарядов изменилась. Во-первых, в войсках появились ракеты с разделяющимися головными частями, в том числе с индивидуальным наведением боевых блоков. Высокая точность стрельбы исключила актуальность создания сверхмощных зарядов. Вместо них потребовались малогабаритные заряды небольшой массы. Во-вторых, стали создаваться узкофункциональные заряды, такие, например, как нейтронные - для поражения живой силы противника или заряды с повышенным выходом рентгеновского излучения для решения задач противоракетной обороны.
Однако вернемся к первому периоду, когда в зарядостроении господствовала тенденция всемерного увеличения массы и мощности. В своих воспоминаниях, опубликованных в журнале "Знамя" в 1990 году, Андрей Дмитриевич Сахаров рассказывает, что в 1961 году был создан и испытан на Новой Земле свермощный термоядерный заряд с тротиловым эквивалентом в сто мегатонн. Однако носителя для этого гигантского заряда не было. Стали думать, что же с ним делать. Сахаров пишет: "Я решил, что таким носителем может явиться большая торпеда. Я фантазировал, что для такой торпеды можно разработать прямоточный водопаровой атомный реактивный двигатель. Однако Андрей Дмитриевич не упомянул, что эта его, так сказать, "фантазия" получила воплощение в виде технического задания на разработку торпеды с ядерной энергетической установкой. По этому заданию такая торпеда проектировалась под символическим шифром "Цунами".
Практически одновременно с проектированием торпеды "Цунами" прорабатывались и варианты ее боевого применения. По одному из них, торпеда должна была дойти до побережья вероятного противника, выскочить на берег... и там должен был произойти термоядерный взрыв. Однако было очевидно, что вероятность реализации такого варианта крайне мала, ибо торпеде вряд ли удастся в неповрежденном состоянии добраться до берега. Тогда появился вариант, по которому взрыв должен был произойти на некотором удалении от берега в океане. Но что это даст? Вот тогда-то и появилась мысль вызвать с помощью взрыва волну типа цунами. Волны цунами - это гигантские волны на поверхности воды. Они зарождаются в Мировом океане по различным причинам. Например, из-за подводных землетрясений. При подходе к берегу и вскатывании на него цунами часто наносит очень большой ущерб.
В то время, о котором сейчас идет речь, я был начальником отдела поверхностных явлений подводных ядерных взрывов в уже упомянутом мною Морском филиале ЦНИИ-12. В числе прочего занимались мы и волнами, возникающими на поверхности воды при подводных ядерных взрывах. При подводном ядерном взрыве в воде возникает так называемый парогазовый пузырь, который интенсивно расширяется и прорывается в атмосферу. При этом у свободной поверхности воды образуется впадина-воронка, словно от брошенного камня. Заполнение этой воронки окружающей водой и приводит к образованию системы расходящихся по поверхности кольцевых волн. Такие явления наблюдались при наших подводных ядерных взрывах в Губе Черная на Новой Земле, а также при американских взрывах, в частности при взрыве "Бейкер" в атолле Бикини архипелага Маршалловых островов в Тихом океане. Тротиловые эквиваленты всех этих взрывов были относительно невелики, они составляли десять - двадцать килотонн. Соответственно и волны не были очень опасными. Так, при взрыве "Бейкер" с тротиловым эквивалентом двадцать килотонн высота волны на расстоянии трехсот метров к удалению от эпицентра взрыва была порядка тридцати метров, а на расстоянии трех километров составляла около трех метров высоты. Безусловно, такие волны могли повредить корабли в гаванях и гидротехнические сооружения. Однако говорить о них как о стратегическом поражающем факторе не приходилось.
