Век 'Свободы' не слыхать

В этот раз Юрий Львович Гендлер, говоря языком военных, прибыл на рекогносцировку. Разыскивая Лешу Лёвина, я и застал их в кафетерии. Гендлер, как всегда, был изрядно навеселе и рассказывал анекдот собственного сочинения. Приведу его ниже, еще раз подчеркнув авторство Юрия Львовича Гендлера, дабы ни у кого не возникало лишних вопросов.

- Старик, представь себе газету "Правда" 2003 года,- елейно-картавым голосом молвил Юрий Львович, обращаясь к Алексею Лёвину и всей застольной аудитории,- последняя страница, уголок "Заметки фенолога".

- Ну, Юра, не тяни резину, рассказывай,- отреагировал Алексей.

- "Как нам сообщают из таежного поселка "Кедровый",- продолжил Юрий Львович,- лесник дед Тимофей проснулся ночью от странного шороха за дверью. Кряхтя, дед слез с печки, вышел в сени и отворил дверь. На пороге стоял... еврей! Только дед сбегал в горницу за ружьем, как еврея и след простыл. Да! Видно, голод и холод гонит носатого к человеческому жилью".

Не иначе как по тактическим, а может, и этическим соображениям слушатели только вежливо улыбались. Покидая кафетерий, я постарался запомнить анекдот, а про себя подумал, что моя идея организации психлечебницы у берегов Мертвого моря для некоторых сотрудников РС еврейской национальности, кажется, обрела под собой почву и первого пациента - будущего директора Русской службы.

В начале того же 93-го года мне наконец удалось наладить и хорошие контакты с Минобороны Украины. Правда, во плоти, к сожалению, в Киев я так и не попал, контакты ограничивались телефоном. Автором моей программы из Киева согласился стать начальник пресс-службы МО Украины полковник Анатолий Мураховский. Пока не поменялся министр обороны и штат информационных структур, все мои попытки связаться с украинским военным ведомством пресекались на корню: "А це тый самый москаль, яки пра нашу армию бреша!" Все началось еще в 92-м, при министре обороны Украины генерале от авиации Морозове, когда стали делить Черноморский флот. Я набрался то ли смелости, то ли наглости и в своем отклике на события рассказал в эфире анекдот почти что в стиле футуристических зарисовок Юрия Львовича Гендлера:

"2010-й год. Средиземное море. Неопознанным подводным объектом атакован флагман 6-го флота США авианосец "Саратога". Спустя полчаса в месте затопления авианосца всплывает вначале на перископную глубину, а потом и полностью атомная подводная лодка класса "Акула" под желто-голубым флагом. На мостике появляются двое - в таких же "жовто-блакитных" шароварах и с оселедцами. Один другого толкает в бок и спрашивает: "Мыкола, а ты впевнены, шо це були москали"? - "Ну як же не москали,- отвечает Микола,ты ж бачив, кильки зирок у их было на прапори!"

Орган военного ведомства Украины газета "Радяньска армия" практически полностью воспроизвела этот анекдот на своих страницах, зачислив автора, то есть вашего покорного слугу, в разряд "врагов украинского народа". Полковник Мураховский, как и все старшие офицеры МО Украины, конечно, знал об этой моей шутке в эфире и в должной мере оценил юмор, куда больше интересуясь, насколько я хорошо знаю украинский язык. Я ответил, что понимать, читать и даже иногда говорить я еще могу, а вот писать - уж увольте, с меня и русского языка хватит, чтобы знакомые буквы в тексте расставлять. Анатолий Мураховский сотрудничал с программой "Сигнал" вплоть до закрытия радио "Свобода" в Мюнхене даже после ухода из МО на новую должность - помощника командующего Национальной гвардией Украины.

Кроме Украины, как я уже упоминал, в сферу моих интересов также вошли Белоруссия и ее военное ведомство. Исходя из перспективы строительства военно-политического блока на постсоветском пространстве, я не мог упустить такой важный его "кирпичик", или, если угодно, "лоскуток", как бывший Белорусский военный округ. Надо было только придумать повод для администрации РС, чтобы выбить себе командировку в Минск. Такой повод наклюнулся в виде информации о планах глав государств СНГ провести очередную "дружескую попойку" в столице Белоруссии ориентировочно в апреле месяце. Я хватанул телекс и рванул на прием уже к новому директору Русской службы Юрию Гендлеру. Тот к концу дня пребывал в умиротворенном поллитрой выпитого состоянии.

- Да, старик, я тебя внимательно слушаю,- молвил Юрий Львович,- хочешь стаканчик?

Я одним глотком проглотил предложенное виски и выпалил:

- Вот сообщение, организуйте мне командировку в Минск, постараюсь повторить то, что я уже с успехом сделал в России!

- На сколько дней ты туда собрался?

- Недель. Не менее трех. Сами понимаете, налаживание контактов требует времени.

- Старик, это много,- рука поднялась и плеснула еще по сто грамм в опустевшую посуду,- хорошо, три недели с сохранением заработка, а остальное - твои проблемы и никаких командировочных.

"Ну и хрен с тобой,- подумал я,- мне и своих бабок хватит... да, это не Матусевич..."

Коль в том или ином виде "добро" на мое отбытие было дано, я вернулся в свой кабинет, чтобы позвонить в МО РБ полковнику Чекову, а также озадачить представителя Главкомата ОВС СНГ при минской штаб-квартире содружества генерала Волкова моей возможностью быть аккредитованным на встрече глав государств. Вопрос с визой вызывал куда меньше проблем.

Мое приглашение в Белоруссию взялся обеспечить депутат парламента Евгений Новиков. Начальник пресс-службы МО Белоруссии оказался на месте. Внимательно выслушав меня, он дал распоряжение своему подчиненному Александру Муште принять от меня факс с вопросами министру и другим военачальникам, а впредь по приезде оказывать содействие. До генерала Волкова я так и не дозвонился, но проблему моей аккредитации мог решить и Новиков.

Я сделал еще один звонок - сестре, обрадовав ее очередным своим скорым явлением "под светлы очи". Она, в свою очередь, сообщила мне, что хорошо знает сокурсника Бори Ельцина по Свердловскому политеху Юрия Сердюкова. Если у меня есть желание, то я могу с Юрием Ивановичем встретиться и порасспрашивать его о "младых годах президента". Я тут же довел эту новость до Гендлера, дабы укрепить его в решении отпустить меня в Минск и, кажется, сделал ошибку. Данная новость очень всполошила Савика Шустера, уже давно и безуспешно пытавшегося пробраться к Ельцину на программное интервью. Если бы это вдруг удалось мне, Шустер от зависти точно пошел бы вешаться, за компанию прихватив с собой на "горькую осину" и Юрия Львовича. Понятно, что "Шустрик" от планов моей командировки был не в восторге, а Гендлера можно было легко переубедить. Достаточно одной поллитры! Однако в попытке интервью с самим Ельциным мне не повезло... Но лучше по порядку.

Весь март я готовил листы с вопросами белорусским генералам, попутно прозондировав и КГБ республики, которым тогда командовал генерал Эдуард Ширковский, числившийся в действующем резерве российской СВР. Как любил приговаривать мой выборгский дружок Валера Марышев, "в КГБ лучше идти самому, чем ждать, пока они придут за тобой".

Между тем в Германии наступил карнавал, по местному называемый "фашинг", и так уж получилось, что по календарю он совпал с 23 февраля. Мы с Женькой Кушевым, оставшимся и при Гендлере главным редактором и заместителем директора Русской службы, тоже приняли в нем участие, явившись на службу: он сам - в генеральской парадно-выходной форме, а я - в камуфлированной. На утренней летучке появление Кушева, конечно же, вызвало ажиотаж, но тут заметили отсутствие еще одного члена совета редакторов мое. Я решил сыграть "на нервах" и, войдя в зал, как был в камуфляже, с натянутой на лицо "шапочкой убивчика", аккуратно положил на стол обмотанный изолентой странный тикающий механизм с часовым циферблатом, ко всему еще соединенный с гранатой, из которой у всех на глазах я выдернул кольцо (граната была добротной имитацией боевой "Ф-1" со вставленной в корпус сигаретной зажигалкой). В зале повисла мертвая тишина, а кое-кто уже начал нервно посматривать в сторону двери.

- Ну что, Юрий Львович, отпускаете в Минск? И командировочные тоже начислите,- спросил я, стаскивая с лица вязанный подшлемник.

- Старик,- запинаясь проговорил директор Русской службы, - к чему эти шуточки... как ты мог подумать... конечно поезжай... будут тебе командировочные... и билет...

Остальные коллеги дружно поддержали это решение, советуя Юрию Львовичу как можно быстрее отправить "террориста" Коновалова в командировку хоть в Минск, хоть в Афганистан, а еще лучше в джунгли Суматры, лишь бы со своей гранатой куда с глаз подальше. Я, под начинавшийся смех посвященных в детали Кушева и Лёвина, горячо поблагодарил господина директора за принятое им мудрое решение, достал сигарету, отжал у гранаты чеку и прикурил, после чего нажал кнопку на загадочном устройстве с циферблатом, и оно зазвенело, как обычный будильник. Смех стал уже общим. Не смеялся только один Юрий Львович.

К началу апреля у меня все уже было готово, включая визу и приобретенный за счет радио довольно дорогой билет на самолет немецкой "Люфтганзы". Американские авиакомпании в столицу Белоруссии из Германии вообще не летали. А транзитом, через океан, было бы еще накладнее. По обыкновению я сделал короткий звонок в МО РБ, чтобы подтвердить прибытие, и тут-то... полковник Чеков наповал сразил меня заявлением, что, по мнению министра обороны Козловского, я никакой не журналист, а шпион, военный разведчик, собирающий информацию открытым способом. И где, с позволения сказать, готовили присланные ему по факсу вопросы - в форте Брэгг, в Вест-Пойнте, а может, в отделе военного планирования самого "Пятиугольника"?

От столь высокой оценки белорусским министром обороны моих скромных способностей военного аналитика я поначалу настолько опешил, что даже сразу не мог подыскать подходящий ответ.

- И что мне теперь делать - вообще похерить тему военного строительства в Белоруссии? Вы же знаете, что никакой я, к черту, не разведчик, и предшественник Козловского в должности министра обороны РБ генерал-полковник Петр Чаус вполне нормально со мной общался,- с досадой в голосе наконец отозвался я.

- Приезжай, что-нибудь придумаем,- сказали на другом конце провода,но про интервью с министром обороны Козловским придется забыть, он у нас, в отличие от своего предшественника Чауса, журналистов не жалует.

Удивительно, что именно этот "журналистоненавистник", после того как его сняли с должности министра за имевшие-де место злоупотребления по финансовой части, последовал примеру генерала-диссидента брежневских времен Петра Григоренко и устроил пресс-конференцию для отечественных и зарубежных средств массовой информации прямо у себя на квартире. Жалко, меня там тогда не было...

АПРЕЛЬ В БЕЛОРУССИИ

И вот 13 апреля (угораздило же с календарной датой) я рейсовым бортом Франкфурт - Минск снова лечу на Родину. Рейс от Мюнхена был ранний - шесть часов утра, по времени меньше часа лета, и я его по обыкновению проспал. Во Франкфурте я, как обычно проклиная все на свете, наконец дотащился до нужного терминала, и вовремя - посадка уже была объявлена. Хорошо, я успел прихватить кое-что в дорогу еще загодя. Приняв свои кровные сто с прицепом за "отрыв носового колеса", я стал ждать, пока аэробус наберет заданную полетную высоту и персонал приступит к обслуживанию пассажиров. Однако мои предвкушения "попить на халяву сладкого уксуса" не оправдались. Это вам не американская "Дельта", где пей сколько влезет, хоть залейся, только веди себя хорошо - не приставай к пилотам с просьбой типа "дядя, дай порулить до международного торгового центра". В сервисе "Люфтганзы" сказалась известная немецкая скупость: один маленький "сопливчик" виски либо же произведенной где-то в Израиле "руссише водка" - и баста.

"Ну, как говорится, за нас с вами и за хрен с ними",- подумал я, перекрестил пузырек и тут же опрокинул его содержимое в глотку. Будем пить из собственных припасов, незаметно наливая из-под полы. Нам это не в диковинку. Почувствовав себя уже почти хорошо, я провел глазами по салону и закурил. (С этим делом тогда еще, слава богу, как сейчас, не боролись.) Народу в самолете было немного, рейс в Минск явно гоняли полупорожняком. Публика, как и на американских авиалиниях, разношерстная; какие-то жулики-бизнесмены, пара то ли американцев, то ли англичан (к акценту я не прислушивался), остальные сплошь туристы из Германии, бывших соотечественников - никого. Я достал свою писанину и начал лениво пробегать ее глазами. "Надо же, в форте Брэгг готовили эти вопросы, шпионы ему мерещатся... Похоже, что министр Козловский - человек злопамятный, не может забыть, как выставил себя дураком перед публикой летом прошлого года в Главкомате ОВС СНГ. Да черт с ним, мне бы заполучить толкового оператора из ГОУ Главного штаба ВС Белоруссии, а дальше - поживем-увидим".

От размышлений меня отвлек слишком уж громкий лай двух секс-туристов, занимавших параллельные кресла справа от прохода. Два прыщавых "дяди" откуда то из-под Дюссельдорфа, насколько мне позволял понимать мой немецкий, оживленно жестикулируя, предвкушали свои предстоящие развлечения "с зер юнге руссише метхен". "Вот поганые киндерфикеры,- подумал я,- нашли себе новые Филиппины". Заметив, что к их разговору прислушиваются, один из секс-туристов уперся в меня взглядом и смолк. Я отхлебнул приличный глоток виски прямо из горлышка, плотоядно улыбнулся и в свою очередь спросил по-английски: "Не слышали ли вы случайно о том, что в России по весне из-под снега очень часто выкапывают останки подобных вам любителей дешевых плотских утех?" Немец, ничего не сказав в ответ, тут же отвернул свиное рыло к приятелю и тихо прошептал: "Руссише мафия".- "КеГеБе" - как паролем отозвался другой. Шумные "базары" сразу приутихли.

