Великолепные земляне. Книга II. Противостояние

Глава 14. Воспоминания о Земле

Тимберлитта нисколько не сомневалась, что император сдержит своё слово. Когда по неукоснительно соблюдавшемуся распорядку дня наступило время очередной прогулки, Тимберлитту доставили в Заветный лес и оставили там одну. С замиранием сердца кинулась она к стволу того самого дуба, в котором раньше услышала родной и почти забытый шум звёздного ветра. Она охватила ствол руками, прижалась к нему всем телом и замерла в ожидании. Произносить заклинания не имело смысла: магических сил у неё не было, и она только мысленно просила неизвестно кого и неизвестно что ― старую заветную добрую силу ― сжалиться над несчастной матерью и помочь ей спасти свою дочку и мужа. На большее её сейчас просто не хватало.

Но звёздного ветра Тимберлитта не услышала. Тогда она подошла к другому дереву, обняла ствол, но опять ожидаемого не случилось.

Наверное, Углас перекрыл канал в открытое пространство, думала Тимберлитта. Или он отклоняет направление потоков звёздного ветра. Заветный лес, скорее всего, помещён в какую-нибудь сплошную физическую сферу, наподобие мыльного пузыря. Нужно найти, чем прорвать его тонкую стенку…

Озадаченная, но полная решимости, Тимберлитта вышла на полянку с лесной клубникой, уселась в траву и запела старый гимн жриц Луны. Тут же её окружили бабочки и певчие птички, на ближний пенёк вскочил и забарабанил лапами молодой заяц, пришмыгал откуда-то из травы суетливый ёж, наконец поблизости уселся на сухой сук дежурный ворон и посмотрел на Тимберлитту одним глазом… Ба! знакомые всё лица! Здравствуйте! Тимберлитта встала и поклонилась во все стороны. Потом она ела ягоды клубники, слушала пение соловья, гладила землю и стволы деревьев, подставляла палец семиточечной божьей коровке, щекотала шею травинкой и всё больше погружалась в знакомую с раннего детства атмосферу. Она чувствовала: благодать Заветного леса вливается в неё. По всему выходило, что Углас сильно промахнулся: он, значит, распорядился не синтезировать лес по добытой информации, а привезти с Земли сами биологические образцы натурального Заветного леса. Но такой лес ― это же её лес! Её лес-защитник, её заколдованный лес-спаситель.

И Тимберлитта вдруг вспомнила сказку, в которой угодившая в беду девочка просит дикую лесную яблоню укрыть её своими ветвями, а за спасение готова съесть кислое яблочко. В Заветном лесу, в котором Тимберлитта выросла, были дикие яблоньки, были и дикие груши, а берега опоясавшего лес ручья заросли кустами тёрна и шиповника ― все в страшных колючках… Тимберлитта подростком любила побаловаться, когда её наставницы отдыхали или, как случилось в день отлёта Тимберлитты с Земли, несколько упивались на праздниках. Крепкой подвижной девочке скучно было всё время играть с безобидными зайчиками да косулями: ей нужен был сильный противник, как, по закону жанра, дикарю Маугли необходим был тигр Шерхан. Что значил бы Маугли без Шерхана? Кому интересен был бы Маугли без Шерхана? И маленькая Тимба втайне от своих не слишком строгих наставниц иногда сотворяла себе какую-нибудь игрушку ― Страшилу, Пугало, Лешего, а то и настоящее Чудо-юдо. Нередко она весьма самонадеянно наделяла противника изрядной магической силой и затевала с ним нешуточные погони и поединки. А когда такая погоня грозила закончиться для Тимбы совсем уж плачевно, азартная девочка, растеряв в столкновениях почти все свои магические силы, кидалась за помощью к деревьям Заветного леса. И те выручали: ствол дуба мгновенно скрывал Тимбу и она уносилась в мир мавелов, а там, рядом с благодушными великанами, легко и быстро восстанавливала свои силы; дикая груша и кусты тёрна закрывали её своими колючими ветвями, когда девочка, морщась от горечи и кислоты, наспех съедала несколько плодов и широко разевала рот и высовывала язык, показывая кустам, что добросовестно проглотила всю их отраву…