Положение в принципе изменилось с появлением заряда с тротиловым эквивалентом в сто мегатонн. В 1962 году я был вызван из Ленинграда в Москву начальником 6-го Управления Военно-Морского Флота СССР вице-адмиралом Фоминым Петром Фомичем. Это была заметная фигура среди руководящего состава ВМФ. В его ведении были все флотские ядерные боеприпасы. Ему же подчинялся и ядерный полигон на Новой Земле. Адмирал Фомин вызвал меня, чтобы поручить выполнение научно-исследовательской работы, как он сказал, чрезвычайной важности. Целью этой работы являлось составление методики расчета ущерба, который может быть нанесен территории Соединенных Штатов Америки искусственной волной цунами, вызванной подводным взрывом мощного термоядерного заряда. Был выдан диапазон тротиловых эквивалентов, верхней границей которого была цифра сто мегатонн. Мои попытки утверждать, что эта затея не приведет к стратегическому эффекту, вызвали гнев Фомина. Было сказано, что я ничего не понимаю, что эта идея принадлежит академику Лаврентьеву. Он, академик Лаврентьев, считает, что волна типа цунами от мощного подводного термоядерного взрыва может нанести значительный ущерб большой части территории США. Якобы Лаврентьев написал уже по этому поводу докладную записку Хрущеву. Никита Сергеевич заинтересовался и приказал разобраться и доложить.
В такой ситуации оставалось одно - возвращаться в Ленинград и приступать к работе, что я и сделал. Собрав сотрудников отдела, я рассказал о поставленной задаче и дал короткое время на обдумывание путей ее решения. Выработанный нами план исследований включал анализ гидрографических особенностей заданных акваторий, обобщение натурных данных, проведение модельных опытов, создание математической модели и разработку расчетной методики. Считалось необходимым максимально возможным образом использовать математический аппарат гидродинамики волновых движений. К этому были все основания, так как уровень квалификации исполнителей был весьма высок. Мы отчетливо представляли, что наши выводы и рекомендации должны быть максимально обоснованными и убедительными. Ведь это было время Карибского кризиса, и мир стоял на грани глобальной термоядерной катастрофы. Использовать в этих условиях термоядерный стомегатонный заряд было весьма соблазнительно. А если еще учесть докладную записку академика Лаврентьева и реакцию на нее Хрущева, то дело обстояло очень и очень серьезно.
Натурные данные по волнам на воде от ядерных взрывов, как я уже упоминал это выше, были немногочисленны. В числе них были данные по ядерному взрыву в контакте со свободной поверхностью воды. Это было уникальное испытание, максимально приближенное к условиям боевого применения ядерного оружия морского базирования. Подводная лодка в Губе Черной на Новой Земле выпустила торпеду с ядерной боевой частью. Взрыв был задуман как подводный. Однако торпеда всплыла, и взрыв произошел у поверхности воды. При этом обычный для подводных взрывов водяной столб, иначе называемый "взрывным султаном", отсутствовал, а наблюдался паровой столб от испарившейся воды. Поверхностные волны при этом взрыве были незначительны, они были меньше, чем при подводных взрывах такой же мощности. Поэтому сразу был сделан вывод, что для получения волны максимальной высоты взрыв должен быть обязательно подводным. При этом очевидно, что чем мощнее заряд, тем больше должна быть и оптимальная глубина такого подводного взрыва. Мы воспользовались известным в теории взрыва законом подобия по корню кубическому из энергии взрыва. Этот закон выполняется точно для ударных волн, а приближенно он может быть распространен и на поверхостные волны на воде. За модельный взрыв нами был принят американский подводный ядерный взрыв "Бейкер". По закону корня кубического все характерные линейные размеры при взрыве натурного стомегатонного сахаровского заряда следует увеличить примерно в семнадцать раз. Глубина атолла Бикини, в котором был взрыв "Бейкер", составляла шестьдесят метров. Следовательно, глубина океана при взрыве сахаровского заряда должна составлять не менее тысячи метров. Такие глубины есть у Западного побережья США, однако гористый характер берега исключает возможность проникновения волны далеко в глубь суши. Оставалось Восточное, то есть Атлантическое побережье, имеющее пологий характер. Но перед ним расположена широкая мелководная материковая отмель, которая отделяет берег от океанских глубин. Следовательно, для получения волны максимальной высоты взрыв надо производить далеко от берега, за материковым шельфом.
Мы приближенно оценили, что при взрыве в океане сахаровского заряда на расстоянии пяти километров от эпицентра взрыва высота волны может составить порядка пятисот метров, а длина ее - около десяти километров. Было совершенно неясно, как поведет себя такая волна кольцевой формы в плане при входе на материковую отмель и продвижению по ней, а также при вскатывании на берег. Влиять на все это могли в принципе три фактора.