Уже по приземлении я заметил, как эти двое, стоя в очереди паспортного контроля, озирались по сторонам какими-то затравленными взглядами. Видимо, смысл оброненной мною фразы про "подснежники" наконец дошел и до их куцых мозгов. "Ага,- злорадно ухмыльнулся я,- поняли, куда занесла нелегкая? Это вам, фраерки ушастые, не Таиланд".

На выходе из зала меня уже поджидал муж сестры Михаил Федорович, стоя рядом с каким-то незнакомым мне "качком". Водила, догадался я.

- Ну, здоров будь, браток,- поздоровался Михаил и добавил: Знакомься, это Серега Зуев, будет тебя по Минску катать.

Я протянул руку, попутно обратив внимание, что протянутая мне навстречу рука имеет наколки и подкожную накачку вазелином.

- Приходилось бывать у "хозяина"? - мимоходом спросил я.

- Да нет, бог миловал, это так - память детства,- ответил Сергей.

Забегая вперед, добавлю, что с Серегой Зуевым мы как-то моментально сдружились. Не знаю, что тут сказалось, видимо, схожесть нашего с ним детства. Сергей оказался отличным парнем, на которого всегда можно было рассчитывать и полагаться как на себя самого. Качество, которого вам никогда не предоставит благоустроенный Запад, имеющий иные мерки и цену.

Мы вышли из здания аэровокзала и подошли к видавшему виды зеленому "Москвичу".

- Это и есть мое "точило",- сказал Сергей.- Не беспокойся,- добавил он, уловив в моих глазах некоторое сомнение,- у него под капотом половина V-образного движка от "фоккевульфа". Летать, правда, не летает, но бегает дай бог каждому...

"Москвич" этот прослужил нам еще несколько лет и уступил эстафету "ауди". Последний раз мы с Серегой виделись осенью 2000-го, когда я прилетал со знакомыми немцами охотиться на кабанов. В тот раз Серега показал такой класс езды по сильно пересеченной местности, что немецкой фирме, выпускающей эти автомобили, впору было бы заключать с Зуевым контракт на рекламный ролик. Жаль, что тема охоты в лесах Белоруссии несколько выбивается из моего нынешнего повествования.

На следующий день я поехал представляться в Минобороны Белоруссии. До встречи глав государств СНГ оставалось два дня, и нужно было определяться еще и с тем, что предоставят мне белорусские военные. Полковник Чеков сообщил мне, что интервью РС, разумеется с согласия министра, даст замначальника Оперативного управления Главного штаба полковник Воротынцев, да еще я могу почтить своим вниманием совместную пресс-конференцию министра Козловского и его коллеги из Польши. Что касается остальных заявок, то на этот раз, похоже, все. "Поймите правильно, Валерий Николаевич, что можем, то и делаем. Вы лучше прилетайте почаще, постепенно все и образуется",подвел итог начальник Управления информации МО РБ.

Что ж, бывать почаще я отнюдь не против, главное, чтобы было с чем назад возвращаться. Оставив свои минские координаты подполковнику Александру Муште, я отбыл восвояси. Следующий заезд мы с Серегой сделали к зданию белорусского парламента, где, выловив "борца за права человека" Евгения Новикова, я спросил, что мне делать с аккредитацией на встрече глав государств. Новиков предложил проехать в Белорусский МИД и попробовать решить это дело там, ибо вопросы аккредитации зарубежных журналистов возложили на это ведомство. "Тем более,- продолжал Женя,- вот, познакомься, твой коллега из Литвы, кстати, тоже Валерий. Раньше он также жил в Белоруссии, но из политических соображений уехал".

К нам подошел полноватый, среднего возраста мужчина в добротной темно-синего цвета тройке. Все ясно, значит, еще один "борец за права человека".

В консульской службе Белорусского МИДа чиновники списали данные с моих многочисленных документов, пообещав уже к вечеру все вопросы с аккредитацией утрясти. Я поблагодарил, распрощался с Новиковым и под завязку, уже ближе к концу светлого времени суток, отправился в минскую штаб-квартиру СНГ в надежде перехватить генерала Волкова. Генерала на месте не оказалось. Секретарша посоветовала позвонить завтра - если есть возможность, то с утра пораньше, ибо ввиду предстоящего мероприятия у генерала просто нет времени ни на что. Ладно, быть по сему. Не объяснять же ей, что понятие "раннего утра" у меня всегда было каким-то особенным.

- А что, Серый, не закинуть ли нам чего на порядком голодную кишку? садясь в машину, обратился я к Зуеву.

- Почему нет, можно и закинуть.

- А как насчет того, чтобы это чем-нибудь еще и сверху залить? продолжил я свою гастрономическую тираду.

- Я - пас, здесь не Германия, а у ментов нюх - дай боже! Приловят будешь потом ходить пешком,- с улыбкой отозвался Серега.- Вечером пожалуйста, можем и принять по стаканчику.

- Лады, браток, ты эту "малину" лучше знаешь, командуй, куда кости кинуть.

- Давай в "Бульбяную" , ее под туристов варганили, так что, глядишь, может, и не отравят.

Тут обнаружилось, что белорусских "зайчиков" у меня в наличке разве что на пачку сигарет. Скептически поглядев на мою озадаченную физиономию, Серега крутанул рулевое колесо, развернув "Москвич" на 180 градусов, и взял направление в сторону рынка. Там он быстро выхватил взглядом в толпе какого-то юркого паренька, подозвал его, поздоровался и спросил, обращаясь ко мне: "Сколько будешь менять?" Я протянул два косаря "зелени". Парнишка быстро хватанул купюры да и был таков. Я вопросительно взглянул на Сергея. Тот улыбнулся: "Все схвачено, щас принесет разменку. Это свой хлопчик, на "общак" работает". Когда паренек вернулся с местной деньгой, я пожалел, что не прихватил с собой чемодан. Кое-как распихав доставшийся мне ворох дензнаковой бумаги по всем своим и Серегиным карманам, мы поехали в эту самую "Бульбяную" откушать.

Национальная кухня оказалась вполне съедобной. Напитки - употребимыми. Прибыв под поздний вечер домой к сестре, я только и делал, что резкими мотками головы отказывался от всех предложений Михаила Федоровича выпить, как и от предложений сестры перекусить. Единственное, чего мне больше всего хотелось, так это куда-нибудь упасть. Перед тем как я окончательно свалился, сестра все же успела сообщить мне, что однокашник Ельцина, Юрий Иванович Сердюков, придет завтра вечером, так что она очень просит меня хотя бы сохранять вертикальное положение. Я согласительно что-то промычал и вырубился.

Встав ни свет ни заря, будучи разбуженным громким лаем и прыжками стокилограммовой радости по кличке Джус, я засунул мутную с пьяни голову под холодный душ и справился у старшего племянника Вадима, нет ли чем в этом доме полечиться. С пониманием взирая на похмельного дядю, Вадик, протянув руку за бабками, быстро сбегал в магазин и приволок бутылку импортного скотча, от которого меня тут же и вывернуло наизнанку. Глядя на все это, вернувшийся с прогулки с собакой Михаил Федорович молча открыл шкафчик, достал бутыль самогона и коротко сказал: "Пей!" Как ни странно, но от самогонки мне полегчало настолько, что я оказался в состоянии даже закусить, после чего, набирая трясущимися руками номер, позвонил генералу Василию Волкову. Выслушав меня, тот ответил, что ввиду завтрашней встречи глав государств времени у него в обрез, так что лучше будет, если я сразу же и выеду в направлении штаб-квартиры Содружества.

Серега с тачкой уже был внизу, так что много времени это у нас не заняло. Слава богу, Минск - не Москва, если брать критерием расстояния и время, затраченное на торчание в пробках. Подъехав к зданию штаб-квартиры Содружества, мы столкнулись с таким блокпостом милиции, который впору было бы выставлять в нынешней Чечне, а не в мирной белорусской столице. Пришлось вызывать Волкова по мобильнику, чтобы тот провел меня через этот "пикет".

Из контекста моей беседы с генералом я получил практически полное представление о военном пакете, который, вероятно, будет обсуждаться главами государств. Уже после интервью я попросил генерала прояснить и вопрос о моей аккредитации, рассказав про вчерашний визит в МИД. Еще раз о пользе "телефонного права". Одного звонка из ведомства господина Коротчени вполне хватило. Аккредитацию мне дали в течение минуты. Поблагодарив Василия Петровича, я проделал обратный путь через милицейскую "полосу препятствий" и вышел к Серегиной тачке.

- Ну, коль тебе запретили сегодня надираться, так, может, по девочкам? - с подколкой спросил Зуев.

- Нет, Серега, первым делом будем портить самолеты,- протянул я,- так что давай перекусим без запивки, погуляем, а потом съездим к Камню.

Захватив на проспекте Скорины (бывшем Ленина) букет красных гвоздик, мы поехали на Остров слез, к мемориальному камню погибшим в Афганистане. (Теперь там установлен памятник, строительство которого было закончено уже при президенте Лукашенко, но сам мемориальный камень сохранился.) Возложив цветы, постояли несколько минут, помолчав, затем вернулись к машине. Вечером, не забывая при этом подливать в стакан и накладывать в тарелку, я подробно расспрашивал Юрия Сердюкова о его однокашнике - российском президенте. От Юрия Ивановича я узнал, что Ельцин уже в Минске. Они говорили по телефону, а после окончания встречи в верхах, может, и посидят вместе, вспомнят старые времена. Вот мне, дураку, тогда и воспользоваться бы внезапно открывшейся перспективой при поддержке Юрия Ивановича Сердюкова выйти на российского президента, так нет же - "обходному охватывающему маневру" я предпочел "лобовую атаку", не рассчитав при этом ни "глубину операционного прорыва", ни "силы и средства", которые выставит "противник".

Интервью с Сердюковым получилось интересным. Хотел того Юрий Иванович или нет (о своем старом друге он, разумеется, в основном говорил положительно), но перед моим мысленным взором вырисовывался портрет мало отягощенного какими-либо моральными устоями бывшего партийного секретаря, от природы хитрого и изворотливого, способного на любые, часто непредсказуемые и алогичные действия. Степень выживаемости и приспособляемости Ельцина достаточно хорошо характеризовал и рассказ Сердюкова о годах совместной учебы в Свердловском политехе, и эпизод из партийной карьеры свердловского первого секретаря, когда он прибыл на пленум ЦК с неподготовленной речью, что грозило снятием с должности, но выступил экспромтом и тем самым почему-то приглянулся присутствовавшему на пленуме "вождю кубинской революции" Фиделю Кастро. Рассказ Сердюкова лишь добавил к портрету ЕБН как раз те недостававшие ему черты, о которых по вполне понятной причине не пожелал говорить мой хороший знакомый Вадим Бакатин, в те годы первый секретарь соседнего со Свердловским Кемеровского обкома партии.

Беседа с Юрием Ивановичем Сердюковым заняла больше часа, и хотя выбивалась из моей основной военной тематики, по качеству материала вполне могла претендовать на спецпередачу в рамках лучшего эфирного времени "Свободы". Посмотрим, что мне удастся сделать на встрече глав государств?

Утром к зданию Дворца молодежи, где собирались паханы "Совражества", с нами по одному ему известной причине увязался и муж сестры, Михаил Федорович.

- Ты что, решил по старой памяти поохотится на казахов? - шутя спросил я.

- Угу, поохотиться,- только и ответил тот с флегматичностью коренного азиата.

Поняв, что не выжму из него по утрянке больше ни одного слова, я оставил Мишу в покое, передав ему на "хранение" двухлитровую бутылку "Смирновской" водки. Не идти же с ней в зал заседания, еще не так поймут. В предбаннике, перед дверью зала, российская охранная служба уже установила "подкову" металлодетектора. Народу было мало. В углу работал буфет, около которого заметно разговлялся ранее представленный мне Новиковым диссидентствующий журналист-тезка из Литвы. Времени было еще предостаточно, и я решил составить ему компанию. Этот литовский Валера чем-то неуловимо напомнил мне другого моего тезку из Выборга - Валеру Марышева, может, габаритами, а может быть, манерой рассуждать.

- Вот поверь мне, этот свердловский боров ради сохранения собственной власти и кормушки для семейных блюдолизов (он употребил схожее по звучанию слово) не остановиться ни перед чем,- жестикулируя зажатым в руке стаканом, убеждал меня литовский коллега,- возникнет нужда, он пол-Москвы... да что там - пол-России зальет кровью, собственный парламент расстрелять прикажет!

- Ну это ты несколько перегнул палку,- скептически, вертя в руках собственный стакан, отозвался я,- а как же демократия?

- Какая к х...м собачьим демократия! - взвизгнул на высокой ноте мой застольный оппонент.- У кого демократия, у провинциального партийного секретаря-пьяницы?

Я рассчитался за выпитое и съеденное нами (литовский коллега явно был на мели) и двинулся к входу в зал заседания, оставив тезку допивать в одиночестве. Больше мы не виделись, а в октябре того же 93-го года я очень пожалел, что не взял его координат.

К тому времени толпа уже собралась изрядная, а пробиться в зал в первых десятках означало занять места поближе к трибуне. Я пропустил кейс с аппаратурой звукозаписи через "телевизор", прошел "подкову". Не гремит, не звенит. "Можете проходить",- разрешила охрана. Качество работы у российских профессионалов было на высоте, я сразу заметил, что "подкова" дает круговой охват, работая от пола. Это вам, граждане хорошие, не аэропорт где-нибудь в Бостоне или в Чикаго - ножа или пистолета в обуви не пронесешь.

Вопрос из зала мне, к сожалению, задать не удалось. Как и положено в хорошем спектакле, все роли были расписаны загодя. В конце заседания, намеренно чуть замешкавшись при сборе части своей аппаратуры в кейс и приметив наконец, что Ельцин покидает зал заседания, я с микрофоном наперевес ринулся на перехват. Тот, даже не обратив внимание на возникшее на его пути препятствие, как шел, так и продолжал двигаться - подобно танку, прущему на бруствер вражеского окопа, а меня из-под ног главы Российского государства в последнюю секунду выдернула президентская охрана. Крепко сбитые ребятишки, под дорогими импортными костюмами которых ясно просматривались и даже прощупывались легкие бронежилеты типа "визит" и короткоствольные автоматы, буквально вынесли меня на руках, объяснив попутно, как опасно бывает "бросаться под колеса встречного грузового транспорта". Уже после "выноса тела и предания его земле", снова выбравшись к центральному входу во Дворец молодежи, я заметил Юрия Ивановича Сердюкова, которого российский президент широким жестом пригласил сесть в свою машину. "Мудак"! - дал я самому себе заслуженную высокую оценку.- Учил бы "правила уличного движения" - стоял бы сейчас рядом с Сердюковым. Глядишь, тот бы и представил президенту... А так - поезд ушел.