Вспомнив это, Тимберлитта пробежалась по лесу и убедилась: её крепкие красавицы-груши с шипами длиной в человеческий палец, её непроходимые заросли тёрна и шиповника ― все на своих местах. Молодец, Углас! Тогда она сбросила с себя всю зортековскую одежду и стала здороваться со спасителями из своего детства: гладила колючие стволики и ветки, орошая их каплями собственной крови, ела горько-кислые плоды, сущую отраву, от которой давно отвыкла, а потом показывала отравителям, как в детстве, чистый рот… Груши и тёрны сразу признали Тимберлитту: они встрепенулись, заволновались, зашумели, переговариваясь между собой, а потом стали вытягивать свои корни из земли и привставать. Весь лес пришёл в движение. Наконец, чёрный ворон, бывший на хорошем счету ещё у жриц-наставниц Тимберлитты, громогласно каркнул, сорвался с наблюдательного сука и почти вертикально взлетел. Тут же за ним, вытянув из земли последние стержневые и боковые корни, с треском и ломом, ринулись ввысь сотни деревьев и кустов. За ними с тонким свистом последовали колонны острых и длинных ножей осоки с берегов ручья и отряды заточенных веток и сучьев, оторванных вихрем от сухостоев. Следом, свернувшись в комки и шипя, улетели ежи… Все колючие и режущие обитатели Заветного леса разом ринулись колоть, резать и рвать оболочку сферы, в которую Углас заключил их родной лес.

Через весь этот вихрь и землепад Тимберлитта бросилась к стволу дуба, обняла его всеми членами и запела старый гимн жриц Луны. Что творилось на оболочке внешнего и внутреннего мира Заветного леса она не знала, деревья-спасители и дежурный по лесу ворон не возвращались, только свет в лесу стал мигать, но совсем скоро она услышала родной звёздный ветер ― сначала тихо-тихо, с перебоями, потом отчётливо и постоянно, как зимними ночами в степи воет ветер в печной трубе.

Тимберлитта открыла глаза и осмотрела свои ладони, руки и грудь: только что они были в крови, а сейчас на её глазах царапины и проколы затягивались и исчезали бесследно. В голове её зашумело, пульс в висках колотился как сумасшедший, поднялась температура, возникли земные видения. Тимберлитту водило, шатало, отбрасывало, но она снова и снова старалась приникнуть к стволу. Наконец две косули уткнули свои узкие лбы в спину Тимберлитты, упёрлись копытами в землю и не позволяли ей упасть.

И на Тимберлитту снизошло знакомое просветление. Так уже бывало, давно, в детстве, когда огорчённые её беспечностью и шалостями старшие жрицы на время лишали послушницу магических сил, а потом, простив, возвращали их. У повзрослевшей Тимберлитты, когда к ней перешёл статус хранительницы земного источника, отобрать магические силы было нельзя. Даже осторожные мавелы, пожелай они, не могли бы этого сделать. Только она могла распоряжаться силами в своём магическом мире.

Тимберлитта понимала, что у неё не так много времени. Угласу, наверное, уже доложили о непорядках в Заветном лесу, но он сейчас, во-первых, далеко от базы, а во-вторых, занят серьёзной операцией и не сможет быстро вернуться. А с его охраной Тимберлитта, вновь став магиней, должна справиться ― по крайней мере, здесь, в Заветном лесу, где физические условия враждебны зортекам.

Тимберлитта отошла от ствола и, в точности повторив движение глаз Угласа, открыла экран. Она обнаружила, что Углас и здесь промахнулся: он уверовал, что его пленница, даже если в его отсутствие немного накачается магической силой, не сможет открыть всю информацию об операциях имперского спецназа на Земле. Тимберлитта же, не пожалев вновь обретённых сил, быстро взломала коды просмотра и отыскала навигатор. С восторгом наблюдала она, как «тот пацан», школьник Иван, главный защитник её Марии, меньше чем за один вздох испепелил два крейсера Угласа. Испарил те самые непобедимые для меронийцев ударные крейсеры с отборным спецназом, который пленил её и Аркасию, и едва не захватил новорождённую дочь! Вот у какого пацана поучиться бы Тиамафу, с горечью думала Тимберлитта. Бедный мой Тиамаф! Несчастный мой неудачник! Углас хочет убить тебя на глазах супруги, чтобы лишить меня остатков воли. Но теперь этому не бывать!