Во-первых, должна иметь место так называемая рефракция, за счет которой кольцевой фронт волны будет выпрямляться и в таком виде двигаться в сторону берега. Во-вторых, на материковом шельфе происходит трансформация волны, в ходе которой высота волны несколько возрастает, а длина уменьшается. В-третьих, характерным моментом трансформации волны на отмели является ее обрушение при некоторой критической глубине водоема. В месте обрушения волна резко теряет свою высоту, примерно на пятьдесят-шестьдесят процентов, и переходит в прибойный поток.
Для выяснения влияния всех этих факторов на поверхностную волну взрывного происхождения в конкретных условиях поставленной задачи мы смоделировали материковую отмель у Восточного побережья США и прилегающую к отмели часть Атлантического океана. Сделано это было на песчаном берегу Ладожского озера близ Приозерска. Материковая отмель плавно переходила в пологий берег, на который и скатывались возникающие при взрывах волны. Заряды использовались небольшие, с массой до ста килограммов. Высота волн на всем пути их движения регистрировалась специально разработанными волнографами. Кроме того, производилась съемка всей водной поверхности двумя кинокамерами, установленными на вышках. Затем профиль волновой поверхности восстанавливался с помощью стереопланиграфа. Начальство торопило нас с ответом на вопрос: какой же поражающий эффект может быть от искусственного цунами, вызванного подводным взрывом сахаровского стомегатонного термоядерного заряда?
Масла в огонь подлила появившаяся в американской печати статья командира подводной лодки военно-морских сил США. В ней описывалось, как эта лодка всплыла в районе Новой Земли, когда там был подводный ядерный взрыв. Командир этой подлодки якобы даже видел гигантскую поверхностную волну от этого взрыва. Пусть этот рассказ будет на его совести, тем более что, находясь в открытом море, такую волну вообще нельзя заметить, ибо угол волнового склона у нее очень мал.
Несмотря на настойчивые требования начальства о быстрейшем окончании работы и выдаче рекомендаций, мы все же провели еще контрольные опыты с тротиловыми зарядами массой в одну тонну на Новой Земле. Теперь в нашем распоряжении по натурным ядерным взрывам и по взрывам малых и крупных тротиловых зарядов. Это позволило нам достаточно обоснованно экстраполировать разработанную методику на термоядерные взрывы мегатонного класса. Чтобы избавить слушателей от излишних технических деталей, остановлюсь сразу на основном результате наших исследований. Материковая отмель у Восточного побережья США оказалась прекрасным природным фильтром, не пропускающим поверхностную волну больше некоторой определенной высоты. Максимально возможная высота прибойного потока, подходящего к берегу, целиком определялась глубиной воды на отмели и не зависела от высоты волны в районе эпицентра термоядерного взрыва в глубоком месте океана перед отмелью. Следовательно, не имел значения и фактор мощности такого взрыва. Даже если все ядерные заряды собрать вместе и подорвать их в океане, то в данных условиях к берегу подойдет практически такой же прибойный поток. Скатываясь на берег, этот поток, как мы определили, может причинить ощутимый ущерб различным сооружениям и объектам на расстоянии в два, ну максимум пять километров от уреза воды, но не более. Глобальной по масштабам катастрофы в США он вызвать не сможет.
Таким образом, нами была доказана невозможность претворения в жизнь идеи академика Лаврентьева "смыть американский империализм с лица земли" с помощью сахаровского стомегатонного термоядерного заряда. На этом данная область исследований была закрыта, и к ней, насколько мне известно, больше не возвращались.
Вскоре наш отдел получил новое задание - исследовать эффект от подводных термоядерных взрывов в водохранилищах, ограниченных высотными плотинами. Но это уже отдельная тема для разговора.
ПО СТРАНИЦАМ ПРОГРАММЫ "СИГНАЛ"
Капитан Сергей Суслин во второй половине 80-х проходил службу в Афганистане, в провинции Забуль, в одном из батальонов Лашкаргакской бригады спецназа ГРУ. Эти его воспоминания, я до сих пор считаю одним из лучших материалов об Афганской войне, подготовленных для программы "Сигнал". Рассказ солдата о нескольких днях бесконечной войны.
Сергей Суслин
Воспоминание об Афгане
Пенкарауль, Туркарауль - два высоких пупа на равнине, испещренной глубокими мандехами. В густых клубах пыли по ней идет броня. Седые от пыли бойцы внимательно следят за местностью и в любую минуту готовы ссыпаться на землю и вести огонь по внезапной засаде. Провинция Забуль, дорога на Калат, Афганистан.