Делать нечего, я отправился разыскивать Михаила Федоровича. Тот проводил время у небольшой речушки-ручейка в обществе белорусского милиционера из внешнего кольца охраны, периодически прикладываясь к двухлитровой бутылке "Смирновской". Апрель в том году выдался холодный. Отобрав у Миши бутылку, я, на чем свет стоит матерясь между глотками, вкратце рассказал о моем приключении.

- Ну не убили - и ладно,- заметил Михаил Федорович,- скажи спасибо!

- Пошли искать Серегу, шутник! - огрызнулся я, передавая ему бутылку.

Недоумевающий белорусский милиционер во все глаза смотрел на разыгравшуюся перед ним сценку, прикидывая, к какой же российской или казахской спецслужбе принадлежат эти двое, но спросить не решался. А что до бутылки водки, то для маскировки, может, оно так и надо. Потом выяснилось, что Михаил Федорович продемонстрировал местному стражу порядка свою старую, советскую еще "ксиву" времен службы в Карагандинском УВД. Кроме слов "МВД СССР", тот в ней ни хрена, конечно, не понял, но на всякий случай принял к сведению.

Так безрезультатно закончилась моя единственная попытка взять интервью у президента России.

Через пару дней в Минск прибыл польский министр обороны, и его белорусский коллега Козловский давал по этому поводу совместную пресс-конференцию. Памятуя о моем недавнем фиаско, я вел себя осмотрительно, не бросаясь на министра обороны, как на амбразуру ДОТа с последней связкой гранат. Свой вопрос министру задал в общем журналистском потоке. По окончании мероприятия Козловский сам обратил на меня внимание, и я подошел к нему в сопровождении полковника Чекова. Справившись, как у меня успехи на журналистском поприще, он поинтересовался и тем, нравится ли мне в Минске. Я вежливо поблагодарил министра обороны Белоруссии, попутно передав ему привет от старого сослуживца по Афгану генерала Стефановского. Услышав знакомую фамилию, Козловский еще больше оттаял, распорядился оказать мне посильное содействие, но сам он интервью давать не готов, времена, знаете ли, не те. Я спросил, не будет ли он возражать против беседы с одним из его заместителей - начальником Управления кадров МО генерал-майором Иваном Зубковым. При упоминании "серого кардинала" военного ведомства РБ министр обороны чуть помедлил с ответом, потом согласно кивнул: "Ну не в этот, так в другой раз, но в принципе не возражаю". Ну что ж, и на том спасибочко. По крайней мере в этот раз обошлось без намеков на военную разведку США. Бог с ним, что интервью не дает, главное - работать не мешает.

Пару дней спустя у меня состоялась беседа с заместителем начальника Оперативного управления Главштаба Вооруженных сил Белоруссии полковником Владимиром Воротынцевым и его коллегой полковником Виктором Новиковым. Беседа вышла полемической, что придавало ей хорошие шансы на эфирный рейтинг. Хотя от ответа на мой каверзный "шпионский" вопрос "считать или не считать десантно-штурмовые бригады наступательным родом войск?", а в случае утвердительного ответа "как быть с сугубо оборонительной военной доктриной республики, которая не предусматривает существования таких единиц в структуре национальных Вооруженных Сил?" - Воротынцев предпочел уклониться. Уже кулуарно полковник сказал мне, что, признаться, не ожидал от журналиста такого уровня теоретической подготовки в военных вопросах. Я решил малость порисоваться и спросил его:

- Вы ведь заканчивали академию Генштаба?

Воротынцев утвердительно кивнул.

- Так вот, хотите верьте, хотите нет, но начальник академии ГШ генерал Родионов летом прошлого года произнес почти ту же самую фразу. А министр обороны Белоруссии до недавнего времени вообще считал, что на меня в американском Пентагоне работает целый отдел военного планирования.

Полковник понимающе улыбнулся, и на этом мы расстались.

Все остальное время из отпущенного мне на минскую командировку я отдал делам личным, можно сказать, семейным. Посетив в Речице мать, я неожиданно для себя снова пересекся со своей первой любовью Нинкой Богдан. Черт возьми, сколько раз я давал себе зарок не доверять ничего личного и интимного даже бумаге, но не могу до конца обойти молчанием эту сторону моей жизни.

Я был женат два раза - и оба неудачно. Наступать на грабли в третий раз, с учетом прошлого опыта, я не торопился, но нет ничего хуже, как, разменяв третий десяток (теперь уже четвертый) остаться одному. Не знаю. Был ли я тому виной, что вся моя личная жизнь в конце концов к долбанной матери обрушивалась в ничто или же противоположной стороне не хватало умения и терпения привыкнуть к моему более чем неординарному стилю жизни, но с Ниной все вышло до слез по-глупому. Кто знает, если бы я не потерял работу и не провалился бы на несколько лет в небытие, могло бы выйти и по-другому. Однако прошлого не воротишь. Плод нашей следующей встречи уже летом того же года в Москве - дочь Катя - появилась на свет 23 февраля 1994 года. Они там, в Бресте,- я здесь, в Мюнхене, и дело не только в тысяче разделяющих нас километров, но и в семи годах жизни, за которые я успел "пропасть без вести". Так что, говоря словами покойного ныне поэта Вадима Кувшинова: "А то, что не стали моею женою, простите солдата, мадам!"

КРАТКАЯ ОСТАНОВКА В МЮНХЕНЕ

Я как-то взял и посчитал. Оказалось, что с 92-го и по 95-й включительно я больше времени провел в России и в Белоруссии, чем в Мюнхене. Что ж, таковы неизменные атрибуты работы выездного корреспондента. Я настолько уже привык к России-матушке, что мне тяжелее было расставаться с Москвой, чем покидать Мюнхен. По возвращении из Белоруссии 9 мая я отпраздновал свой день рождения в узком кругу немногочисленных знакомых, подготовил привезенные интервью к эфиру и вернулся к обычной рутинной работе с телефоном, магнитофоном и компьютером.

Юрий Львович Гендлер долго и пристально изучал интервью с однокашником Ельцина Сердюковым и наконец вынес вердикт: "Старик, это же гениально, как ты на него вышел?" Я объяснил, не особо вдаваясь в детали. Остальные материалы Гендлера интересовали мало, один раз он взялся было прочитать материал по сугубо военным вопросам, но так и не осилил его. Впредь эти материалы вменялось редактировать Жене Кушеву. Один раз Юрий Львович вообще удивил меня несказанно. Ознакомившись с текстами песен Игоря Морозова, включенными в один из выпусков "Сигнала", Гендлер вызвал меня к себе и произнес ставшую уже сакраментальной, фразу: "Старик, это гениально, это же русский Киплинг". Если бы Юрий Львович сидел тогда с нами в ЦДЛ, где из уст Виктора Верстакова в адрес Игоря прозвучали те же самые слова "русский Киплинг", я бы не удивился. Но его там не было, а я об этом тем более никому, ничего, никогда и нигде не рассказывал. Быстро заглотнув содержимое предложенной рюмки, я спустился к себе на этаж ниже, взял свою бутыль скотча... и магнитофонную кассету. В результате "афганская песня" стала полноправным жанром в передачах Русской службы РС, и платили за нее не как за жалкий "геммовский копирайт", а как за оригинальный авторский материал, по минутам эфирного времени.

Порой Юрий Львович был воистину непредсказуем. Видимо, сказывался все тот же американский "синдром нескоординированности действий правой и левой руки". Но вот стоило мне только заикнуться о командировке в Россию летом текущего года, как Гендлер снова стал "православным евреем", ответив категорическим "нет".

- Старик, ты с ума сошел, не успел вернуться, уже снова туда? У нас нет такого бюджета,- замахал руками Юрий Львович.

- Хорошо, решим полюбовно,- предложил я,- билет за счет радио, остальное мои проблемы.

- И все?

- Нет, не все, как на еврейском базаре, торговля только начинается...

- Старик...

- Не перебивай, Юра,- я старался говорить вежливо (после неоднократных выпивок мы давно уже были на "ты"),- два года я не был в отпуске - это два с половиной месяца. Так вот на это время я и исчезну, разумеется, с сохранением зарплаты.

- А кто будет делать твою программу? - лукаво улыбаясь, спросил Гендлер.- У тебя же два оригинальных выпуска в неделю.

- Никто! Оставлю выпуски "Сигнала" на все это время,- заверил я.

Получив через месяц 24 выпуска передачи на свой стол, на редакторскую подпись (Женя Кушев заблаговременно ушел в отпуск), Гендлер уже не улыбался, только охренело вертел глазами, не понимая, как этому чертову Коновалову удалось все это провернуть и сколько времени у него отнимет эта внеочередная редакторская работа. Но это был уже не мой геморрой. Командировка, чтобы не было лишних разговоров в коридорах Русской службы, оформлялась официально, билет я получил, зарплату за время отсутствия мне тоже будут исправно начислять. Я понял, что с нынешней администрацией РС в лице Гендлера и Клоза - это единственный способ "...и рыбку съесть" и пользовался им в дальнейшем. В конце концов, какая разница, где пропивать зарплату... в Москве оно и пьется лучше.

Упоминание о спиртном вывело Юрия Львовича из кратковременного ступора, и он полез в нижний ящик письменного стола за стаканами и бутылкой. Вернувшись к себе в кабинет, я набрал номер Главкомата ОВС СНГ и попросил прислать мне по факсу приглашение. Начальник пресс-центра полковник Серафим Юшков пообещал сделать это в ближайшие дни, попутно сообщив мне, что в Главкомате прошли реорганизации. Маршал Шапошников был назначен указом президента секретарем Совета безопасности (это я уже знал), генерал Валерий Манилов ушел к нему заместителем (этого я не знал), а на место начальника прочили Виктора Самсонова. Сам Главкомат, как предполагалось, должен быть реорганизован в Штаб по координации военного сотрудничества СНГ. Попросив Серафима по-новой проработать вопрос интервью с генералом Самсоновым, я отключился от линии. В Минобороны России я отправил факс на имя Елены Агаповой, которую Пал Сергеич Грачев назначил своим личным пресс-секретарем вместо другой Лены, Чемодановой, а также на имя уже нового начальника Управления информации МО генерала Косарева. Еще двумя факсами я напомнил о себе Службе внешней разведки и Министерству безопасности России. Все! Можно было ехать или, точнее, лететь.

Я еще раз навестил Юрия Львовича и с издевкой спросил, как он смотрит на перспективу получить для РС интервью с секретарем Совета безопасности России? Гендлер оторвал взгляд от каких-то бумаг и в свою очередь уставился на меня.

- Старик, я даже выпишу тебе командировочные на две-три недели,- после некоторой паузы вымученно промолвил он,- если ты задашь Шапошникову вопрос о том, как он относится к радио "Свобода".

- Это еще, простите, за каким обрезанным хреном? - недоуменно спросил я.- Да и станет ли он на него отвечать? Задавать такие вопросы в сферу моей компетенции как-то не входит.

- Понимаешь,- как бы извиняясь проговорил Гендлер,- наше начальство в Вашингтоне готовит отчет по опросу общественного времени для Конгресса (тучи над РС уже ходили хмуро), а кроме тебя, я не знаю никого, кто бы мог обратиться к Шапошникову с таким вопросом. Поговаривают, что вы друзья...

- Ну, Юра, слухи о моей дружбе с маршалом сильно преувеличены, хотя и не без этого,- закончил я за Гендлера фразу,- хорошо, я постараюсь, но результат, сами понимаете, стопроцентно не гарантирую.

- Вот и договорились,- довольно потер руки Юрий Львович.

Я решил отвалить в Москву где-то в начале июня, забронировав на первые числа месяца место на борту американской "Дельты". Как мне тогда казалось, порешили мы действительно полюбовно: две-три недели я отрабатываю командировку, а остальные полтора-два месяца отдыхаю в свое удовольствие, хотя Гендлеру было прекрасно известно, что "отдыхать" я буду с микрофоном в руках. Куда ж я денусь-то с "подводной лодки" под названием "Свобода"?

Перед отлетом я созвонился с Пластуном и Елистратовым, поставив последнего в известность о времени моего прилета. Еще позвонил домой Александру Ивановичу Гурову, который сообщил мне о своем новом назначении начальником Института проблем безопасности МБ РФ. Так что теперь к нему придется ездить уже не на Лубянку, а на Варшавское шоссе.

- А кто теперь главный в ЦОСе? - полюбопытствовал я на всякий случай.

- Генерал Кандауров, Алексей Петрович, придешь - познакомишься, хороший мужик, - отрекомендовал его Гуров.

Последним, кому я позвонил в тот весьма уже поздний вечер, был Игорь Морозов. Узнав о моем приезде, он сказал, что летом будет в Москве, может, только на пару недель отъедет к себе в деревню. Мы договорились о встрече.

И вот снова по переходам Франкфуртского аэропорта я тащусь, как навьюченный душманский ишак, к терминалу треклятой (это от усталости) и благословенной (ведь нальют немерено и всенепременно) американской авиакомпании "Дельта". После навязчивых стандартных вопросов службы безопасности типа "кто запаковывал ваши вещи и нет ли среди них какой-нибудь бомбочки?" я с явным сожалением в голосе ответив, что нет, прохожу наконец в салон на свое излюбленное место "для пьющих и курящих" в самом хвосте. А еще через три часа Миша Елистратов, улыбаясь во всю ширь круглой физии, на пару с Володей Пластуном тискает и обжимает меня со всех сторон, словно долгожданную заморскую тетушку откуда-нибудь из Бразилии. Пластун тут же плещет по сто грамм из неизвестно откуда появившейся на свет божий бутылки подозрительного цвета напиток под названием "коньяк". Все до боли в глазах знакомая картина Репина "Приплыли...".