Дальше Тимберлитта ― глазами имперских автоматов-разведчиков ― увидела весь бой в Заветном лесу. И ничего не поняла. Откуда упала сухая гроза?! Кто издал эти чудовищные звуки, от которых скафандры зортеков просто расползлись на клочки и сами зортеки сначала обратились в растительную форму, а потом разложились на молекулы и слились с землёй? Никогда в её Заветном лесу не бывало сухих гроз с таким ужасным вихрем.

Дальше Тимберлитта увидела эпизоды обстановки на Земле после боя. Вот российские войска и спецслужбы прочёсывают Заветный лес. Здесь среди командиров она увидела Сергея Сергеевича. Вторым эшелоном двинулись учёные: ими командовал Пётр Иванович Мезенцев. А вот… Но Тимберлитта понимала, что в её распоряжении всего несколько минут: многого ей не позволят просмотреть, от копирования запись защищена, а магических её сил пока что не хватит, чтобы отобрать, закодировать и усвоить всю информации от земной разведки Империи. Поэтому она задала: поиск информации выстроить только вокруг Сергея Сергеевича и отца Ивана.

Картинка почему-то шла без звука, но Тимберлитта легко могла читать по губам и жестам, если позволял масштаб съёмки.

Как оказалось, летний лагерь, в котором отдыхала Мария с друзьями, превратили в полевой штаб. Тимберлитта помнила это место: при ней в этом райском уголке находилась дворянская усадьба. И Тимберлитта невольно погрузилась в бедные событиями воспоминания своего детства…

Барский дом теперь надстроили и превратили в главный корпус, а хозяйственные постройки и конюшни ― в спальные корпуса. И построили ещё дюжину простеньких одноэтажных деревянных палат с крылечками и большими застеклёнными верандами на случай дождя. В отроческом возрасте не раз она перелетала через граничный ручей, подбиралась к барскому дому, только не со стороны дурно пахнущей конюшни и примыкающей к ней псарни со злыми собаками, а по ровной липовой аллее, спускающейся от барского дома к большому пруду с белыми лодками у деревянного причала, который каждую весну выкрашивали в новый весёленький цвет, и оттуда, из кустов жимолости, подглядывала, как под присмотром красивой гувернантки и вечно сонной няньки на лужайке, вокруг фонтанчика с амурами, играют барские дети. Десятилетней Тимбе было страшно завидно: у барчат столько разных игрушек! У девочки ― у той аж три розовощёких куклы в пышных платьях и с большими бантами! Мало барыньке самой вороха красивых платьев ― так ещё и кукол её обрядили! Почему наставницы не пускают меня играть с красивыми детьми? Почему наставницы не подарят мне хотя бы одну куклу? Конечно, Тимберлитта без малейшего труда могла воплотить себе точно такую же куклу, какая была у хозяйской дочери, но уже и в то время Тимберлитта понимала, что воплощённое ― не значит настоящее, а ненастоящее нельзя полюбить.

Однажды летом, пока жрицы, по обыкновению, днём отдыхали, она сбежала к барскому дому и, перевоплотившись в крестьянскую девочку, попробовала принять участие в забавах. Как же неприятно всё кончилось! Барские дети, едва завидев её, выбегающую с радостным криком из кустов, заголосили и, как от ожившего огородного пугала, шарахнулись от неё к мамкам. Гувернантка закричала на незнакомом языке и замахнулась на Тимбу солнечным зонтиком, а нянька стала громко звать кучера, конюха и псаря… Бедной Тимбе пришлось обернуться первой попавшейся в поле зрения птичкой, чтобы спастись от спущенных на неё лохматых собак…