Опять мне снится этот сон... Прошло ведь столько времени. Там опять идут бои, но уже без нас. Вчера по телевизору показали Гульбедина Хекматияра. Дерется уже с Ахмад-Шахом Массудом. А Массуд выглядит ничего. Оказывается, еще молод годами. Когда-то грозный хозяин Паншера Ахмад-Шах теперь министр обороны в новом правительстве Афганистана. А кровавый Гульбедин - хозяин почти всего юга - все еще не успокоился. Дерутся между собой лидеры. Как это теперь у них называется - опять джихад или уже просто привычка? Нам это было тогда еще невдомек, мы шли на Калат. Караваны с оружием и боеприпасами из Пакистана непрерывным потоком текли к боевикам и Массуда и Хекматияра, во все провинции Афганистана. Из этого оружия душманы стреляли и в нас, и в афганский мирняк. Нам надо как можно больше таких караванов перехватить, уничтожить, взять.
Мы идем на Калат. На работу вышли три группы, броня их прикрывает. В мандехе под Туркараулем высадили первую группу. Теперь она будет действовать самостоятельно пять-шесть дней. Броню надо убирать, чтобы духи ничего не заподозрили. Только зашли за сопку - стоят шатры, лагерь пуштунов-кочевников. От места высадки первой группы нет и километра. Решение пришло моментально: чтобы обезопасить группу, отвлекаем внимание на себя - производим досмотр кочевья. Окружаем броней лагерь, чтобы никто не ушел. Собрали всех мужчин, двое выглядят подозрительно. Слишком холеные руки для кочевников и следы от ремней рюкзаков на плечах. Возможно, это следопыты для разведки и проверки караванных маршрутов. Находим два ружья-"бура" и боеприпасы - обычное оружие пуштунов-кочевников. Но сколько наших парней полегло от таких вот душманских "буров"! Забираем всех мужчин и "буры" с собой. Пока довезем до Калата, группа спецназа уже уйдет, этих двоих со следами от ремней отдадим местным властям, пусть разбираются, остальных отпустим. Под плач женщин и лай собак мы покидаем кочевье.
Калат - административный центр провинции Забуль. Полк афганской милиции - царандоя, полк "зеленых" - афганской народной армии, вилла наших советников из ГРУ. Власть в Калате осуществляет 1-й секретарь НДПА провинции Забуль Саканай - лучших друг советских советников. Располагаемся лагерем вокруг виллы. Саканай у друзей в гостях. Представляем ему наших задержанных. Не скрывая своей радости, он приказывает увести их под конвоем в свою резиденцию. Советники объясняют, что у Саканая проблемы - срывается очередной призыв новобранцев в армию. Из Кабула прилетел представитель Главного штаба афганской армии и учинил ему разнос. Добровольно в армию никто не идет, а когда полк "зеленых" вышел в окрестные кишлаки для сбора молодого пополнения, то был обстрелян и вернулся ни с чем. Саканаю за это грозит снятие с должности.
Через час Саканай возвращается довольный и приглашает нас на плов, для которого уже забит молодой барашек. Из двенадцати мужчин, которых мы ему доставили, семеро оказались пригодными к службе в армии, в том числе и те двое подозрительных. Остальные доказали, что они пуштуны-кочевники, их в армию не берут. За ужином Саканай просит нас задерживать и привозить ему всех годных к службе в армии мужчин, встреченных в районах мятежных кишлаков, где мы будем ходить броней. Всю ответственность за это он берет на себя. Нам это на руку - неплохой камуфляж для действий брони. Якобы броня пришла не для прикрытия действующих в районе групп спецназа, а для сбора молодого пополнения в афганскую армию. Мы соглашаемся.