Я - дома. В этот раз я отхватил себе шикарную трехкомнатную хату в Марьиной Роще, кликнул секретаршу Юлю, попутно исполнявшую обязанности домохозяйки, ибо Миша Елистратов, сами понимаете, на эту роль подходил мало, и начал вырабатывать план действий. Не стану подробно описывать все детали этого визита, не связанные непосредственно с корреспондентской работой. Впечатлений от каждой моей поездки в Россию вполне хватило бы на отдельную книгу, мне же предстоит все их свести в одну, которая далеко не безразмерна. Посему остановлюсь только на некоторых деталях моих летних хождений по новоарбатским, кремлевским и прочим кабинетам.

Генерала Виктора Самсонова действительно назначили начальником Штаба по координации военного сотрудничества, в который был преобразован Главкомат ОВС СНГ. Он принял меня почти сразу, одарив беседой на час. Не знаю уж, чем я приглянулся пострадавшему в свое время от журналистской братии генералу (после тбилисских событий 9 апреля 1989 года и после августовского 91-го года "путча"), но он разрешил мне в любое время посещать территорию штаба и обращаться по любым возникшим вопросам. Пару раз встретив меня в лифте, или коридорах штаба, только что из буфета, обвешанного бутылками, как иной "исламский террорист" гранатами, он только просил, чтобы я, упаси бог, не угощал офицеров, они ведь на службе. Я заверял Виктора Николаевича, что все это только для меня, но он с сомнением качал головой. Уже значительно позже, с назначением министром обороны Игоря Родионова, Самсонов стал начальником Генерального штаба ВС России. Как и тогда, в конце 80-х в Закавказье, они снова составили тандем. После снятия Родионова с должности министра закатилась и "счастливая звезда" генерала Самсонова. Они были последними боевыми советскими генералами на самых высоких военных должностях Российской Федерации. Следующих за ними уже выдвигала 1-я чеченская война да сопутствовавшие ей финансово-политические интриги в кулуарах кремлевской власти.

Через пару дней в кабинете на Варварке принял меня и Евгений Иванович Шапошников. Обрадовавшись мне как старому знакомому, он довольно охотно рассказал о своей новой должности и поставленных перед ним задачах, чуть погодя отметив, что пока в этой своей новой должности не утвержден Верховным Советом России. Присутствовавший в кабинете генерал Манилов при этих словах многозначительно кашлянул. Получалась схожая с Главкоматом ОВС СНГ картина: должность есть, а властных полномочий нет, как и не было. Под завязку я задал секретарю СБ и навязанный мне дурацкий вопрос о его, маршала Шапошникова, отношении к радиостанции "Свобода", объяснив, кому и зачем это нужно. Евгений Иванович улыбнулся, ответив мне и на этот вопрос. Правда, забегая вперед, скажу, что американское начальство на РС, а тем паче в Вашингтоне ответ Шапошникова не очень-то удовлетворил, ибо получалось так, что в лице радио "Свобода" маршал выразил благодарность ее сотруднику Коновалову. Но я же не виноват.

После разговора с Шапошниковым Манилов забрал меня к себе, жестом показал, чтобы я включил магнитофон и подвел своеобразный итог моему интервью со своим шефом. С Валерием Леонидовичем я договорился, что к концу своего пребывания в Москве еще разок загляну к нему на Варварку, дабы освежить некоторые моменты этой части моей корреспондентской работы ввиду поступления более свежей информации. В отношениях между президентом и парламентом уже тогда ощущалась заметная нервозность, но кто мог бы предположить, что пьяные пророчества литовского диссидента-журналиста в апрельском Минске станут страшной явью в октябрьской Москве? Впрочем, на дворе был июнь, а до октября еще было... как до Луны.

Находясь по соседству со Старой площадью, где размещается администрации президента, я решил воспользоваться моментом и проведать своего старого знакомого, военного советника президента генерала Дмитрия Волкогонова. В прошлом году мы уже коротко беседовали, но сейчас я решил "разведать", чем дышит Главковерх. Я связался с его кабинетом по телефону, тот узнал меня сразу, попытался было уклонится от встречи, сославшись на занятость, но после проявленной мною настойчивости все же согласился меня принять.

Я подъехал и предъявил документы. Охрана сопроводила меня в крыло комплекса, где располагался кабинет военного советника. Один из этих сопровождавших, внимательно вглядевшись в мое лицо, очень тихо спросил: "Не было ли у вас случайно проблем в столице Белоруссии весной этого года?" Быстро смекнув, в чем дело, я так же тихо ответил, что с тех пор выучил наизусть и строго соблюдаю "правила уличного движения". Ответив легкой улыбкой, хранитель покоя верховной власти России незаметно отвалил на задний план.

Беседа с Волкогоновым в достаточной мере прояснила картину; куда зашло противостояние Кремля и парламента и какие тучи сгущаются над головой вице-президента Александра Руцкого. Уже потом, во время октябрьских событий, генерал Волкогонов настолько надоест своими призывами уничтожить "парламентскую гадину" залпами ПТУРСов и НУРСов с боевых вертолетов, что "подельники" сами задвинут его "с глаз подальше". А после "победы демократии" и сам Волкогонов, схлопотав очередной инфаркт, долго уже не протянет. О мертвых не говорят плохого, но больно уж злобным человеком был вчерашний "сталинист", а впоследствии - "рьяный борец за российскую демократию" генерал-полковник Дмитрий Волкогонов.

Следующий по очередности визит вежливости я нанес в пресс-бюро СВР полковнику Кобаладзе, который, пообщавшись со мной, с сожалением констатировал, что повторить пройденное мне, похоже, в этот раз не удастся, но я могу поприсутствовать на совместной пресс-конференции заместителя директора СВР Трубникова и депутата ВС Кожокина (комитет по безопасности). Я поблагодарил Юрия Георгиевича, допил остывший кофе и поехал в ЦОС Министерства безопасности РФ знакомиться с генералом Алексеем Кандауровым.

Алексей Петрович, кроме интервью с ним самим, ничего конкретного мне тоже пообещать не мог, а уж тем более интервью с самим министром Баранниковым, но велел связь не терять. Я, разумеется, не возражал, да и сам Кандауров оказался интересным собеседником. В отличие от пришедшего из МВД вместе с министром Гурова Алексей Петрович был кадровым чекистом. Служил в разных управлениях КГБ, включая известное Пятое. Почти в одиночку раскрутил нашумевшее в свое время дело о взрывах в московском метро, устроенных тергруппой Затикяна. Потом ушел в Семерку (наружка) и, наконец, уже при Горбачеве,- в Девятку (охрана), однако там служба не сложилась, ибо "первая леди", находясь в заграничных разъездах, имела обыкновение посылать офицеров охраны за женскими трусами-"неделькой" или же еще за чем подобным. И вот теперь Центр общественных связей МБ РФ. После октябрьских событий и реорганизации МБ Кандауров окончательно был уволен со службы.

Обратную дорогу я, в который уже раз, был отягощен не только выпитым плюс к тому ворчанием Елистратова, но и мыслью о том, что с некоторыми офицерами того самого КГБ, который в советские времена "строгал" из меня диссидента, я теперь почему-то оказался по одну сторону баррикад. В Минобороны ко мне отнеслись, как и следовало ожидать, с прохладцей, и максимум, на который я опять мог надеяться,- штаб ВДВ и командующий войсками генерал Подколзин. А так, милости просим на наши пресс-конференции. (Премного благодарен, но я всегда был слишком умным бараном, чтобы ходить в стаде.) Попутно, от офицеров Управления информации я узнал и печальную новость: Грачев снял с должности, а президент уволил в запас моего старого приятеля генерал-полковника Геннадия Стефановского. Зато полковник Валерий Чебан - теперь уже доктор философских наук и ученый секретарь Российской Академии военных наук - получил должность в одном из направлений ГОУ ГШ. Мне протянули написанный на клочке бумаги служебный телефон полковника Чебана, я поблагодарил и вышел из "гостеприимных" новоарбатских стен, попросив все же аккредитовать меня на пресс-конференцию единственного невоенного из заместителей министра обороны - Андрея Кокошина.

С полковником Валерием Чебаном я встретился на следующий день, в облюбованном мною ранее "Ирландском баре", расположенном совсем недалеко от старого здания ГлавПУ. Поздравив его с ученой степенью и новой должностью в ГШ, полюбопытствовал, как дела у Стефановского (в санатории) и предложил Валерию Всеволодовичу стать московским автором-корреспондентом программы "Сигнал". Если он сочтет нужным, то можно и под псевдонимом. Полковник Чебан улыбнулся и сказал, что имя и фамилию, конечно, поменять можно, но вот голос - вряд ли, да и прятание за чужим именем не делает чести русскому офицеру. Забегая вперед, скажу, что Павел Сергеевич Грачев, которому, конечно, впоследствии доложили о "подвизавшемся на "Свободе" генштабовском полковнике", как ни странно, препятствий тому не чинил. Нехорошим ветром задуло со стороны самого начальника Генштаба, генерала армии Михаила Колесникова. Вопрос этот, по моей просьбе, утряс Валерий Леонидович Манилов, после ухода Шапошникова оставшийся заместителем нового секретаря СБ - Олега Лобова. Впоследствии, после назначения генерала армии Андрея Николаева директором Департамента пограничной службы, Валерий Чебан ушел к нему помощником - начальником Управления оперативно-пограничных исследований. Получил генерал-майора. В настоящее время он помощник Андрея Ивановича уже в Государственной Думе, в комитете по обороне.

Потом я навестил Штаб ВДВ, повидался и побеседовал с командующим генералом Подколзиным и в принципе, по командировочному реестру, мог считать свою работу почти что законченной. Повидались мы и с Александром Ивановичем Гуровым. Правда, пока я добрался к нему в самый конец Варшавки, еслистратовская тачка несколько раз ломалась, а посему наши следующие встречи я попросил генерала проводить, если он не возражает, у него дома. К Рижскому вокзалу все же ехать было поближе. Гурова я попросил подготовить материалы по двум очень насущным темам - борьбе с организованной преступностью как угрозой общественной и экономической безопасности России, по вопросам противостояния терроризму, а также по истории терроризма в государстве российском.

В неотстрелянной обойме у меня оставались только различные ведомственные пресс-конференции. Расписание, включая и возможные погрешности, имелось в наличии, так что я мог смело теперь варьировать между корреспондентским долгом и долгожданным заслуженным отдыхом. Через неделю в Москву должна была прилететь Нина, а еще дней через пару я собирался наконец выбраться домой на Пролетарку к Игорю Морозову.

ИГОРЬ МОРОЗОВ - ОБРЕТЕНИЕ БРАТА

О моем знакомстве и дружбе с Игорем Николаевичем Морозовым, перешедшей в настоящие родственные отношения, тоже можно написать отдельную книгу, и подозреваю, что не одну. Очень трудно будет уложить даже в этой главе все то, чем Игорь стал для меня, а я, в свою очередь, для него. По его же словам, ему всегда недоставало младшего, а мне - старшего брата. Но начну я издалека, по порядку.

В моей маленькой белорусской Речице был у меня сосед по подъезду, близкий друг детства, на хороший десяток лет старше и мудрее меня, тогда еще совсем щенка. Звали его Игорь Морозов. День рождения у Игоря был 22 мая, а родился он в 51-м. Отца Игоря звали Николай и был он близким корешем и собутыльником моему папе Коле. В первой половине 70-х, когда я проводил несколько лет на "хозяйской даче", семья Морозовых поменяла местожительство куда-то в Россию. Куда конкретно - я так и не установил, узнав уже ближе к началу 82-го лишь только то, что Игорь закончил военное училище и проходит службу где-то на Юге, может, и в Афганистане, про который тогда было принято говорить полушепотом-полунамеком. В начале 83-го я и сам оказался далеко от родных мест, только не на Юге, а на Западе. В 85-м в моих руках оказалась магнитофонная кассета - сборник афганских песен. Кто знает, каким ветром занесло ее в пешаварский дукан, может, "духи" где подобрали, а может, от пленных или перебежчиков? Не это главное. На кассете были афганские песни, а среди них - одна, в которой упоминался Игорь Морозов (Братан до сих пор не может простить своему куму Сергею Демешову эту песню про бадахшанскую ОБГ 4-го "Каскада", где все бойцы названы по именам и фамилиям. "Да он вскрыл нас всех тогда этой песней!" - каждый раз в сердцах восклицает Игорь, когда заходит речь о тех делах дней минувших.)

Я знаю только одно: если бы не эта песня Сереги Демешова, мы с Игорем Морозовым могли никогда бы не встретиться. За это я Демешову от всей души благодарен, хотя по просьбе Игоря никогда не давал эту песню в эфир, ибо один из упоминаемых в ней "каскадеров" продолжал службу в МБ, а затем в ФСБ России, когда вовсю уже шла 1-я чеченская. Сами понимаете, в 80-х годах мои шансы отыскать в Советском Союзе офицера Морозова были равны абсолютному нулю. После августа 91-го в мои руки попали сразу две заметки: одна из выходящей в Аргентине эмигрантской газетенки "Наша страна", вторая - из отечественных "Аргументов и фактов". Оба источника в той или иной степени содержали упоминание об Игоре Морозове. Аргентинская "Наша страна" привела даже плохонькое фото - усатый парень средних лет, в камуфлированной форме (тогда Игорь еще не носил бороды). Вроде внешне похож, но именно в этом источнике упоминался КГБ. Я несколько задумался: кто знает, может, это военное училище готовило командные кадры и для погранвойск? Надо ехать в Москву и искать ответ там.

Когда в декабре 92-го Володя Пластун наконец осчастливил меня долгожданным телефонным номером, был уже последний вечер моего пребывания в столице, и все, что я мог позволить себе в тех обстоятельствах,- это позвонить по телефону. Как я уже упоминал в предыдущей главе, Игорь не узнал меня, хотя сколько воды утекло с тех пор... Я все еще мучился мыслью, тот это или не тот Игорь, хотя подспудно больше склонялся к тому, что все таки он - не мой Морозов. Эти мысли одолевали мою бедную голову и по дороге на Пролетарку. Путаясь в собственных умозаключениях, я настолько притих, что Елистратов даже стал на меня озабоченно поглядывать и попытался что-то спросить. Я раздраженно отмахнулся и стал думать дальше: как объяснить, с чего вообще начать? Уже потом, при нашей следующей встрече, Игорь рассказал мне о том, как в Кабуле столкнулся с офицером-старлеем. Они представились друг другу: "Игорь!" - "Игорь! А фамилия твоя как?" - "Морозов".- "Гм... и моя тоже. А отчество - Николаевич!" - "И мое... А ты какого года рождения?" - "Пятьдесят первого, двадцать второго мая".- "Так и я тоже". Редчайший случай полного совпадения имени, фамилии, отчества и даты рождения. Даже внешне они были чем-то похожи. Не знаю, да и братан тоже не знает, но вполне возможно, что этим старлеем, которого он встретил в Кабуле, и был мой близкий друг детства Игорь Морозов. Больше Игорь его никогда не встречал: и кто знает, вернулся ли тот живым "из-за речки".