Но не на ту напали! Девочка с характером, Тимба на другой же день отправилась за общением в Петуховку, ближнее от Заветного леса большое село, откуда её младенцем взяли жрицы. На выгоне, примыкающем одной стороной к окраине села, а другой ― к берегу озера, она встретила стаю играющих пацанов и девчонок. Здесь оказался целый стан из шалашей, выстроенных детьми из ветвей и стволиков верб, срубленных, наверное, у берега озера, и сейчас их обитатели возились в траве. Подобравшись ближе, Тимберлитта увидела, что у девочек были свои жилища, у мальчиков ― свои, и играли пацаны и девчонки по отдельности, не как барские дети, хотя кострище с грубым кухонным столом и неструганными лавками было общим. Хозяйство у девочек ― все их соломенные и деревянные куклы, ряженые в жалкое тряпьё, их глиняная самодельная посуда и всякие поделки ― совсем не привлекло Тимберлитту. А вот мальчишки мастерили из стволов и веток всё того же мягкого ивняка огромного коня, на котором можно было бы сидеть вдвоём и даже втроём и, размахивая, как саблей, куском выпрямленного и начищенного до блеска железного обруча от бочки, разить каких-то «нехристей» и «турок» ― наверное, очень нехороших людей, ещё хуже, чем гувернантка и псарь в барском доме. Красивый получался конь: высокий, сильный и гордый, с хвостом из мочала до самой земли! И огненные в лучах солнца блестели глаза ― стекляшки от красной бутылки.

Жеребец! Тимберлитта как-то раз уже видела, как спаривались кони на лугу у граничного ручья в Заветном лесу: затаив дыхание, наблюдала она из-за ручья, как обезумевший жеребец догнал кобылу, до крови искусал за холку, и заставил её подчиниться, и после этой сцены девочку почему-то смутно влёк образ необузданного жеребца.

Босоногие стриженые «под горшок» пацаны рубили, строгали, плели лозу; они кричали, спорили, толкали друг друга, беззлобно ругались, но работа спорилась. В их расположении Тимберлитта углядела настоящий мастеровой инструмент, а ещё кадки, остовы саней, всякое железо из кузницы, цепи, крюки, две старые оглобли телег, сухие жерди, кузнечный молот на длинной ручке и даже кувалду, которой забивали в землю колы. Наверное, чей-то отец был сельским кузнецом ― от чужих людей столько добра в игру не натащишь. Тимберлитта обернулась, как и вчера, крестьянской девочкой и, конечно же, подошла к мальчикам.

Её появление нарушило привычный порядок вещей. Мальчики позволили новенькой примкнуть к своей компании, но на унизительных условиях: она только подавала строителям ветки ивовой лозы для плетения седла и боков скакуна да носила от ведра, укрытого от солнца в шалаше, ковшик с водой, если кто-то с нарочитой сердитостью приказывал: «Пить!» Ещё ей поручили самую грязную разовую работу: сначала ― нарвать в озере длинных водорослей для гривы коня, потом ― надрать больших лопухов для драпировки седла.

Услышав по случаю, какое странное имя носит непрошеная гостья, мальчишки принялись громко, издевательским тоном кричать: «Тимба! Тимба!», а потом один, самый высокомерный, подошёл сзади и сильно толкнул девочку в спину. Это послужило сигналом для остальных: с Тимбой стали обращаться совсем грубо ― мимоходом толкать её, обзывать «попрошайкой» и «мокрой курицей», хватать за руки, больно щипать, давать подножки, дёргать за волосы, хлестать ивовой лозой по спине и ногам, и наконец мальчишки, предварительно пошептавшись, неожиданно повалили её на землю и стали требовать, чтобы она их всех целовала. Тут же припрыгали девочки и с визгами и бранью приняли участие в издевательствах: они сыпали чужачке песок на голову, мазали сырой глиной лицо и руки, сняли с неё лапти, задрали ей мокрую юбку до пояса и измазали глиной весь низ, дразнились, а потом ― наверное самая злая девчонка ― вылила ей на живот и подол с полведра рыжей воды, в которой месили глину… Тимберлитта сжала губы и вертела головой, не позволяя, как могла, мальчишкам себя целовать и хватать, и впервые в жизни слёзы покатились из её глаз, и от слёз и песка, из-за марева гримасничающих лиц и дурно пахнущих ртов они почти ничего не видела вокруг себя. Мир земных грёз девочки испарился раз и навсегда, и она в один миг повзрослела. И тогда Тимба стала отмахиваться ногами и руками, и даже укусила кого-то из нападавших… Увидев слёзы, но и ощутив на своих ногах и животах жёсткий отпор, стая пришла в исступление. Уже раздался призыв связать и бросить попрошайку в озеро, но вдруг со стороны села зазвучал колокольный набат. «Пожар! Пожар!» ― закричали дети и, оставив Тимбу, все разом бросились через выгон домой.