Ночью две оставшиеся группы спецназа скрытно выходят из Калата на работу, а броня с утра приступает к функциям полевого военкомата. Чем больший шорох при этом наборе в армию мы наделаем, тем правдоподобнее будет выглядеть и наше пребывание здесь. Едет по полю трактор, в прицепе до десятка мужчин. Забираем всех, включая водителя. Пасется стадо - берем пастухов (жаль, что овцы не годятся для службы в афганской армии). В молодое пополнение идут мужчины от восемнадцати до сорока восьми лет. Возраст определяем на глаз - привезем Саканаю, пусть сам с ними и разбирается. По полю идут двое парней. Завидев шурави на броне, они бросаются наутек. Начинаем погоню. Один из беглецов на бегу отстреливается из "калашникова", открываем ответный огонь. Эти двое скрылись за сопкой. Объезжаем сопку. Недалеко кишлак, но к нам беглецы гораздо ближе. Уже не стреляют. Догоняем их, оба без оружия, молодые. Автомат, вероятно, спрятали или выбросили. Спрашиваем на дари и на пушту:
- Кто из вас стрелял?
- Не знаем, начальник,- отвечают "духи".
Бойцы для острастки, чтобы не ошибиться, слегка попинали ногами обоих и закинули на броню. Из кишлака по нас заработали из тяжелого и легкого стрелкового. Ответили им тем же из всех своих стволов и пошли дальше. В кишлаке нам делать нечего - только лишние хлопоты.
Первый же день работы нашего "броневоенкомата" оказался значительным по результату: задержанных - двадцать три человека. Саканай так и светился от радости. В армию годились практически все, причем половина из них были душманы, прибывшие домой для обработки полей из действующих в провинции бандформирований. А из тех двоих, которые пытались отстреливаться, один оказался сыном главаря банды. Его оставят в заложниках. Мы спросили Саканая: "Что же это за армия будет такая, если там половина личного состава душманы?" Он все так же улыбаясь ответил, что это будет уже не его, Саканая, проблема.
На второй день вся округа знала, что шурави силой уводят мужчин в армию. Они как в воду канули. На полях и в садах одни лишь ханум молотят неподатливую, пересохшую землю мотыгами. За целый день встретили только одного мужчину-афганца на велосипеде, да и тот, еще до того как к нему подъехали, стал размахивать своим военным билетом, говорящим о том, что он уже отслужил в армии положенный срок. Зато для нашей брони началась минная охота. На всех возможных для нас въездах и выездах из города саперам начали попадаться сюрпризы в виде пластиковых "подарков из Италии". Набор в армию становился опасным.
Группы спецназа отработали впустую. Вероятно, те караваны с оружием прошли по другим маршрутам, их все же больше, чем наших боевых групп. Но и у нас потерь нет. Это одно уже само по себе хорошо. Саканай доволен, что уцелел на своем посту. Народная армия обрела пополнение из числа "добровольцев". Выход можно считать удачным, хоть и безрезультатным в смысле решения поставленной нам задачи. Мы идем домой. До первой заставы охранения, наши глаза будут напряженно всматриваться в каждый камень и в каждый куст. Оружие постоянно будет на взводе. А потом баня и два дня отдыха... до следующего выхода на боевые.
Нас там давно уже нет, но пламя войны все еще полыхает. Что это джихад или уже просто привычка?
Глава 8
ГОД РАССТРЕЛЯННОГО ПАРЛАМЕНТА
ХОЛОДНАЯ ВОЙНА НА КОРОТКИХ ВОЛНАХ
Холодная война началась не только с известной речи Уинстона Черчиля в Фултоне, но и с первых передач американской радиостанции "Освобождение", чуть позже переименованной в "Свободу - Свободную Европу". Так что радио "Свобода" есть, была и будет не чем иным, как реликтом той холодной войны. А у всякой войны, сами понимаете, есть свои ветераны и даже есть инвалиды, в основном умственные, с мозгами, поврежденными пропагандистской шрапнелью. Нынешнее начальство РС в лице президента Дайна, классического инвалида холодной войны, в недавнем прошлом известного еврейского лоббиста, решило тряхнуть стариной и с благословения Вашингтона открыло вещание на Северный Кавказ, в основном на Чечню. А пару лет назад в чешской столице торжественно отметили 50-летний юбилей радиостанции. Единственным из всех бывших сотрудников РС, которого на торжества в Прагу не пригласили, оказался, конечно же, я. Но я не в обиде. Для меня "Свобода" перестала существовать первым днем июня 95-го. Как в том бородатом анекдоте: "Померла так померла". Будучи в Москве осенью прошлого, 2001 года, как раз после памятного "разбора полетов" над Нью-Йорком и Вашингтоном, в своем выступлении по "Народному радио" я высказал предположение, что, несмотря на громкие заверения американской администрации о "едином фронте" России и США в борьбе с "международным исламским терроризмом", администрация Буша исподволь будет продолжать поддержку чеченских "борцов за свободу" и откроет вещание РС на Северо-Кавказский регион. Примерно через полгода так оно и случилось.