Вот и искомая улица. Елистратов остается ждать в машине, а я, отыскав нужный подъезд, поднимаюсь в лифте наверх и нажимаю кнопку звонка. Дверь открыла жена Игоря - Ольга. Сыновей дома не было. Из соседней комнаты доносятся голоса, значит, Игорь не один, кто-то в гостях. Я прохожу в гостиную, последние сомнения развеялись: это не мой Морозов. Но с чего-то все же надо начинать наше знакомство. Я открываю кейс и достаю... не магнитофон, к черту его, а литровую бутылку водки и упаковку немецкого пива. Представляюсь и подсаживаюсть к столу. Человек в гостях у Игоря Володя Мурзин, в недалеком прошлом боец соседнего с бадахшанским, кундузского "Каскада". Мы выпиваем по стакану, закусываем. Я намеренно не тороплю события, внимательно прислушиваясь к разговору двух боевых офицеров, вспоминающих Афганистан. Через некоторое время Игорь взял в руки гитару, спел несколько песен. Я заблаговременно включил магнитофон и, пододвинув посуду, расположил его на столе.

В тот раз я не записывал интервью, поняв одну особенность Игоря. Задавать ему казенные вопросы с листа бумаги было бы бесполезной тратой и его и моего времени. Морозову необходимо было самому разговориться, выплеснуть наболевшее, и тогда беседа потекла бы уже сама по себе. Так и случилось, когда я приехал к Игорю во второй раз В этот день в гостях у Морозова был поэт и автор афганских песен полковник Виктор Верстаков. Я уже немного знал Витю как руководителя Студии военных писателей. Был неплохо знаком и с его литературным творчеством, включая "Афганский дневник". В этот раз мы записали с Игорем две полные часовые кассеты. Говорили в основном о войне и о ветеранских судьбах. Собственно о КГБ и об Отдельном учебном центре в Балашихе, иначе называемого КУОСом, а между своими ДОРНИИ, Игорь рассказывал скупо и неохотно. Оно и понятно. О действиях специальных диверсионно-разведывательных подразделений КГБ СССР "Каскад" в Афганистане - больше и охотнее, время от времени прерывая рассказ одной из своих подходящих к повествованию песен. Несколько раз гитару в руки брал и Виктор Верстаков, исполнив по моей просьбе свою очень замечательную шуточную песню "Краткий курс новейшей истории Афганистана" и некоторые другие. К моему предложению стать участниками и авторами афганских выпусков "Сигнала" оба отнеслись с пониманием и дали согласие.

Было еще много других встреч и у Игоря дома, и в ЦДЛ, где я познакомился с еще двумя ветеранами - авторами афганских песен: Мишей Михайловым и Александром Минаевым. Постепенно я становился для них своим, что говорило о наивысшей степени доверия ко мне, перешедшего в настоящую мужскую дружбу. С Игорем Николаевичем Морозовым мы стали братьями. И именно этого совершенно нового осознания себя как частички того целого, что называется афганским братством, мне не могли бы дать и тем более заменить никакая "Свобода" и никакой Запад. Я никогда не был солдатом Ограниченного контингента, но, почти двадцать лет являясь специалистом по Афганистану и занимаясь афганской войной, я сросся и сжился с ней настолько, что тоже вправе теперь называть себя "шурави", и более того - считаю это за честь. Афганская война - это не только почти десять календарных лет, проведенных миллионом советских солдат и офицеров "за речкой". Это прежде всего духовная общность этого миллиона - истинное, по духу своему, воинское братство, которое испуганные продажные политики поспешили оплевать и уничтожить, почувствовав в нем явную угрозу своему мещанскому благополучию. "Я вас в Афганистан не посылал" стало не только нарицательной фразой, но и кульминацией отношения государства и общества к ветеранам той войны. И это в России, где вернувшийся с поля боя солдат традиционно был почитаем и уважаем.

А уж в творческой плоскости афганскую войну нельзя сравнить ни с какой другой - даже с Великой Отечественной. Если, например, взять все афганские песни (а написаны они в основном бойцами - солдатами и офицерами, а не профессиональными литераторами, как в Великую Отечественную) и поставить в хронологический ряд, то вы получите самую правдивую историю войны за хребтом Гиндукуша. Все попытки повторить "песенный феномен Афгана" во время боевых действий в Чечне оказались заведомо обреченными на подражание гражданская война не рождает героев, способных ее воспеть. Поэтому из Чечни, сменив "цевье АКС на гриф гитары", никогда не придут морозовы, верстаковы и кирсановы.

Я с большим уважением отношусь к песенному творчеству бывшего снайпера "Альфы" майора Василия Денисова и моего друга сержанта запаса Сереги Кузнецова, написавших несколько хороших песен о чеченской войне, но я также не забываю и о том, что первой войной в их судьбах была война афганская.

Где-то через неделю я пришел к Игорю еще раз, уже с приехавшей в Москву Ниной. Попросил его к осени подготовить хотя бы черновые наброски по Файзабаду, где "год коротает 4-й "Каскад". Игорь улыбнулся, достал с нижней полки письменного стола папку с листами. Так я узнал, что он уже пишет книгу "Команда К". (Главы из нее в конце 90-х напечатала "Литературная Россия", а полностью книга брата должна выйти в том же издательстве, где и мои сумбурные "думы о былом".)

Об остальном же, что происходило во время моих летних "московских каникул", постараюсь рассказать вкратце.

С успехом решив вопрос, как совместить желаемое с возможным, мы с Ниной смотались в Минск, я забрал сестру и младшего племянника Артема (парень никогда не был в Питере), и далее уже всем табором мы взяли направление на Ленинград. В Москве к нам присоединился и Миша Елистратов.

В Питере, заехав к Николаю Николаевичу Сунцову, я попросил его поработать над материалом о советском термоядерном оружии третьего поколения - нейтронных зарядах и возможности их применения в случае агрессии извне в очагах локальных конфликтов, подобных таджикско-афганскому. Тема профессору Сунцову показалась интересной, и он обещал над ней подумать.

Через пару-тройку дней сестра с племянником и Ниной возвращались в Белоруссию. Со мной толку им было мало (сестра даже несколько обиделась, не говоря уже о Нине), ибо я, простите, все эти дни просто не просыхал и происходившее в тот раз в Питере помню смутно. Я, правда, каким-то чудесным образом (не иначе как заботами подполковника Андрея Карганова) все же попал в Выборг и даже записал на ленту рассказ ветерана-морпеха Великой Отечественной Петра Карнаушко о боях на Малой Земле и Керченском плацдарме, но как - хоть убейте, не помню. Потом, словно из омута, в памяти обрывком всплывает попойка на квартире у Игоря Дорошенко, в компании братьев Зубковых, Андрюхи Карганова, Миши Елистратова и еще кого-то. Обнаружилась и фотография. На ней Елистратов запечатлен почему-то с газовым пистолетом в одной руке и с черепом в другой. Ну прямо "бедный Йорик". Мы что, там еще и Шекспира ставили?

Вернувшись в Москву, я дал себе зарок не пить (господи, в который уже раз! зарока этого хватило на два дня) и, позвонив на Варварку генералу Манилову, напросился еще на один визит в секретариат Совета безопасности. В этот раз я несколько озадачил Валерия Леонидовича вопросами по военной доктрине России, особенно в части такого закрытого ее раздела, как ядерное планирование. Собеседник после минутной паузы, в течение которой он внимательно рассматривал меня, словно видел первый раз в жизни, все же разъяснил мне и это положение - в той степени допустимости, которую в беседе с журналистом может себе позволить государственный деятель. Понимая, что этими своими вопросами, возможно, несколько "перегнул палку", я объяснил Валерию Леонидовичу, что работаю над спецпередачей по сравнительному анализу, как это есть в НАТО, было в Советском Союзе и что есть или будет теперь в его правопреемнице - Российской Федерации. Манилов пообещал, что в следующую мою командировку даст мне возможность обратиться к специалисту по этим вопросам в одном из управлений секретариата СБ. Я поблагодарил Валерия Леонидовича, попросив на прощание также передать привет и мои наилучшие пожелания маршалу Шапошникову.

В Минобороны меня снова ожидало фиаско. Пал Сергеич, по какой-то одному ему известной причине, продолжал упрямо игнорировать "уважаемого журналиста", стоя в двух шагах от него, но в упор не видя, а его первый заместитель Андрей Кокошин, на пресс-конференцию которого я прибыл в означенный день в стены МО, прилюдно обозвал меня "цэрэушником". "Чья бы корова мычала",- зло и довольно громко прошипел я в удаляющуюся по коридору спину, тем самым вызвав улыбки на лицах нескольких российских коллег. Для них, полагаю, не было секретом, интересы какого ведомства на деле представлял бывший замдиректора Института США и Канады.

Перед отлетом я забежал к брату, попрощался с ним до следующего моего визита в Москву и пообещал, что уж, даст бог, наконец выберусь к нему в деревню, расположенную в живописном заповедном месте на одном из притоков Оки. Потом - визит в ЦДЛ, в студию военных писателей, на посошок с Витей Верстаковым. Там я познакомился еще с одним русским военным писателем полковником Николаем Ивановым, подарившим мне свою книгу "Операцию "Шторм" начать раньше".

На следующее утро Миша Елистратов повез меня в "Шереметьево-2". Уже прощаясь со мной у "телевизоров" таможни, он вдруг неожиданно спросил, как я смотрю на то, чтобы он, Елистратов, в начале осени текущего года заглянул этак на недельку в Мюнхен на предмет покупки автомобиля. Я не возражал, напомнив только, что жду от него полновесных материалов по военной доктрине, строительству Вооруженных Сил, а также по тактике, стратегии и оперативному искусству. Мы обнялись на прощание, и я, под завязку нагруженный чемоданами книг, заторопился в направлении терминала американской "Дельты", благо в Москве этот путь был куда короче, чем во Франкфурте-на-Майне.

...А В МОСКВЕ, В ОКТЯБРЕ, РАССТРЕЛЯЛИ ДРУГ ДРУГА

СКВОЗЬ ДЫМ...

Большая часть материалов, привезенных мною из летней командировки 93-го, в той или иной степени была об Афгане. Я начал готовить серию спецпередач в рамках "Сигнала", посвященных истории афганской войны, судьбам ее вернувшихся ветеранов и полыхающему в Таджикистане пожару межнационального конфликта, в котором одной из заинтересованных сторон были вчерашние афганские моджахеды, обретшие новый театр военных действий во славу аллаха и доллара. Володя Пластун, взявший на себя обязанность не только автора программы, но и моего учителя по такому предмету, как востоковедение, снабдил меня достаточно обширной литературой, включая даже Коран по-русски.

Может, на том сказывалась и кварта текущей в моих жилах татарской крови, но интерес к исламу я питал и ранее, порой весьма озадачивая знанием предмета коллег из мусульманских редакций РС и в особенности с радио "Свободный Афганистан", не прекратившего свое вещание и с выводом 40-й армии. У них, кроме самого шефа редакции - племянника одного из лидеров "Альянса семи" Сабхатуллы Моджадедди, ко мне, "шурави", довольно хорошо относился еще один сотрудник, по национальности пуштун, а по политической ориентации талиб, выпускник пакистанского духовного училища в Карачи, мулла Насрулло. Мулла этот не пытался, как могли подумать читатели, силой обращать "неверного уруса" в ислам. Наоборот, узнав что я православный (мусульмане почитают Христа пророком, не считая его Богом), он, признав наличие у меня души (таковой не обладают, например, атеисты, а также некоторые католики польского происхождения), весьма охотно растолковывал мне значение сур Корана и уложений шариата, считая, что иноверец естественным путем должен постичь величие Аллаха и суть единственно верного учения пророка его Мухаммеда. Я же, со своей стороны, постарался показать себя смышленым "талибом" нашего импровизированного медресе. Это принесло ощутимую пользу, ибо более всего в своих радиопередачах я не хотел разочаровывать эрудированного слушателя собственным неумением "отличить суннита от шиита, а их обоих, в свою очередь, от бревна", если прибегнуть к образному выражению одной из шуточных афганских песен Виктора Верстакова.

В Москве тем временем подходила к концу "бабье лето" - лучшая пора осени, заканчивался месяц сентябрь, а в Мюнхен прилетел Миша Елистратов. Сводив "дорогого гостя" малость поглазеть на ежегодную свальную пьянку на открытом воздухе "Октоберфест" - осенний праздник любителей баварского пива, я определил Мишу еще к нескольким коллегам по Русской службе РС в их программы, дабы тот нарубил хоть малость "капусты", а сам занялся с Женей Кушевым подготовкой к "круглому столу", темой которого был... военный переворот в России.

Сразу скажу, футуристические наши изыскания имели мало общего с тем, что в действительности произошло чуть позже, но сам по себе факт такого "круглого стола" на радио "Свобода" в те предоктябрьские дни показывал, насколько чутко и в этот раз "доброхотные американские дядюшки из Лэнгли" держали руку на дирижерском пульте.

Между тем противостояние президента и парламента достигло своего апогея. (Я внимательно следил за событиями, используя все имевшиеся в распоряжении РС, источники визуальной и вербальной информации.) Уже произошли стычки между стражами правопорядка и сторонниками Верховного Совета. Трудно было сказать, спонтанные ли это протесты или же за ними стоит очередной президентский Гапон. Не хватало всего одного толчка, чтобы развязать настоящую бойню, прикрываясь лозунгами "сохранения демократии и легитимности власти". И с той и с другой стороны находились выдвиженцы августа 91-го, либо прямо участвовавшие в развале Советского Союза и роспуске его легитимного органа - Верховного Совета, либо же приветствовавшие оный развал. Кто из них теперь легитимнее? Те, кто в Белом доме, или те, кто в Кремле?