Какое-то время Тимба лежала, не шевелясь, на спине. Она смотрела в ясное небо. Слёзы иссохли, а раны от побоев на теле исчезли. Осталась одна подсохшая грязь. Наконец Тимба встала и огляделась. Рядом безучастно стоял огромный конь: его седло, свитое из ивовых прутьев и покрытое лопухами, было куда выше глаз девочки. Пустые бока, просвечивающие насквозь через редкие ветви, такие же дырявые голова и шея, безвольно висящий хвост… Какой безобразный конь! Чудовище! Страшный конь из… наставница ещё говорила… из Апокалипсиса!

«Накладываю на тебя, конь, вечное проклятье! Или нет…»

Оправившись и немного придя в себя, Тимба подняла брошенный на землю топор. Она хотела изрубить недостроенного урода, но тут увидела, как из дальнего от неё конца села на общинный выгон под барабанный бой выходит колонна солдат ― с оружием! Значит, это был не пожар…

Маленькая Тимба сразу вспомнила приказ своих наставниц: если она увидит колонну или цепь мужчин в военной форме, то должна немедленно вернуться в Заветный лес и уйти в мир мавелов. Значит, сообразила Тимба, это помещик, которому челядь вчера доложила о чудном превращении деревенской девочки в птичку, обратился к властям и попам, и те решили устроить очередную облаву в Заветном лесу.

Обернуться птицей и лететь в родной лес прятаться? Ну не-е-ет! На сей раз разобиженная девочка решила не подчиниться приказу, а посмотреть, что произойдёт дальше. Или не только смотреть? У коня из их… Апокалипсиса должен быть обязательно всадник!

Едва отряд свернул по дороге в сторону леса, из ближнего к Тимбе конца села, клубя пыль, вылетела целая кавалькада повозок и телег с мужиками в белых холщовых рубахах и преградила отряду путь. Это были крестьяне, вооружённые вилами, топорами, цепями, дубинами, косами, кто во что горазд. Колонна солдат остановилась и перегруппировалась для атаки, раздалась зычная команда «примкнуть штыки». Вышли вперёд командир отряда, уездный пристав и местный петуховский поп. Они по очереди стали кричать на столпившихся мужиков. Они требовали разойтись по домам и угрожали крестьянам: офицер ― неминуемой смертью, пристав ― кандалами и царской каторгой, поп ― проклятьем и отлучением от церкви, если те опять не позволят изгнать из Заветного леса «нечистую силу».

Ах, «нечистую силу»! И обозлённая на весь земной свет Тимба решила показать злым людям, что это такое. Добрые чувства на время оставили Тимбу: со светлыми, но уж очень юными магинями такое иногда случается. Ей было всё равно, чем закончится на выгоне столкновение вооружённых сторон. Конечно, Тимба знала: крестьяне из суеверного страха боялись тревожить «нечистую силу» в Заветном лесу, не ходили за порубежный ручей, и это было на руку жрицам Луны. Посему Тимбе следовало бы принять сторону крестьян, но среди них она вдруг заметила вездесущих мальчишек, тех самых, которые только что над ней издевались и до слёз и бесповоротно разочаровали её в мирской жизни. Из таких вот грубых мальчишек, сызмальства орудующих топорами и кувалдами, выросли и эти крестьяне, и эти солдаты: крови из них никто не страшится и даже, может быть, временами они жаждут пускать её друг другу. Но и я не боюсь крови!

И Тимбе от имени всего женского рода вдруг захотелось причинить боль всем жеребцам, неважно каким: жеребцам, кусающим холки кобыл, или мальчишкам, насильно, до слёз, целующим.

Призвав силы заветные, она возложила руку на ещё мокрую от водорослей шею коня и сказала:

– Ты, мой конь-горбыль, оживи!

Конь ожил: он заржал беззубым ртом, затряс гривой, освобождаясь от пиявок и подсохших ракушек, задрал мочальный хвост дыбом и в нетерпении застучал очищенными от коры белыми горбылями ног, выбивая куски глинистой земли и траву.