Американцы, то ли прикидываясь слабоумными, то ли будучи таковыми на деле, не раз уже демонстрировали миру, что правая рука у них не в ладах с левой. То есть одной рукой они пытаются этих вышеозначенных "исламских террористов" давить, а другой - подкармливают и организуют. Но вернемся к "чеченскому варианту" вещания "Свободы".
В самом конце 40-х - начале 50-х годов на РС существовала Северо-Кавказская редакция, которая вскорости была упразднена ввиду отсутствия притока свежих да и одиозности старых кадров, набранных из вчерашних бойцов Кавказского легиона СС. Потом, помнится, в самом конце 80-х тогдашнему директору РС Эндерсу Вимбушу пришла в голову идея воссоздать вещание на Северный Кавказ под одного из своих "миньонов", некоего Гелисханова (по специальности даже не редактора, где уж там, а техника звукозаписи), по типу уже существовавшего радио "Свободный Афганистан". В Вашингтоне к этой затее отнеслись с прохладцей, да и опять же с кадрами были проблемы, ибо никто, включая и самого протеже-ингуша, на родных языках не говорил.
Ситуация изменилась с началом 1-й чеченской войны, когда в Стамбуле, в Варшаве, в Таллине, в Праге, да и самих США появились первые ростки дудаевских информационно-пропагандистских центров, заботливо опекаемых ЦРУ. Эти центры со временем уже можно было брать под финансирование Совета по международному радиовещанию и доводить до уровня американских масс-медийных стандартов. Однако в США не спешили, хотя при администрации Клинтона играть в "защитника угнетенных народов Востока" было куда сподручнее, чем теперь, да и отношения с Россией на тот момент оставляли желать лучшего. И вот в году 2002-м старушку "Свободу", перед тем как похоронить, сперва решили выдать замуж. За чеченца. И даже без уплаты калыма. Из всей богатой палитры северокавказских языков в вещании воссозданного реликта холодной войны превалирует именно чеченский. Кадры же собрали с миру по нитке. Костяк их составили вчерашние боевики покойного Дудаева, одноногого Басаева, одноглазого Радуева и так далее. Это, конечно же, не Кавказский легион СС, любовно взращенный и выпестованный немецкими нацистами, а полуграмотный уголовный сброд, сродни бывшему чеченскому министру пропаганды Мовлади Удугову (дважды судимому бывшему гражданину СССР Темишеву), порой путавшему такие совсем несхожие понятия, как радио и телевидение, но все же... на безрыбье, как говорится, бывает, и сам "раком" станешь. Американцам это, похоже, не впервой.
В последовавшей реакции руководства России этот шаг администрации США был расценен как недружелюбный, если не сказать провокационный. (Надо же, какие "дипломатические" выражения применяются теперь между соратниками по борьбе с "исламским терроризмом"!) Из выступления пресс-секретаря российского президента однозначно можно было сделать вывод, что дни московского бюро РС могут быть сочтены. По моему мнению, этого бы делать не следовало. Силовое закрытие бюро РС в Москве приведет только к повышению ставок "Свободы", придаст ей облик этакого "борца за права народов, вновь невинно пострадавшего от произвола авторитарной власти". Форпост радио "Свобода" в Москве можно вполне можно лишить "места под солнцем", вынудив саму администрацию США убрать его куда-нибудь в Прибалтику, причем рычагами чисто экономическими, такими, например, как налоги или высокая стоимость аренды помещения. Либо же российские власти должны наконец взять на себя труд и проверить кадровый состав сотрудников бюро, набранных на местах. Ручаюсь, что у органов дознания работы бы прибавилось не на один год, ибо такие кадры, как Бабицкий, в Московском бюро РС отнюдь не исключение.