Тогда это все разыграли как кровавый, не без этого, но все-таки фарс Теперь актеры готовились к исполнению высокой трагедии. Когда же режиссеры выпустят на сцену "человека со спичками"? Такой "поджигатель рейхстага" нашелся в лице подполковника Терехова - соратника замполита Уражцева по Союзу офицеров. Оценку господину Уражцеву и его коллегам-политрукам я дал еще в августовский путч: "Нет ничего страшнее для страны в тяжкую для нее годину, чем пропагандоны-замполиты, которых в одночасье лишили их объекта паразитирования - офицерского корпуса и которые теперь должны приспосабливаться - подыскивать другого носителя и кормильца". Теперь уже трудно сказать, как могли бы развернуться события, если бы Терехов со товарищи не открыл автоматный огонь по милиционерам, подъехавшим к автозаправке, расположенной по соседству с КПП Штаба по координации военного сотрудничества СНГ на Ленинградском проспекте, но в одном я уверен: дублеров у "человека со спичками" было несколько. Не Терехов, так другой замполит-гапон.

Следующим шагом оппозиции стал идиотский по замыслу и дилетантский по исполнению "штурм Останкино". А почему сразу не Кремля? С учетом всего вышеперечисленного уже нетрудно было окончательно убедиться в том, что "Сципиона Свердловского" устроит только один выход из создавшейся ситуации - разрушение "парламентского Карфагена". Последовал Указ о роспуске Верховного Совета. К сожалению, сами лидеры парламентской оппозиции не смогли или не захотели до конца защищать свои идеи и лозунги с оружием в руках, как это и подобает настоящим мужчинам и офицерам. Эту слабинку "российского парламентаризма" Ельцин и его сатрапы поняли сразу. Белый дом был обречен. Но погибли не сами лидеры. 3 октября на сцену "московского театра военных действий" вышли танки и БТРы Кантемировской и Таманской "придворных дивизий". Боекомплектом "второго дня" обладал лишь один из добравшихся в столицу танков. Его и поставили на набережной, а экипажу приказали сыграть роль октябрьской "Авроры". А чтобы этот приказ звучал повесомей, его подкрепили энным количеством чужой, зеленого цвета твердой валюты.

Я не собираюсь подробно углубляться в перечисление фактов, известных и, надеюсь, памятных еще каждому русскому человеку, а заострю внимание на реакции "свободовских подпевал" на октябрьские события 93-го, равно как и на ряде вопросов, ответы на которые не даны и поныне, спустя почти десять лет. Помните восклицание, оброненное комментатором CNN: "Господи, русские опять стреляют в русских!" Кому-то в этих словах почудилось "сожаление и сопереживание". Полноте, товарищи-господа. Это в нашей "стране дураков" наивно сопереживали красочному шоу "11 сентября", когда "аль-каидовские дансисты", как пошутил мой старый мюнхенский друг Борис Мухаметшин, "вырвали два фронтальных клыка из "пасти мира". Нам, "русским, стрелявшим в русских", здесь, на Западе, никто не сопереживал, наоборот, жалели, что Москва не превратилась во второй Бейрут. Я не утрирую, один американский журналист, когда-то освещавший гражданскую войну в Ливане, будучи в октябре гостем РС, весьма сожалел, что для полноты картины отсутствуют действия фронтовой авиации. А пьяный то ли от виски, то ли от счастья директор Русской службы Юрий Львович Гендлер ходил по коридорам "Свободы" с блуждающей на губах улыбкой и время от времени многозначительно произносил, картавя больше обычного: "Господа, мы должны поддег'живать пг'езидента Ельцина!" Как мне хотелось тогда заехать Юрию Львовичу по его холеной нерусской морде... Больше я с ним не пил.

За исключением Жени Кушева, никто из моих коллег русским людям, которых в упор расстреливали из танковых орудий, простите, не сопереживал, повторю это еще раз. Миша Елистратов, похоже, тоже пребывал в определенной растерянности. Хрен его знает, куда повернется нож мясорубки, не в пору ли подумать и об убежище? В студиях РС он, как бывший офицер, волею случая оказавшийся на РС, был нарасхват. Я не интересовался особо, с кем он беседует и о чем. Один раз, правда, я и сам выступил в эфире, ответив на кретинский вопрос ведущего "круглого стола" Левы Ройтмана, которого за глаза звали Вротманом: "А что армия?" - "А ничего. Армия поддержала своего Главковерха, а что бы вы, Лев Израилевич, от "прикормленной армии Кремля" хотели? Русской или, если угодно, Российской, все еще нет, а Советская больше не существует". (Позже я узнал, что материал этот подхватила московская газета "Иностранец", но процентов 90 от него были сняты военным цензором. Забавная верстка, я ее сохранил - сплошные "белые квадраты".) Больше меня беседовать не приглашали, и остаток дня я провел у себя в кабинете в мрачном подпитии, поминая третьим "и наши и ваши гробы". В глазах у меня застыли плохо высохшие слезы и бессильная злоба.

Таким меня и нашел Женя Кушев. Мы плеснули по стаканам, молча посмотрели друг на друга и выпили. Бывший диссидент Кушев тоже пребывал в явном шоке от очередного выверта ельцинской "дерьмократии". Мы налили еще. Молча выпили. Именно в тот день, 3 октября, я по-настоящему осознал себя "белой вороной" в числе прочих "пернатых" и "пархатых" "Свободы". Мне уже было ясно, что долго мне там не проработать, а поэтому и терять-то особенно нечего.

Потом, как вы помните, началась любимая забава победителей - "охота на ведьм". "Спасители российской демократии", отправив главных своих противников в "Матросскую тишину", методично начали подметать "стрелочников" помельче, попросту сводя счеты, как это уже имело место и в 91-м. До сих пор без ответа остаются вопросы: к какому ведомству принадлежали расстреливавшие толпу зевак снайперы-провокаторы, явно привезенные в Москву извне (уж не из Израиля ли)? кто потрудился вырвать страницы из регистрационного журнала в "Шереметьево-2" и какова судьбы милиционеров из охраны Верховного Совета, а также бойцов дивизии имени Дзержинского, оставшихся верными парламенту и пытавшихся сдержать на Кольцевой дороге продвижение бронетехники "Кантемировки"?

Вопросов таких много, в их числе и смерть от прицельного снайперского выстрела бойца группы "Вымпел", и "странное поведение" нарофоминских десантников в стенах Белого дома во время штурма, провоцировавшее еще большую кровь, и многое-многое другое. Как ни старались Ельцин и его окружение подчистить за собой "поле боя", и в прессу и помимо нее просачивались кое-какие нежелательные для них материалы, как, например, радиоперехват переговоров тех же "нарофоминцев". (Пленка с ними оказалась у меня в руках, но давать ее в эфир было запрещено.) Уже через год, к первой годовщине октябрьского расстрела, я подготовил спецвыпуск "Сигнала" с участием двух моих авторов - Виктора Верстакова и полковника Николая Иванова, который в те дни находился в Белом доме. В нем прозвучали и две песни Виктора, написанные по кровавым следам событий. Схожую по звучанию и смыслу песню написал для программы и мой автор в Германии, майор запаса Виталий Дегтярев.

Для меня в октябрьских событиях оставалась еще одна незакрытая страница - министр обороны генерал армии Павел Сергеевич Грачев. Я и раньше не относился однозначно плохо к Павлу Сергеевичу. Для меня он был "не лучшим министром обороны всех времен и народов", а наглядным примером того, что делает с прекрасным, по меркам Афганистана, воином-десантником командиром 345-го Баграмского ОПДП и 103-й Витебской воздушно-десантной дивизии - безмерная жажда власти и дух стяжательства. Однако валить всю вину за октябрь 93-го в основном на Грачева, как это делали отечественные средства массовой информации, было бы несправедливо. Заметно было, что вначале Грачев явно пытался противиться роли "главного застрельщика", то напиваясь в стельку (что с меня, мол, взять) и прячась в своем новоарбатском кабинете, откуда его "выцарапывали" новый секретарь СБ Олег Лобов и генерал Валерий Манилов, то исчезая на дачу, а то еще куда...

Все помнят, как Руслан Аушев и Кирсан Илюмжинов привезли Пал Сергеича к стенам Белого дома, мягко говоря, не совсем трезвого, небритого и вдобавок одетого не по форме. В конце концов он поддался нажиму, отдав приказ, однако управлением огня по парламенту руководил не сам "лучший министр", а его заместитель Кондратьев и генерал из Генштаба Барынькин. Доброхотов выслужиться на русской крови хватало и помимо Грачева. Я попросил Витю Верстакова разрешить мне дать в эфир его поэму "Прощайте, генерал", как нельзя лучше характеризующую бывшего министра обороны, которую вместе с его октябрьскими песнями я и приведу в конце настоящей главы в приложении "По страницам программы "Сигнал".

Мало-помалу страсти вокруг трагедии улеглись. В Москве еще сохранялся комендантский час и армейско-ментовские блокпосты на Кольцевой, но Миша Елистратов все же засобирался до дому. Впору было подумать и над покупкой тачки. Мы порешили, что коль уж я плачу ему за извоз и бензин во время московских командировок, то не лучше ли будет приобрести "колеса", на которых он во время моих не таких уж частых, хотя и продолжительных визитов катает меня по Белокаменной, а в остальное время пользует их по своему усмотрению.

Сказано - сделано! Я кликнул спеца - Леху Соловьева, в советском прошлом зампотеха роты внутренних войск в Прибалтике,- и поставил ему задачу найти приличный "фольксваген-гольф" "сэконд хэнд" с объемом движка не меньше 1600-1800 кубов по цене в пределах полторы штуки баксов. Леха скептически поглядел на меня, но уже на следующий день позвонил и сказал, что такая тачка есть. Мы оформили купчую, и Миша был готов наконец покинуть гостеприимный Мюнхен. Тут нам подвернулся и "поезд" - пара знакомых ребят перегоняла иномарки в Минск на продажу. Я тоже решил воспользоваться возможностью прокатиться к подруге в Брест и к сестре в Минск. Белорусская виза у меня была, а российскую я наивно рассчитывал получить уже на месте, по прибытии. Тогда как раз почему-то появилась полуформальная граница с КПП между государствами, и обладатель иностранного паспорта был обязан иметь разрешение на въезд в Россию, но в выдававшей его инстанции меня послали подальше, невзирая на все мои высокие российские связи. Видимо, здесь сказалось и то, что в Белоруссию тогда откатилась часть защитников Белого дома, включая и бойцов РНЕ.

От границы до Минска с Божьей и Сереги Зуева помощью мы добрались вполне благополучно, без приключений и дорожного рэкета. Елистратов в одиночестве взял направление на Москву по Смоленке, а я несолоно хлебавши вместо России вернулся обратно в Мюнхен. Причину вы знаете. Но не надолго.

Ближе к зиме я опять засобирался в дорогу. Заготовив выпуски "Сигнала" этак на месяц вперед, я отправился в директорский кабинет поговорить. Гендлер хотел было что-то возразить, но, заглянув мне в глаза, отвел свои собственные и вяло махнул рукой: "Поезжай, мол, что с тебя взять..."

И вот снова 757-й борт "Дельты" несет меня над облаками в сторону Родины, лениво проплывая над Польшей. В этот раз я почему-то лечу трезвый как стеклышко и злой как чечен, даже не пригубив свои обычные "за отрыв носового колеса".

"В ДЕКАБРЕ ЗИМЫ НАЧАЛО"

По прилете в Москву Елистратов, забирая меня из "Шереметьева", сообщил мне "приятную" новость - по причине какого-то нездоровья возить в этот раз он меня не сможет. Купил, дурак, машину и будь здоров - ищи теперь себе колеса на стороне. Я, конечно, в полном восторге и уже начинаю кумекать: а может, прав был тогда, в 92-м, генерал Альберт Макашов по поводу своих "извинений обиженной нации" в лице Михаила Аркадьевича? Второй "финт ушами" показала мне секретарша Юля. Я остался без колес и без возможности поддерживать телефонную связь не только через разорительный немецкой регистрации "мобильник". Секретарша все же оказалась порасторопнее Елистратова - она подыскала замену в лице своей подруги Наташи Кундрюковой. Наталья была студенткой последнего курса журфака МГУ, что значительно облегчало процесс объяснения стиля моей работы выездного корреспондента РС, и оказывала мне посильную помощь, заодно занимаясь и домашним хозяйством.

Делать нечего - надо искать запасные "колеса". Я позвонил Игорю Морозову и объяснил создавшуюся ситуацию с Елистратовым. Братан приставил ко мне самого надежного из своих ребят - Сергея Шаврова, в прошлом старшину-десантника, ставшего мне таким же близким человеком, как и сам Игорь, и, чего греха таить, взявшего на себя обязанности "терпеливой няньки при великовозрастном шаловливом дитяти" - охранника-водителя "в личке". Но была проблема - Серега временно остался без "тачки". В остальном, когда не был занят на охране коммерческого банка, был готов сопровождать меня день и ночь. Против хорошей компании я никогда не возражал, а тем более против общества просто очень уж огромного по размерам Шаврова, затянутого, как в броню, в десантной расцветки камуфляж. С ним ходить - кошелек из кармана тянуть навряд ли найдутся охотники.

С колесами выручил Володя Пластун. Выслушав мою тираду насчет Елистратова, Владимир Никитович протянул свое коронное: "Я тебя предупреждал! Эти люди из ГРУ, сам понимаешь, они не такие надежные, как мы, из КГБ, но лично я к этой организации никакого отношения не имею, я простой ученый". Через день-два "простой ученый" Пластун подыскал мне желающего подзаработать водителя-профи из преподавательского состава МАДИ по имени Александр. В этот раз Московское бюро РС неожиданно предоставило мне роскошную трехкомнатную квартиру на Тверской - мол, все равно пустует,но, зная, как наивно "заглядывать в зубы дареному троянскому коню", я подстраховался и на всякий случай снял еще одну хазу на Мосфильмовской. Как оказалось, в своих предположениях я не ошибся.

Декабрь выдался холодным, а в казенной "радиосвободовской роскоши" были явные проблемы с отоплением. Пришлось из "дареных хором" перебраться в оплаченные в твердой валюте, ибо, простите, спать, "завернувшись в бушлат с головой", как когда-то в отрочестве, на зоновской шконке, я не собирался, и уж тем более в обществе дамы. (На Мосфильмовской же, наоборот, топили так, что жить можно было только с открытыми настежь окнами, иначе не квартира, а пустыня Регистан какая-то.)

Свой первый визит я нанес в Секретариат СБ, к тому времени поменявший прописку с Варварки на Старую площадь, заместителю Олега Лобова генералу Манилову. Мы записали часовое интервью, хотя я заметил, что от обсуждения недавних октябрьских событий Валерий Леонидович дипломатически уклоняется. Ладно, не буду настаивать, значит, еще не время. На беседу с самим Олегом Лобовым тоже можно было не особенно надеяться. Секретарь очень занят. Что же еще я упустил? Второй заместитель секретаря СБ - пришедший из МБ РФ Владимир Рубанов. С этим - пожалуйста. И тут я вспомнил про обещание Манилова дать мне возможность побеседовать с одним из ответственных сотрудников управлений Секретариата СБ на тему ядерно-доктринальных и других "хитрых" вопросов. О господи! Напросился на свою голову, лучше бы я об этом Манилову не напоминал. Этим "специалистом" оказался бывший начальник Управления информации КГБ СССР генерал Константин Мацокин, взявшийся за меня так, что на пару минут я вновь почувствовал себя в своем собственном прошлом, в "уютных стенах" следственного отдела ленинградского Большого дома на Литейном проспекте, 4 - "альма-матер" некоторых президентов и их полномочных представителей.

- Кто такой Сунцов? - наседал на меня генерал.- Почему на волнах "Свободы" он на все лады расписывает ядерные секреты страны?

- Какие еще секреты? - Я попытался отбиться от "наезда".

Бац! На стол легла распечатка радиоперехвата спецпередачи по ядерному планированию и нейтронным зарядам. Тут уж набычился я, обратив внимание Константина Мацокина, что Николай Николаевич пишет только об истории создания ядерных зарядов третьего поколения и об общей, прекрасно известной из учебников физики технологии действия таких изделий. Уж простите, наверное, все образованные люди в России знают, чем отличается принцип действия нейтронного заряда, скажем, от того, в котором в качестве основного элемента, например, применяется изотоп кобальта или от заряда с повышенным выходом гамма-излучения...

- Оставим физику...

- А вот что касается возможности применения "чистых зарядов" в зоне боевых действий, например, в таджикско-афганском конфликте, в случае его разрастания на территорию уже непосредственно самой России (я же фантазировал) или, допустим, в случае агрессии со стороны блока НАТО (это я тоже фантазировал), то это уже мои собственные слова, а вот этот абзац, заметьте, принадлежит вашему непосредственному начальнику - В. Л.,- на одном дыхании я закончил фразу.

- Хорошо. Убедили. Пусть Сунцов продолжает с вами сотрудничать. А что вы, Валерий Николаевич, скажете вот об этом?

На стол плюхнулась еще одна распечатка радиоперехвата, в которой я узрел знакомую фамилию внезапно и тяжело занемогшего Миши Елистратова.

- Что скажу? Офицер запаса - подполковник. Закончил Военный институт иностранных языков и Военную академию имени Фрунзе. Служил по советнической линии в Африке и в разведуправлении ЛенВО. Вот и все, что я знаю. А в чем, собственно, дело?

- Валерий Николаевич, вы же умный человек... Или начальник Военной академии Генштаба (черт возьми, он и об этом знает, обложили со всех сторон) дал несколько завышенную оценку вашим способностям военного аналитика? Это не уровень подполковника - выпускника Военной академии имени Фрунзе...

- Вы уж извините меня, господин, или лучше по-старому, товарищ генерал,- перебил я Мацокина,- ни академии Генштаба, ни академии имени Фрунзе, ни даже общевойскового командного училища я сам все-таки не заканчивал. Откуда мне знать и как определить - уровень это или не уровень? Пишет Елистратов довольно интересно. Материалы сугубо профессиональные, никакой политики, только военная тематика: строительство ВС, тактика и стратегия, доктринальные вопросы, наконец, оперативное искусство. Что в этом плохого и какой вред в этом для Вооруженных Сил России, если я, простите за наивность, своей радиопрограммой пытаюсь хоть как-то противостоять тому, что еще с горбачевских времен стало "генеральной линией оплевывания армии" в отечественных средствах массовой информации? В конце концов недалек час, когда "американские начальнички" меня за это и попрут со "Свободы"...

- Вы никогда не доставляли себе труда сравнить стиль его ранних материалов и вот этих? - прервал мою тираду генерал Мацокин

Тут я начал прикидывать, что, может быть, вышла непонятка с Андреем Каргановым, материалы которого от своего имени Елистратов давал в эфир, однако после октября 93-го тот тоже уволился в запас. Я быстро пролистал распечатку, там были только скрипты лета - осени 93-го, о которых я имел предварительную договоренность с их автором. Закончив просматривать дайджест, я спросил уже прямо:

- Что, Елистратова подозревают в утечке информации или в шпионаже? Помнится, министр обороны Белоруссии и первый заместитель российского министра обороны тоже как-то зачислили меня в разряд оных: Козловский - в разведслужбы Пентагона, а Кокошин - в ЦРУ. К кому причисляете меня вы? К немецкой БНД или, может, "Моссаду"?

- Не острите, Валерий Николаевич, к вам лично претензий у нас нет, особенно учитывая отношение к вам непосредственного начальства, которое хорошо и давно вас знает. Речь о вашем конкретном авторе. Он использует источники, выходящие за рамки его уровня образования и компетенции как военного профессионала. С этим мы и должны разобраться.

Примечательно, что ни полковник Генштаба Валерий Чебан, ни другие мои авторы в данном "черном списке" вообще не фигурировали, а недоразумение с профессором Сунцовым я благополучно уладил.

Закончив "разборку", генерал Мацокин поспешил было откланяться, но не тут-то было. Я уже заработал "кнут". Как теперь насчет "пряника"? Пришлось генералу на полчаса подзадержаться и как ответственному за информационную и прочую безопасность официальному лицу секретариата СБ ответить на задаваемые мною вопросы, в том числе и по ядерной доктрине. Расстались мы вполне довольные друг другом. Более того, Мацокин при нашей следующей встрече намеренно подсказал мне ряд тем по насущным для России вопросам в области безопасности и то, в каком ключе тематику эту нужно будет отобразить. Я, конечно, принял "заказ".

В этот раз в Минобороны России я вообще не обращался ни с какими просьбами, ограничившись Штабом КВС СНГ, где меня всегда были рады видеть. Первым в коридорах штаба я перехватил почему-то выселенного Грачевым с Нового Арбата на Ленинградский проспект генерала армии Константина Кобеца, напросился по старой памяти к нему в кабинет и подвел под интервью. Однако и здесь тема октября оказалась табу. Правда, полковник Серафим Юшков подробно рассказал мне о провокации, устроенной у КПП штаба Тереховым.

В следующий мой визит он предложил мне провести беседу с бывшим министром обороны Таджикистана генералом Фаррухом Ниязовым. Я немедля дал согласие, и вот мы уже в кабинете генерала, который оказался приятным человеком, в свою очередь обнаружившим, что и собеседник знает Восток и не путается в разнице между "юрчеками" и "вовчеками".

От генерала Ниязова я узнал, что неподалеку от штаба, на "Войковской", находится ресторан "Таджикистан" с прекрасной памирской кухней, и пообещал посетить это заведение, что и сделал на следующий же день. Ресторан действительно оказался выше всяких похвал, особенно после моей невзначай оброненной фразы о том, кто мне его порекомендовал. Иншалла! Воистину велика и неисчерпаема мудрость Востока, как и его щедрость.

В штабе КВС я взял еще два интервью - у генерала Леонида Ивашова и контр-адмирала Александра Мочайкина. С ними я мог позволить себе и выпить в располагающей к тому обстановке и в свободное от службы время. Начальник штаба Виктор Самсонов не возражал, если это происходило в неслужебное время, а я, если помните, дал ему твердое обещание не спаивать офицеров, находящихся на службе. Еще в те дни я познакомился и поговорил в неформальной обстановке с начальником разведуправления штаба генерал-майором Владимиром Козловым. Мой старый знакомый генерал-полковник Борис Пьянков в структурах штаба уже больше не числился, после командования миротворческими силами (201-я МСД ВС России) в Таджикистане его уволили в запас. Серафим Юшков, когда в очередной раз мы пришли к нему с полковником Чебаном, представил меня сидевшему у него в кабинете средних лет мужчине в гражданском. Так в мою жизнь вошел еще один очень близкий мне теперь человек - Валерий Викторович Борисенко, в прошлом выпускник "Рязанки", полковник Воздушно-десантных войск. Он тоже дал согласие писать для программы "Сигнал", и без его участия "чеченские выпуски" 95-го просто никогда не смогли бы выйти в эфир, а я сам никогда бы не познакомился с еще одним теперь тоже очень близким и дорогим мне человеком - одним из сыновей дяди Васи, Героем России, полковником Александром Маргеловым.

Когда в кабинете мы остались только вчетвером, я опрокинул в себя стакан и, собравшись с духом, коротко рассказал о моем недавнем "приключении" в секретариате СБ. Мужики понимающе кивнули. Валера Чебан пообещал прислушаться к материалам Елистратова и как генштабовский специалист и военный ученый попытаться понять, в чем проблема. В Службе внешней разведки я мирно пообщался с полковником Кобаладзе, который в этот раз вручил мне распечатки двух открытых доктринальных документов, подготовленных пресс-бюро СВР. Тогда же я увидел в стенах особняка в Колпачном переулке (на сегодняшний день у пресс-бюро СВР уже другой адрес) легенду советской разведки, бывшего начальника Управления "С" (нелегальная разведка) генерала Вадима Кирпиченко, фактически спасшего дипломатическое лицо Советского Союза во время далеко не бархатного "развода" в 60-е годы с египетским президентом Камаль-Абдул "на всех Насером". К сожалению, пообщаться с генералом Кирпиченко мне не удалось.

В один из декабрьских дней мы с Игорем Морозовым выбрались "в люди", посетив уютный шалман в ЦДЛ и Студию военных писателей. Виктор Верстаков познакомил меня со своими коллегами и с зашедшим "на огонек" Иваном Фотиевичем Стаднюком. Почти весь вечер я не отходил от Ивана Стаднюка. Мы договорились, что в следующий приезд я сделаю с ним интервью для РС (меня особенно интересовали не только его разговоры со Сталиным, но и дружба с другим Иваном - Кожедубом). Стаднюк не возражал, но заметил, что на "Свободе" его считают "сталинистом".

- Знаете, Иван Фотиевич, я - не вся остальная "Свобода", да и в конце концов некоторым сионистам на РС не мешало бы вспомнить слова их любимого "папашки" Черчилля о том, что Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой.

- Да, я с вами согласен, вместо того чтобы разобраться по-человечески, с ним после смерти поступили по-свински, как будто своей стране и народу он принес только зло. Я ведь разговаривал с Иосифом Виссарионовичем, вы, наверное, читали...

Я утвердительно кивнул, не забывая при этом наполнить стаканы. Звякнув посудой, мы выпили. К сожалению, моим надеждам провести интервью с одним из любимых и уважаемых мною русских писателей не суждено было сбыться. Иван Стаднок скоропостижно скончался после распоряжения МО РФ о закрытии Студии военных писателей и отказа министра Грачева принять его. Витя Верстаков подготовил к кончине Ивана Фотиевича материал, который у меня буквально "вырвала из рук" и дала в своей программе по национальным вопросам Елена Коломийченко - для нее он был уважаемым украинским писателем. Вот только для министра обороны Грачева Иван Стаднюк оказался "назойливым стариком", от которого тот попросту отмахнулся.

В МБ РФ после отставки и посадки на нары "Матросской тишины" бывшего министра безопасности Виктора Баранникова тоже произошли коренные изменения. Госбезопасность снова стала аббревиатурой из трех букв - ФСК. Александра Ивановича Гурова из органов окончательно уволили в запас, и теперь он мог спокойно садиться за машинку и писать свою "Красную мафию" и "Красную ртуть", равно как и материалы для "Сигнала", что и было нами официально оформлено. А я наконец мог решить и вопрос с его авторскими гонорарами, которых скопилось уже предостаточно. Генерал-майор Алексей Кандауров, которого я навестил на Лубянке, поведал мне, что, по всей видимости, скоро сдаст дела преемнику, которым будет полковник (впоследствии генерал) Александр Михайлов. Его я немного знал как бывшего коллегу Игоря. Однако пока он еще у дел и может организовать для меня интервью с заместителем командующего Пограничными войсками России полковником Федором Ламовым. После беседы я тепло попрощался с Алексеем Петровичем, пожелав ему удачи. Мне этот человек определенно нравился, в том числе и той позицией, которую он занял в памятном октябре. Я ведь звонил ему тогда из Мюнхена, и мы говорили по телефону.

Что ж, еще пара дней, мы с братом отпразднуем "день без отметки на календаре", и я возвращусь в Мюнхен. В вечер перед отлетом мы с Серегой Шавровым заглянули домой к Игорю, и я еще раз вернулся к вопросу о Мише Елистратове. Игорь тоже дал мне понять, что разговор этот со мной затеяли неспроста, обещал послушать пару материалов и прикинуть, что же в них могло насторожить генерала Мацокина, которого он хорошо знал еще по службе в органах госбезопасности СССР, заодно пообещав решить и вопрос с фактически подаренной Елистратову тачкой.

- Ты извини, братан, если бы ты привез в Москву иномарку, вышел на улицу и спросил: "Кто согласен покатать меня на ней пару месяцев, тот ее потом навсегда и получит",- то очередь желающих была бы побольше, чем к Ильичу. Вот хотя бы Серега...

- Это-то я понимаю,- протянул я, впрочем, без особой надежды в голосе,- но кто ж знал, что все так обернется?

- Ладно, к следующему твоему прилету постараемся решить и этот вопрос. А так, в общем, мой тебе совет профессионала КГБ: от Елистратова пора избавляться. Дыма без огня не бывает. Но пока держись с ним как ни в чем не бывало, не подавай виду, что что-то знаешь,- напутствовал Игорь.

- Есть, брат!

- Удачи!

Мы попрощались, и утром следующего дня я в первый раз в одиночестве (провожающие отсутствовали - Серега был на дежурстве, а водила из МАДИ, Александр, выгрузив меня, тут же уехал) мерил шагами зал шереметьевского аэропорта, ожидая посадку на франкфуртский рейс. До Нового, 94-го года оставалась всего несколько дней, а я так ни разу почему-то и не смог встретить Новый год в России.

ПО СТРАНИЦАМ ПРОГРАММЫ "СИГНАЛ"

В приложении к настоящей главе, я приведу тексты пяти песен Игоря Морозова, которые, на мой взгляд, наиболее ярко отображают широту его поэтического таланта. Навевающий грусть рассказ о короткой встрече с когда-то в довоенном прошлом любимой женщиной. Пронзительный по своему душевному проникновению крик памяти - "Полуночный тост". Игорь Морозов действительно русский Киплинг. У кого еще есть сомнения, пусть внимательно вчитается в строки песни "Ты по кромке ледника...". У Игоря есть и невоенные песни. Одна из них посвящена "малой родине" брата. А последняя из представленных в приложении песен относится уже к шуточному жанру. Она написана после Афганистана, в первые месяцы чеченской войны 95-го. Называется песня "Баллада о королевской блохе". Исполняется она на всем известный мотив, а посвящается Паше - человеку и "мерседесу".

Игорь Морозов

Здравствуй, это я...

Здравствуй, это я. Прости, без приглашения,

Но сегодня пятое, февраль.

Я пришел тебя поздравить с днем рождения.

Что? Давно не празднуешь? А жаль.

Постоим немного у дверей,

Я лишь на минуточку, прости.

Так бывает в жизни у людей

Вновь пересекаются пути.

Дай я загляну в твои глаза.

Помнишь, я когда-то в них тонул?

Помнишь, как однажды нам разлуку нагадал

Авиабилет Москва - Кабул?

Сколько зим и сколько долгих лет,

Если год за три пересчитать.

Я не упрекаю. Что ты! Нет!

Не имею права упрекать.

Как живешь? Надеюсь, все в порядке?

Замужем! Писали мне друзья.

Помнишь, как однажды в нашем парке,

Прятались под кленом от дождя?

Я запомнил вкус того дождя

На губах испуганных твоих.

Не смотри тревожно на меня.

Я от этих губ почти отвык.

Очень изменился? Что же, может быть.

Старит нас чужая сторона.

Там живут, не прячась от судьбы,

Потому до срока седина.

Что тебе расскажешь о войне?

Да надо ли рассказывать сейчас?

В следующий раз я все скажу тебе,

Если будет следующий раз.

Счастлива ли ты? Вопрос из киноленты,

Где героев сводит "хэппи энд".

Так в кино, а в жизни - проездные документы.

Снова на Кабул через Ташкент.

Вон гудит таксист, не может больше ждать.

Видно, мало дал ему на чай.

Вот и все. Меня не надо провожать.

Я пошел. Будь счастлива! Прощай!

Полуночный тост

Я поднимаю тост за друга старого,

С которым вместе шел через войну.

Земля дымилась, плавилась пожарами,

А мы мечтали слушать тишину.

Я поднимаю тост за друга верного,

Сурового собрата моего,

Я б не вернулся с той войны, наверное,

Когда бы рядом не было его.

Последние патроны, сигареты ли

Мы поровну делили, пополам.

Одною плащ-палаткою согретые,

Мы спали - и Россия снилась нам.

И сколько бы мне жизни ни отпущено,

Куда бы ни забросила судьба,

Я помню, как однажды друга лучшего,

Свела со мной афганская тропа.

На старой фотографии любительской,

Еще после атаки не остыв,

Стоим мы, два десантника из "витебской",

Устало улыбаясь в объектив.

И я смотрю на эту память прошлую,

Свеча горит, и тает стеарин.

Мы в день последний верили с Алешею.

Тот день пришел... Я праздную один.

А за окном ночная тьма колышется,

Гляжу на фотографию, курю,

И мне охрипший голос друга слышится:

"Живи! А я прикрою, как в бою!"

Рассвет встает над городом пожарищем,

По улицам трамваями звеня.

Я пью вино за старого товарища,

А был бы жив, он выпил за меня.

Ты по кромке ледника...

Ты по кромке ледника шел, как по канату,

Рвали тело на куски скальные клыки.

Разглядеть старался мир в прорезь автомата

И Аллаха самого цапал за грудки.

Зло ты сравнивал с добром на весах Фемиды,

Запах крови раздувал ноздри, как меха.

От романтики дошел до слепой обиды

И у смерти побывал в роли жениха.

Воду пил из арыка пригоршнями полными

И в желтушечном бреду материл весь свет.

И накатывалась грусть ласковыми волнами,

Когда с почтой получал тоненький конверт.

Ты столетья отмерял тропами овечьими.

Ты в обойму загонял сразу тридцать судьб.

В умных книгах назовут буднями разведчика

Этот пройденный тобой невозможный путь.

Ты в миру старался жить, как тебе завещано,

На людскую суету не хотел смотреть.

Но тебя не излечить ни вину, ни женщинам,

Ни работе, ни друзьям боль не одолеть.

Ты по кромке ледника шел, как по канату,

Рвали тело на куски скальные клыки.

Разглядеть старался мир в прорезь автомата

И Аллаха самого цапал за грудки.

Вдоль Осетра-реки

Вдоль Осетра-реки

Камыши, камыши.

И куда ни смотри,

Ни души, ни души.

Поворот-поворот,

Перекат-перекат.

От ворот - до ворот,

Все река да река.

Все куда-то течет,

Сквозь года, сквозь века,

За собою зовет

В облака, в облака.

Поворот-поворот,

Перекат-перекат.

От ворот - до ворот,

Все река да река.

А на том берегу,

Где луга над рекой.

Я когда то в стогу

Целовался с тобой.

И кружил небосвод,

И шумела река.

Поворот-поворот,

Перекат-перекат.

Сколько минуло весен

С далекой поры,

Когда жгли мы на плесе

Ночные костры.

Так к кому же зовет

На свиданье река?

Поворот-поворот,

Перекат-перекат.

Вдоль Осетра-реки

Камыши, камыши.

И куда ни смотри,

Ни души, ни души.

Поворот-поворот,

Перекат-перекат.

От ворот - до ворот,

Все река да река.

Поворот-поворот,

Перекат-перекат.

А до милых ворот,

Все река да река.

Баллада о королевской Блохе

Жил-был король однажды,

Он славный был король,

Всегда страдал от жажды,

Но трезв бывал порой.

А средь его придворных,

При нем Блоха жила,

Министром обороны

И маршалом была.

Блоха была мужчиной,

А это значит "был",

Король его как сына

Внебрачного любил.

Он был отцом прогресса

Вооруженных Сил,

Любил он "мерседесы",

А танки не любил.

Еще любил он женщин

Не старше сорока,

Поскольку ствол без трещин

Имел еще пока.

И ставя спорт в начале

Всех воинских наук,

И в волейбольном зале

Один он стоил двух.

И лишь одно желанье

Блохе мешало жить

Все обмундированье

У войска заменить.

Немедля ни минуты,

К работе привлекли

Двенадцать институтов

И двадцать шесть НИИ.

И вот готова форма

На вражеский манер:

Не то геноссе Борман,

А может, бундесвер.

Образчик формы новой

Напялила Блоха

Убора головного

Недостает пока.

Тогда к себе портного,

Зовет Блоха скорей

И говорит сурово:

"Папаху мне пошей!

Такую, чтоб видали,

Меня издалека

И сразу узнавали

Народы и войска".

Но только дали маху,

Иль так уж довелось,

Баранов на папаху

В столице не нашлось.

Король Блоху, как сына,

Похлопал по плечу,

Мол, я твою кручину

В два счета излечу.

Собрал король министров,

И внутренних и вне,

И прочих организмов,

Что жили в той стране.

И, выпив пива кварту,

Прищурив левый глаз,

Он ткнул бутылкой в карту

И огласил Указ.

Мол, правит в регионе,

Что я вам указал,

Погрязший в беззаконье,

Мятежный генерал.

Ни нефти, ни баранов

Короне не дает,

И на мои карманы

Предательски плюет.

Мятежную столицу

Извольте разорить,

И моему любимцу

Каракуля добыть.

Взлетели самолеты,

И танки поползли,

И двинулась пехота

На краешек земли.

Долбили, как придется,

И с неба, и в упор,

Господь, мол, разберется,

Кто вор, а кто не вор.

И длится эта драка,

И дням потерян счет,

Но меха на папаху

Не добыто еще.

ПО СТРАНИЦАМ ПРОГРАММЫ "СИГНАЛ"

В приложении к настоящей главе я хочу предложить вниманию читателя поэму полковника Виктора Верстакова "Прощайте, генерал". Две октябрьские 93-го года песни Виктора Глебовича. Песню "Война становится привычкой", написанную на афганской войне, еще одну песню, написанную совсем недавно и посвященную живым и павшим бойцам 345-го Баграмского ОПДП, а также шуточную - "Краткий курс новейшей истории Афганистана".

Виктор Верстаков

Прощайте, генерал!

Прощайте, генерал, мы не были друзьями,

Однажды сведены давнишнею войной,

Среди афганских гор, в заснеженном Баграме,

Где громче дизелей выл ветер ледяной.

Я прилетел тогда издалека-далёка

Вы помните второй несчастный батальон?

Я приходил в себя, я выходил из шока,

Еще не разобрав, где явь была, где сон.

Подбитый вертолет, пике на пулеметы,

Демидов, Маковей, фугасы, трассера,

Отчаянный десант родной девятой роты,

Посадка без колес, палатка, медсестра.

Но дело не во мне, я даже не был ранен,

Был просто потрясен и шоком свален с ног,

Ведь я же их любил, погибших в Бамиане,

Я видел, как их бьют,- и не помог, не смог.

Потом ночной полет сюда, в Баграм, на базу,

Где старые друзья, где новый командир,

Где не знавали мы ни сглаза, ни указа,

В молчании сходясь на поминальный пир.

Короткие тосты, проглоченные слезы,

Тушенка, хлеб, и спирт, и курево с "травой",

Рисунок по стене - зеленые березы,

И память, и надрыв, и радость, что живой.

Вы, кажется, клялись врагам устроить "баню",

Взять их укрепрайон и выжечь из пещер,

Вы были новичком тогда в Афганистане,

Еще не боевой, но русский офицер.

Я утром улетел в Кабул попутным "Илом",

Оттуда - на Шиндант и по земле - в Союз,

И все же ни на миг душа не позабыла

Баграмское тепло товарищеских уз.

Вы прослужили там без малого два года,

И старые друзья рассказывали мне,

Вы были неплохой десантный воевода,

Уклончивый в штабах и резкий на войне.

Вы, правда, отомстить за павших не сумели,

В чем вас и не виню, вам было недосуг,

В те первые свои командные недели,

Когда под свистом пуль все валится из рук.

Потом опять Афган, на должности комдива,

Я видел вас тогда, но лишь издалека,

Вы были, может быть, немного суетливы,

Сажая в самолет комиссию ЦК.

Не насмехаюсь. Нет. Вы делали карьеру.

Вы сделали ее по праву, генерал,

Вы были боевым советским офицером,

И я гордился тем, что вас когда-то знал.

В 91-й год, в то проклятое лето,

Вы брали Белый дом - и не рискнули взять,

Присяге изменив, я еле верил в это,

Хотя и понимал - устали воевать.

Я знаю, что не вы задумали измену,

Что дело погубил ваш зам по боевой,

Что Болградский десант призвали вы на сцену,

Где нужно рисковать сраженьем под Москвой.

Не знаю ваших мук, душевного разлада,

А может быть, и слез о гибнущей стране,

Возможно, вы всерьез решили, что не надо

Оружье поднимать на внутренней войне.

Вам дали высший пост, и почести, и славу,

Отняв свободу рук и ограничив власть,

Вы запили в те дни, но пили за державу,

Готовы устоять с ней вместе или пасть.

Не доверяли вам ни справа и ни слева,

Печатные тайком то льстили, то кляли,

И вы уже порой не сдерживали гнева,

Сжигая за собой мосты и корабли.

В 93-й год, в ту проклятую осень,

Опять на Белый дом судьба швырнула вас,

И, не найдя моста, на роковом откосе

Сползая по крови, вы отдали приказ.

Стал черным Белый дом, и души почернели

У всех, кого приказ повел в неправый бой,

Я помню, как в тот день вы на огонь глядели,

Я вам желал, чтоб вы покончили с собой.

Прощайте, генерал, мне говорят - вы живы,

Прощайте, генерал, я с вами был знаком,

Когда в Баграме вы, по-воински красивый,

Служили во плоти, командуя полком.

Небольшое послесловие к поэме "Прощайте, генерал!"

7 мая 1995 года я был приглашен в Академию бронетанковых войск на празднование 50-летнего юбилея командира Баграмского 345-го отдельного парашютно-десантного полка генерал-майора запаса Николая Ивановича Сердюкова. Там находился и Виктор Верстаков, и многие его друзья по Баграму - сам Сердюков, Демидов, Маковей, Хромов, Ким. На банкете в честь юбиляра отсутствовали только двое бывших и на тот момент пребывавших в добром здравии офицеров 345-го - Павел Грачев и его бывший зам по боевой, теперь уже покойный Александр Лебедь. Естественно, что разговор у нас зашел и о Павле Сергеевиче. Я помню, как генерал Сердюков в сердцах воскликнул: "Но ведь он же русский мужик, русский офицер! Как он мог?" Что можно было бы ответить на этот вопрос? Думаю, что тот, кто в новогоднюю ночь 95-го в Моздокской баньке позволял некоторым из своих холуев-генералов, присутствовавшим на праздновании дня рождения "лучшего министра обороны", поднимать тосты "за победу Сухопутных войск и за разгром ВДВ", когда в Грозном гибли целые полки и бригады, не был уже ни русским мужиком, ни тем более русским офицером. Прощайте, генерал! Я тоже когда-то был знаком с вами. Понять и простить октябрьский Белый дом я, может, еще и смог бы (все-таки политика), но гибель брошенных вами в Чечне русских парней никогда.