Тимба подняла тележную оглоблю, четырьмя ударами топора заточила один конец, заправила топор себе за поясок, а затем подхватила молот себе на плечо. Конь, фыркая и тряся головой, опустился на передние колени, почти лёг перед маленькой всадницей на пустой живот, и девочка не спеша его оседлала. Она поплотней умастилась в сделанном своими руками лопуховом ложе, босыми пятками ударила коня по бокам, и тот вихрем понёс её к полю битвы. Схватка там уже началась: крестьяне первыми бросились на штыки, сразу закричали раненые с обеих сторон ― кровь пролилась. В один миг Тимба, размахивая чудовищными в хрупких руках апокалиптическим копьём и кузнечным молотом, оказалась между противными сторонами. Рёв и топот коня под самые небеса, его сверкающие огнём большие глаза и, в противовес, бесстрастное лицо взлохмаченной и грязной всадницы, явившейся ниоткуда иначе, как только из самой Преисподней, заставил солдат и крестьян в ужасе попятиться ― дерущиеся стороны расступились. Дрожала земля, задрожали и ноги у мужчин. Трубач и барабанщик умолкли. Посреди расступившегося коридора между карателями и крестьянами Тимба осадила коня и подняла его на дыбы. Люди, бросая оружие, стали креститься и валиться на колени. Вдруг мальчишки выбежали вперёд и, указывая пальцами, истошно закричали: «Тимба! Тимба!» Такого ужаса не выдержали с обеих сторон: самые нáбожные и слабые духом люди, испуганные именем всадницы, бросились врассыпную. Тимба метнула своё копьё в смешавшиеся ряды солдат, в крестьянскую толпу швырнула кузнечный молот, а мальчишкам бросила под ноги топор. И тогда повернула коня к Заветному лесу передом, к презренным мальчишкам ― задом, пришпорила жеребца, и тот, окатив обидчиков из-под ног-горбылей комками земли и клубами пыли, с новым громом и молнией понёс всадницу вон с поля боя. Обернувшись, Тимба увидела, как ей вослед поп неистово машет крестом, а офицер, собрав остатки воли, прицеливается из револьвера, но крестьяне ― с криками и лязгом ― второй волной обрушиваются на отряд и заслоняют её от выстрела…

Нагорело же Тимберлитте от наставниц!..

С того дня у маленькой Тимбы пропал интерес к простой земной жизни, и так оставалось до самого прилёта её первого мужчины ― Тиамафа Меронийского…

Воспоминания о детстве оборвались, когда Тимберлитта увидела, как Сергей Сергеевич и отец Ивана на длинной деревянной лавочке у края футбольного поля встретились с какой-то женщиной.

– Вот на этой самой лавочке моя Маша с Юлёной обрабатывали разбитый нос вашего сына, ― по губам прочла Тимберлитта слова женщины, обращённые к Мезенцеву-старшему.

«Моя Маша»?! Тимберлитта сразу поняла: эту женщину Маша считает своей земной матерью. Но если Углас всё-таки привезёт дочку ко мне, как я объясню чудесное её спасение? Это сколько же у моей дочки оказалось спасителей? Несчастная подруга моя, Аркасия Меронийская ― спасительница первая; второй спаситель ― невозможно представить! ― бортовой биокомпьютер Церола, морально устаревшая модель, как первый паровоз на Земле; затем, на самой уже Земле ― какие-то безымянные люди; и, конечно, мавелы ― спасители моей дочери… А теперь, выходит, и школьник Ваня Мезенцев ― спаситель. И большая подруга Юлёна, если не спасительница, то уж верно защитница. Силы заветные: как много нужно спасителей для одной ни о чём не ведающей юной души! Это что же за мироздание такое?!

– Записка от вашей дочери, ― сказал Сергей Сергеевич, подняв перед лицом женщины прозрачный пакет, в котором лежала маленькая бумажка. ― Всё что прилетело «оттуда», ― он махнул свободной рукой в небо, ― анализируется в лабораториях и составляет государственную тайну. Отдать записку вам мы не уполномочены. Вы почерк Маши знаете?

– И почерк, и листочек узнаю ― он из её блокнота, ― ответила, волнуясь, женщина. ― Я купила в лагерь блокнотик, какой она любит: линованный, розовая бумага с водяными знаками, и листочки с закруглёнными уголками ― она у меня большая эстетка, в кого только… Не могу прочесть, буквы дрожат…

«Не оставьте мою мамочку», ― сказал Сергей Сергеевич.

– Как… «не оставьте»? Что с ней?!

– Только, пожалуйста, не хороните Машу раньше времени, ― сказал Сергей Сергеевич. ― Когда записка писалась, да, было опасно, но затем всё наладилось. Мы с генералом Мезенцевым очень скоро летим и разберёмся с…

– Позже вы узнаете всё, ― перебил Мезенцев-старший. ― Мария там, ― он кивнул в сторону неба, ― рядом с моим Иваном, с Юлей, мы вернём их всех вместе…

– Что ещё вы дали Маше с собой в лагерь? ― спросил Сергей Сергеевич. ― Лагерь имени Гагарина ― не совсем простой лагерь. Здесь дело государственной важности…

– Государственной? Маша ― это на неё не похоже ― без спроса взяла в лагерь кулон, очень ценный…

– Переходный возраст, ― полуспросил-полусказал Сергей Сергеевич. ― В лагере подростки даже, бывает, воруют…

– Что за кулон? ― опять перебил Мезенцев-старший. ― Как он выглядит? У вас есть его фотография?

Женщина рассказала о кулоне: как он к ней попал, о том, что камень светится в темноте, у него изменяется цвет и температура… Сергей Сергеевич немедленно взялся за рацию:

– Среди оставленных детьми вещей был кулон с камнем голубого цвета? Нет? Обыскать весь лагерь, все маршруты передвижения известных лиц, да-да, с собаками. Ещё раз просмотреть всю базу, скачанную с фотоаппаратов, камер, сотовых телефонов… Кулон видели на шее Маши в автобусе и на завтраке: картинки сейчас передадут.

– Когда мне ― нежданно-негаданно ― привели Машу, маленькую, едва ходить начала… ― продолжила было рассказывать женщина.

– Подождите! ― резко прервал её Мезенцев-старший. ― Мы должны перейти в закрытое помещение. Сергей Сергеевич!

– В главном корпусе есть подвал, глубокий, отстроил помещик, ― сказал тот. ― Я там ещё в прошлом году оборудовал себе пункт. Идёмте туда!

Все трое встали ― и на том эпизод прервался. И до этого поток информации не раз обрывался ― это, наверное, когда мавелы уничтожали очередной разведывательный аппарат зортеков.

Тимберлитте стало ясно: её дочь, совсем не магиня, летит с земным кристаллом, как когда-то летела она. Значит, опять источник жизни Мероны на грани гибели. Но кто за ней смог прилететь на этот раз? И куда летит дочь: на Мерону, на Олару, на Альронику? Почему, главное, Углас не уничтожил Машу с опасным для него кристаллом? Ему, значит, мать куда важнее, чем дочь. И я воспользуюсь этим!

Больше всего внимание Тимберлитты, естественно, привлекли кадры с участием её дочери. Девочка оказалась невелика ростом, как высокая меронийка. Невольную улыбку вызвала у Тимберлитты Маша у костра в одеянии глупой «сестрицы под окном». Хоть детство и юность у дочки прошло по-человечески, думала мать, а молодость будет уже, вероятно, как у меня.

Отработав информацию с Сергеем Сергеевичем и Мезенцевым-старшим, Тимберлитта отыскала ранние кадры с Земли. Она увидела, как зортеки исследовали Заветный лес, забирали биологические образцы видов растений, животных и микроорганизмов. Как они пытались проникнуть в мир мавелов через стволы дубов. Как столь же безуспешно погружались в глубочайшую впадину Тихого океана. Увиденное сильно встревожило её. Особенно то, что зортеки отобрали с Земли огромное количество биоматериалов. Оказывается, набитые биоматериалами имперские грузовые челноки уже немалое время сновали между Землёй и неизвестными базами Империи. А на Земле об этом не знают!

Столь масштабное похищение земных биоматериалов ― что бы это значило? Наверное, расчётливый Углас убедился: его молодая Империя не сможет воевать на несколько фронтов. Он боится шункетов, но теперь опасается и землян. У него есть какой-то план, как малыми силами победить многочисленных агрессивных землян. А прежняя военная стратегия Империи ― заваливать противника трупами ― не сработала даже на Мероне и Оларе.

Я единственная, кто может разгадать намерения Угласа, думала Тимберлитта. Я ближе всех к нему, он постепенно раскрывается, мой долг ― разгадать его планы…

Итак, думала Тимберлитта, Углас хочет помешать выходу землян в большой космос. Он собирается заставить землян сосредоточить усилия на внутренней планетарной жизни. Что для этого надо сделать? Не допустить поступательного развития науки и техники. Вероятно, расширяющаяся Империя зортеков ― первая цивилизация, с которой земляне столкнутся как с серьёзным космическим конкурентом. Значит, Углас намерен создать помехи землянам, ввергнуть их в борьбу за выживание, создать трудности на самой Земле, не проявляя при этом себя. Явно у него не хватает сил, чтобы открыто высадиться на Земле, как он это сделал на Мероне. А теперь он ещё и напуган тем, с какой лёгкостью на Земле уничтожили сразу четыре его боевые машины с опытным спецназом. Что он может затеять, действуя исподтишка, невидимо? Невидимо… Биологическую войну! На Мероне он обкатывает средства и техники биологической войны, чтобы потом применить самые эффективные из них на Земле. Углас готовит биологическое вторжение! Вот почему здесь, на секретной планете, на военной базе Империи, так много производств по выращивают микро- и макроорганизмов. Наверняка он уже пробовал синтезировать Заветный лес в своих лабораториях и вполне мог преуспеть, а биологические образцы с Земли привёз для отвода глаз. Возможно, Аркасия что-то узнала, но ей не позволили мне рассказать…

Геополитические войны, энергетический кризис и экологические катастрофы, думала Тимберлитта, вместо того чтобы стимулировать развитие науки землян, в какой-то момент должны полностью подорвать её и тем самым приостановить грядущую колонизацию космоса человечеством. Таким моментом, наверное, должны стать… инвазии модифицированных земных биологических организмов! Вот для чего Империи нужны биологические образцы с Земли в таких количествах. Не исключено, что зортеки уже в состоянии проникать в земные лаборатории, разрабатывающие биологические средства войны, и могут похищать образцы оттуда. Какой-нибудь модифицированный грибок, чьи ферменты способны расщеплять белки в зерновых культурах, может оставить землян без питания. Или сверхпатогенный штамм сибирской язвы может оказаться смертельным для большинства населения, тогда осваивать дальний космос будет просто некому.

Но это не всё, это не всё, напрягалась Тимберлитта! Что же ещё?.. Конечно! Углас мне лжёт: он хочет сам захватить учёных гепестов, пленить их раньше шункетов, чтобы самому завладеть энергией тёмной материи. Вот истинный масштаб Угласа. Прикидывается овечкой, спасителем, чтобы через меня и Машуню войти в мир мавелов и захватить там касту учёных гепестов! Значит, цивилизация гепестов теперь объективно ― сторонница Союза Семи колыбелей. Нужно добиться, чтобы гепесты вступили в войну против Империи на стороне Союза, и совместными усилиями разбить Империю раньше, чем в наш галактический сектор нагрянут шункеты.

Поняв замысел Угласа, Тимберлитта почувствовала облегчение.

Тем временем экран размылся и исчез. Значит, канал перекрыли. Косули и зайчики вдруг навострили уши, а потом скрылись в кустах. Со всех сторон к Тимберлитте, по воздуху и по земле, приближались охранники в лёгких скафандрах…

Обнажённая Тимберлитта не производила никакого впечатления на зортеков: телесные интимные качества людей их нисколечко не интересовали. Она и раньше представала перед ними обнажённой, не смущаясь, как перед деревянной мебелью. Обнажённой… Идея! Такой она явится и на гладиаторские бои: специально голой придёт, чтобы приметить тех инопланетных гостей, кто заинтересуется людскими телесами ― это её потенциальные союзники или, по меньшей мере, небезнадёжные знакомые. Дальний от Земли космос набит абсолютно безнадёжными для людей цивилизациями, в этом Тимберлитта уже убедилась.

Направляясь в поданный зортеками транспорт, Тимберлитта улыбнулась своим мыслям: знай я, как делать сухую грозу, сейчас бы вас, красавчиков, распылила на атомы…