На сегодняшний день любой скандал с РС, наподобие того, который вызвал "боевик с микрофоном" Андрюша Бабицкий, может склонить чашу весов не в ее пользу. Радиостанция "Свобода" все еще отгрызает приличный кусок бюджета, ежегодно выделяемого Конгрессом США Совету международного радиовещания. С учетом того, что "война с терроризмом" - дело дорогостоящее и также подразумевает создание информационно-пропагандистских структур, радио "Свобода" вполне может быть упразднена, а ее средства и технические мощности перейдут к новому владельцу. (Планы по созданию пропагандистской структуры "911 - 11 сентября" на текущий момент заморожены. Американцы ждут, пока отгремят пушки, считая их более действенным средством убеждения для "непокорных мусульман", нежели радиоприемник.)
Перспектива закрытия однажды уже нависла над "Свободой" в первой половине 90-х, когда речь поначалу шла не о переезде радиостанции в Прагу, а о полной ее ликвидации и передаче имущества американскому "People Radio". Благодаря, как поговаривают, личному вмешательству семейства Клинтонов этого не случилось (тогдашний президент РС/РСЕ Кевин Клоз числился в приятелях нынешней сенаторши Хилари). С другой стороны, реликт ли старой холодной войны будет засорять эфир или зубастый младенец новой - все без разницы. Суть американского радиовещания останется неизменной, такой же, как в те приснопамятные времена, когда контроль за ним был возложен на ЦРУ.
Не так давно российский президент объявил завершенной 2-ю чеченскую кампанию. Боюсь, с учетом далеко идущих планов его американского приятеля Буша с такой скоропалительной оценкой он несколько поторопился. По-прежнему гремят взрывы, гибнут мирные жители и российские солдаты, происходят захваты заложников. Война не закончилась, она продолжается. Продолжается не только в своей горячей фазе, но и как война холодная. Пора, наконец, взглянуть правде в глаза: в американских политических планах нет и не может быть никакой дружественной России, ибо в реальности то, что они хотят видеть на месте России и русских, мало чем отличается от бредовых фантазий Адольфа Шикльгрубера. От некоторых евреев-американцев (бывший директор Русской службы РС Гендлер) мне не раз приходилось слышать фразы типа "русский народ - это быдло, стадо, которому нужен пастух". Это-то и есть краеугольный камень той лоббистской политики США, которую сегодня на РС представляет ее новый президент еврейский рабби Дайн. Истинный враг России - вовсе не пугало "исламского фундаментализма", порожденное Лэнгли и Пентагоном, а иудомасонский режим, давно прибравший к рукам сами Соединенные Штаты и возомнивший себя вправе диктовать свою волю всему остальному миру.
Надо бы также отметить, что спецслужбы США сорок с лишним лет пытались разыграть "исламскую карту" как средство противодействия советской коммунистической экспансии в страны так называемого третьего мира. Теперь мало кто помнит, что именно ЦРУ США опекало проживавшего в изгнании в Париже лидера Иранской революции аятоллу Хомейни, зато все знают, что из этого вышло, и в первую очередь для самих США. Агентом ЦРУ являлся и всемирно известный ныне Осама бен Ладен. Что же касается доморощенных "исламских террористов" вроде Басаева или Бараева, то, по логике их хозяев - американских "кукловодов" из Лэнгли,- чеченские боевики призваны исполнить ту же самую роль, которую их "двоюродные братья-албанцы" из УЧК уже с успехом сыграли в Косове и Македонии.
МЮНХЕН, ШТАБ-КВАРТИРА РС/РСЕ: СМЕНА КАРАУЛА
Все это было еще так далеко в ретроспективе 93-го года. Вернувшись из Москвы в Мюнхен, 23 января я отпраздновал свое десятилетнее пребывание за кордоном. Что и говорить, срок достаточно долгий даже в такой благоустроенной "тюряге", как Германия. На "Свободе" тоже задул ветер перемен, но, как всегда, не в лучшую сторону. Грозовые тучи сгустились над директором Русской службы Матусевичем. Становилось ясно, что интригами Савика Шустера и некоторых других представителей "смонского кагала" дни Матусевича как директора сочтены, а на смену ему уже прочили "православного еврея" Юрия Львовича Гендлера. Последнего пару раз я уже видел в кафетерии РС, когда оный приезжал из Америки. В нью-йоркском бюро РС Гендлер числился "русским писателем" и специалистом по "культуре". В первых главах книги я достаточно уже рассказал об этой одиозной личности и не хочу повторяться. Пусть себе живет на пенсии в своем Джу-Йорке. Надеюсь, 11 сентября прошлого года ему не упал на голову случайный кирпич?
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги