Верность

подхватил небольшой, но спевшийся хор. Щемящей тоской и бесшабашной удалью погибавших в бою русских матросов веяло от этой, родившейся в Порт-Артуре песни. «Стерегущего» вспоминают», — подумал комиссар и, решив обойти корабль, направился сначала в кочегарку.

Крутой поворот событий, связанный с походом в Шанхай, впервые со всей остротой поставил перед Павловским вопрос о его роли. До этого он считал возложенные на него обязанности кратковременным партийным поручением, которое должно закончиться с возвращением во Владивосток. Теперь всё коренным образом менялось: корабль шел в далекий международный порт на неопределенный срок, который может затянуться на месяцы. Теперь он уже не имел права считать свою должность временным поручением. Он обязан стать подлинным военным комиссаром, человеком, который вместе с командиром несет полную ответственность не только за политическое и моральное состояние экипажа, но и за судьбу корабля. В случае его захвата белогвардейцами он должен жизнью ответить за это.

Особая трудность заключалась в том, что Павловский не был уверен в лояльности большинства офицеров «Адмирала Завойко». В глубине души он считал их если не прямыми, то потенциальными врагами, людьми, ненавидящими большевиков. В любой момент они могут предать. До сообщения о перевороте они скрывали свою неприязнь к комиссару под маской презрительной учтивости, теперь выпады против него стали открытыми. А в Шанхае для перехода этих людей в лагерь врага будут все условия. К тому же Якум покинет судно для поездки в Пекин, а может быть, и в Читу.

Всё это усиливало замкнутость и подозрительность его и без того нелюдимого характера. Только с Якумом и Клюссом, к которому комиссар проникался всё большим доверием, он мог, что называется, отвести душу, поговорить откровенно.

Курс был проложен вдоль Курильской гряды, восточнее обычного. Течь котла заставляла держать пониженное давление пара, и ход колебался в пределах от 4 до 6 узлов. Редко на горизонте замечали дым или мачты парусного корабля. Когда это случалось, штурман менял курс, а в машину отдавалось приказание уменьшить дымность. Эфир молчал. Только на четвертый день похода Дутиков слышал настойчивые вызовы с японского крейсера «Читозе», «имевшего важные новости». Не получая ответа, японский радиооператор выбивался из сил, но скоро сигналы его ослабли: видимо, крейсер шел на север — искать своего адресата у Командорских островов.

На параллели Сангарского пролива появились встречная зыбь и перистые облака. Клюсс задумался: идти вокруг Японских островов через пролив Осуми — можно встретить тайфун. Пойдешь Сангарским проливом через Японское море — рискуешь встретиться с белогвардейскими моряками. Посоветовался с Якумом: пресной воды оставалось мало, да и угля, в случае встречи с тайфуном, не хватит.

— Была не была, — решил Якум, — пойдем Сангарским проливом.

Клюсс поднялся на мостик и разбудил дремавшего на диване штурмана:

— Идем через Сангарский пролив, Михаил Иванович. Меняйте курс и уточняйте место.

В пролив вошли ночью с ходовыми огнями, чтобы не вызвать подозрений у встречных судов.

Наступило ясное теплое утро. За кормой уходил под горизонт низкий мыс Таппи, слева высился конус вулкана Иваки и зеленели холмы острова Хонсю. Впереди, как зубы допотопного ящера, торчали скалы Кюроку. В Японском море почти полный штиль.

Стоявший на вахте Беловеский рассматривал в бинокль проплывавшие мимо рыбацкие кунгасы. Японские рыбаки приветливо махали руками. Один из них, молодой парень, признав военный корабль, шутливо отдал честь растопыренной ладонью.

Над окутанным лиловатой дымкой далеким хребтом Оу поднялось летнее солнце и позолотило мокрую от росы палубу. «Вот уж поистине страна восходящего солнца», — подумал штурман и вдруг насторожился. Прогуливавшийся на шканцах вместе с Клюссом Якум подозвал вышедшего из среднего люка Павловского и что-то ему сказал. Клюсс засмеялся. Павловский торопливо поднялся на мостик, вошел в рубку, посмотрел на путевую карту, а затем через плечо рулевого в компас и, не сказав ни слова, вышел на левое крыло мостика. «Проверяет, — подумал штурман, — но что именно? Что наш курс не ведет во Владивосток? Погода ясная, это и так видно, без карты и компаса!» Ему стало обидно.

— Видите впереди скалы Кюроку, товарищ комиссар? Это один ориентир, а вулкан Иваки, он у нас слева по траверзу, другой. Следуя этим курсом, мы во Владивосток никак не попадем.

Не ожидавший такой реплики Павловский вспыхнул и сразу не нашелся, что ответить, а штурман продолжал:

— Давайте, товарищ комиссар, договоримся раз и навсегда. Вы мне должны верить так же, как мне верят командир и Якум. И если вам что-нибудь неясно в моей штурманской работе, обращайтесь, пожалуйста, без стеснения непосредственно ко мне. Ведь у нас с вами общая цель. Не так ли?

Наступила неловкая пауза. Несколько мгновений Павловский боролся с собой и наконец сконфуженно улыбнулся:

— Если это так, я очень рад. И прошу извинить.

Комиссар спустился на палубу и пошел к Якуму докладывать о результатах проверки.

«Худой мир лучше доброй ссоры», — подумал, глядя ему вслед, Беловеский.

В каюте доктора синеватой пеленой стоял табачный дым. На диване сидели Полговской и Заварин. В открытый иллюминатор временами заглядывал золотистый луч вечернего солнца, врывались запахи моря и слышался плеск разрезаемых кораблем волн.

— Вот вы все гадаете, как да что будет в Шанхае, а командир уже всех перехитрил, — с насмешливой улыбкой объявил Стадницкий. — Недаром перед уходом из Петропавловска его посетил японский офицер. Там они обо всём и договорились.

— Я не совсем понимаю, на что вы намекаете, доктор. Говорите прямо, здесь все свои, — отозвался старший механик.

— Какой вы недогадливый, Константин Николаевич! Зачем командиру против желания многих вести корабль во Владивосток, напрашиваться на неприятности? Гораздо удобнее в заранее условленном месте случайно повстречать японцев и повернуть домой без всяких эксцессов. Все наши большевики, увидев направленные на них жерла орудий, вмиг станут шелковыми. А Александр Иванович…

Гром пушечного выстрела прервал его речь. Каюта вздрогнула, зазвенели склянки с лекарствами. Все, толкая друг друга, бросились на палубу.

Море было спокойно, небо безоблачно. На синем, резко очерченном горизонте ничего не было видно: ни берега, ни мачты, ни дыма. У расчехленной пушки Гочкиса стояли матросы расчета.

— Наводить в горизонт! — командовал штурман. — Три патрона, беглый огонь!

С короткими промежутками прогремели три выстрела. Полговской с болезненной гримасой зажал уши. Шипя, понеслись снаряды. Легли они довольно кучно, подняв белые фонтанчики.

— Отбой! — скомандовал с мостика старший офицер.

И как бы смеясь над растерянностью Стадницкого и Полговского, звенящий медный альт трубы задорно пропел: «Отбой! Отбой! Окончен бой! Орудия промой!»

— Снаряды убрать! Принадлежность уложить! Орудию протереть и смазать! — распорядился боцман.

Штурман проходил мимо.

— Неужели вы всерьез думаете из этой пушечки потопить японский крейсер? — с замаскированной смешком тревогой спросил Стадницкий.

— А почему бы и нет?

Хлопотавшие у орудия матросы обернулись. На лице боцмана мелькнула мрачная усмешка.

— А ведь будут стрелять, можете не сомневаться, — заметил Полговской, спускаясь по трапу.

В своей опустевшей каюте Стадницкий теперь готов был молиться любому богу, чтобы встреча с японским крейсером не произошла… А над его головой топали тяжелые матросские сапоги: на палубе затеяли пляску.

— «Пошли девки на работу!» — надрывался запевала.

— «На работу, кума, на работу!» — гремел хор.

На баке царило веселье.

Наконец показались острова Оки. Корабль приближался к Цусимскому проливу. Жизнь на борту вошла в обычную походную колею. В определенное расписанием время завтракали, обедали, ужинали, отдыхали, сменялись вахты. Большую часть свободного времени матросы проводили на палубе. Несколько дней хорошей погоды сказались и на медвежатах: они перестали дичиться, свободно разгуливали по палубе. Самый крупный и сильный из них — Афанасий, совершая утреннюю прогулку по планширю, не удержался на бортовой качке и свалился за борт. Вахтенный бросился с докладом в каюту командира. Поспешивший на мостик Клюсс ещё на трапе скомандовал:

— Человек за бортом! Право руля! Сигнальщик! Не теряйте медведя из виду!

Засвистали дудки, на палубу выбежало подвахтенное отделение. Описав полную циркуляцию, «Адмирал Завойко» подошел к плывущему зверю. Афанасий быстро и сноровисто плыл в сторону от корабля. Застопорили машину, спустили на воду вельбот, в котором уже сидели гребцы и боцман. Весь экипаж высыпал на палубу.

Гребцы налегали на весла, вельбот прыгал по волнам. Наконец перепуганный Афанасий был схвачен за загривок суровой боцманской рукой и очутился в шлюпке. Вспыхнувшее на «Адмирале Завойко» негромкое «ура» покрыла команда старшего офицера:

— Лопаря разнести!

Его тенорок, усиленный мегафоном, заставил притихнуть верхнюю палубу. Вельбот лихо подошел под тали и через минуту вместе с гребцами и спасенным медвежонком буквально взлетел вверх под шлюпбалки: по старой морской традиции лопаря выбирала бегом вся команда. А за кормой уже бурлил винт, корабль ложился на прежний курс.

На пассажиров весь этот неожиданный и четко проведенный маневр произвел сильное впечатление.

— Настоящие моряки, — сказал Купцов стоявшему рядом Якуму.

— Да, молодцы, ничего не скажешь, — согласился тот.

Медвежонок грелся на котельном кожухе и слизывал морскую соль со своих лап. Собравшиеся вокруг него матросы радовались, что зверя удалось спасти, и с благодарностью посматривали на расхаживавшего по мостику командира.

Ночью проходили роковой Цусимский пролив. Командир не сходил с мостика. Огни судов, курсирующих между Японией и Кореей, очень часто оказывались в нежелательной близости. «Адмирал Завойко» то замедлял ход, то совсем стопорил машину, чтобы пропустить пароход, пересекавший курс. Наконец на рассвете вышли в Восточно-Китайское море, судов стало меньше, и при дневном свете исчезла та таинственная угроза, которую всегда чувствуют моряки, заметив в темную ночь огни встречного судна.

Прошли ещё сутки. Появились летучие рыбки и светло-коричневые медузы. В воздухе повеяло дыханием близких тропиков. Ленивое темно-синее море пахло йодом и солью, а ночью сильно фосфоресцировало.

Заступивший на утреннюю вахту штурман, стоя на крыле мостика, снова вспомнил о Наташе. Она теперь далеко, в Харбине. Правда, может вернуться во Владивосток. А ему с возвращением в этот город придется подождать, Она правильно тогда сказала, что, наверное, всё случится не так, как он предполагает. Поняла, что он сам не верит тому, в чём старается её уверить. Когда теперь они встретятся?.. Впрочем, она может по железной дороге приехать в Шанхай. Но долго ли простоит посыльное судно в Шанхае? Скорее всего, через месяц-полтора уйдет обратно на Камчатку. Хоть написать бы ей из Шанхая, напомнить, что он жив, не утонул ещё. А адрес? Адреса нет…

Пятнадцатые сутки похода начались жарким дождливым утром. Резко изменился цвет воды: сначала она сделалась бледно-зеленой, а затем желто-коричневой. Стали всё чаще и чаще встречаться пароходы под разными флагами, большие и малые парусные джонки с высоко поднятыми кормами, огромными ажурными рулями, двумя или тремя мачтами, на которых чернели прямоугольные циновочные паруса. Наконец сквозь пелену мелкого парного дождя показался державшийся у входных буев Янцзы белый лоцманский пароходик. Подняли лоцманский флаг.

На мостик легко взбежал молодой француз, отрекомендовавшийся капитаном дальнего плавания Компаньолем. С командиром он заговорил по-английски, а с Беловеским вскоре перешел на свой родной язык. Находившиеся на мостике офицеры и матросы вслушивались в быструю речь чуть картавившего марсельца. Отвечая на его вопросы, Беловеский заметил одобрительную улыбку командира, немного понимавшего французский язык. Клюсс был доволен своим штурманом: этот разговор с первых же шагов поднимает престиж «Адмирала Завойко».

Лоцман удивлялся, что корабль идет прямо с Камчатки, из неизвестной бухты Калыгирь, что матросы и офицеры в таком живописном виде. На палубе пушка и медведи. В трюме, говорят, ценные шкуры диких зверей. Так вот какие сейчас русские! Очень похожи на пиратов или героев Джека Лондона. Но офицеры не утратили светских манер, и некоторые владеют его родным языком.

— Вы знаете, — сказал он командиру, — это первый русский военный корабль, который мне пришлось «пилотировать». Теперь я вижу, что революция отразилась только на вашей внешности, а культура не пострадала. У вас чисто, дисциплина…

— Наша внешность быстро изменится, — засмеялся командир, — ведь в Шанхае по-прежнему, наверно, есть парикмахеры и портные?

— Конечно, конечно. Китайцы отличные портные, они шьют быстро и дешево. Если вы на пару суток задержитесь в Вузунге, они успеют вас полностью экипировать.

Расспрашивая лоцмана об условиях жизни в Шанхае, Беловеский не забывал делать записи и зарисовки: военный штурман должен уметь после лоцманской проводки самостоятельно пользоваться любым фарватером. Так сказал командир.

Вошли в реку. Свободные от вахт матросы, машинисты и кочегары с интересом рассматривали попадавшиеся навстречу английские, американские и японские пароходы, с которыми «Адмирал Завойко» обменивался флажным салютом. Павловский с биноклем в руках стоял среди них.

— Откуда столько пароходов, товарищ комиссар? — спросил Шейнин.

— Из Шанхая. Ведь это большой порт.

— Не только из Шанхая, — добавил подошедший ревизор, — из Ханькоу и других портов на Янцзы.

— А почему не видно китайских пароходов? Разве у них только джонки? — спросил рулевой Орлов.

— Их почти нет. В Китае засилие иностранцев. Сами увидите, — пояснил Павловский.

— Вы бывали здесь раньше, товарищ комиссар? — поинтересовался Шейнин.

— В Шанхае не бывал. Был в Гонконге.

— А это тоже большой порт?

— Большой. Там английская крепость.

— Почему же английская крепость в Китае?

— Вот вы сами увидите, товарищи, что китайцы у себя дома не хозяева. Так и у нас было бы, если б победила интервенция, — пояснил комиссар.

Общее внимание привлекли группы стоявших на отмелях джонок со спущенными парусами, издали похожие на острова. Рассмотрев их в бинокль, штурман спросил лоцмана:

— Не могу понять, что они там делают?

Заметив, что и командир повернулся к нему в ожидании ответа, учтивый француз отвечал по-английски:

— Собирают дары моря. Все эти моллюски, ракообразные и мелкая рыбешка поступают на рынки китайского юрода и идут в пищу туземцам.

Слово «туземец» резко кольнуло ухо поднявшегося на мостик Павловского. Сколько в тоне лоцмана превосходства и презрения к коренным жителям огромной страны с культурой, создававшейся тысячелетиями! Переглянувшись с командиром, он понял, что и Клюсса коробит от этого слова, привычного в британских колониях.

У устья реки Ванпу, правого притока Янцзы, против городка-крепости Вузунг, стали на якорь. Подошедший портовый катер увез лоцмана. Вскоре на другом катере прибыл капитан Вузунгского порта, оказавшийся бывшим русским морским офицером Тирбахом. Он говорил, что рад встретить русский военный корабль, готов оказать своим соотечественникам всякое содействие. Покидая корабль, покосился на штык часового у трапа.

Когда он уехал, старший офицер Нифонтов похвастался, что встречался с ним во время войны на Балтике и знал его как одного из сотрудников штаба Балтийского флота.

— А не его ли старший брат генерал-лейтенант Тирбах? — спросил Якум.

— Должно быть, его, — согласился Нифонтов. — А где он сейчас?

— По моему, в Монголии. Я слышал, что он начальник штаба барона Унгерна и что попасть к нему в лапы страшнее, чем в семеновский застенок.

Нифонтов недовольно засопел, выдержал паузу и обратился к командиру:

— По-моему, Александр Иванович, капитан порта Тирбах не интересовался… самое… нашими политическими взглядами, а видел в нас только русских людей, попавших на чужбину.

Командир улыбнулся:

— Не интересовался, чтобы не нарушать приличий. А нам здесь, за границей, большего и не нужно. Кто мы такие, рано или поздно все узнают, в том числе и Тирбах. Но выступать с преждевременными декларациями я также не собираюсь. Сначала нужно выяснить обстановку на берегу.

— Я этому русскому Тирбаху не верю, — нахмурился комиссар.

— А вас, батенька, никто и не уговаривает верить… Но вот видите, уже подходит посланная им водяная баржа. Воды у нас в обрез, сами знаете.

Боцман и вахтенное отделение быстро приняли концы. Баржа стала к борту, и запыхтел её паровой насос, наполняя междудонное пространство «Адмирала Завойко» долгожданной пресной водой.

— Команде в бане мыться, белье стирать! — залилась дудка вахтенного.

Съехав на берег в штатском, Клюсс, Беловеский и Купцов вошли в вагончик поезда Вузунгской железной дороги. Клюсс намеревался в шанхайской конторе Центросоюза получить деньги из аванса, оформленного Якумом под привезенную с Командор пушнину. Купцов хотел выяснить, оставят ли его при шанхайской конторе или направят в Харбин, а штурман, как ротный командир, должен был в экстренном порядке заказать форменное обмундирование команде.

Вагон был почти пуст. В разных углах дремало несколько полупочтенных англичан, да старый капитан-норвежец раскуривал у открытого окна извергавшую искры трубку. Это был один из двух вагонов для европейцев, у входов висели таблички: «Туземцам вход воспрещен». Прочие же вагоны были битком набиты шумевшими и перекликавшимися китайскими рабочими, торговцами, огородниками и ремесленниками. Наконец поезд пошел.

— Известно ли вам, что это первая построенная в Китае железная дорога, — спросил Купцов, хорошо знавший Шанхай и его историю, — и что строили её дважды?

— Как же это? — заинтересовался Клюсс.

— Ещё в конце прошлого столетия эту дорогу построила англо-американская компания. Когда по ней понеслись пыхтящие и свистящие поезда, население было ошеломлено, а пекинские власти поняли, что скоро вся их огромная и послушная страна будет изрезана железными дорогами. Поезда повезут во все её уголки миссионеров, иностранных купцов, английских солдат. И вот китайский император выкупил у компании чугунку и повелел разрушить её дотла. Теперь ошеломлены были иностранные строители… Но скоро китайцам стало ясно, что лучше жить без императора, но с железными дорогами, пароходами, трамваями и прочим. И вот видите, едем!

Поезд шел среди зеленевших рисовых полей и огородов. Знойный воздух доносил в вагон запахи то удобрений, то зрелых плодов. Часто мелькали деревеньки из нескольких домов с вогнутыми кровлями, крытыми задымленной черепицей. Иногда виднелись огороженные серым камнем гробницы и маленькие кумирни. Вокруг них, сидя на низеньких табуретках с маленькими лопаточками в руках, копались огородники. Кое-где подростки вертели деревянные водяные колеса, поднимая мутную воду в оросительные канавки.

После нескольких коротких остановок потянулись дымные и людные предместья Шанхая, показались желто-зеленые вагоны трамвая. Въехав в Чапей, поезд остановился.

Город оглушил Беловеского. Как только пассажиры вышли на привокзальную площадь, со всех сторон на них обрушилась лавина рикш. Окружив европейцев плотным кольцом, они подняли ужасный гвалт, наперебой предлагая свои услуги. Англичане и норвежский капитан быстро укатили в их легких колясочках. Беловескому, Клюссу и Купцову с большим трудом удалось протиснуться к такси и пролезть в дверцу, распахнутую обрадованным китайцем-шофером.

— Вот так здесь всегда, — сказал Купцов и, удобно усевшись, бросил шоферу: — Forteen Kiukiang, road.[10]

Машина тронулась.

— Каждый рикша, — продолжал Купцов, — должен заработать в день доллар и несколько центов. Доллар заберет хозяин за прокат коляски, а центы пойдут на питание и ночлег. Но даже при почасовой таксе двадцать центов предложение превышает спрос.

— Неужели не противно ездить на людях?

— Эх, Михаил Иванович! — покачал головой Купцов. — Многое здесь противно, да ведь это Азия! Ведь сами видели: и в Японии, и в Китае, и в Тонкине, и в Индии, да мало ли ещё где, — везде на людях ездят. А вы думаете, до появления европейцев здесь на людях не ездили? Ездили, Михаил Иванович, но, правда, только аристократы. Хоть не в колясках, так в паланкинах. Теперь же ездит всякий, у кого есть десять центов. Всюду рикши, от Харбина до Цейлона!

Получив в конторе Центросоюза адрес, Беловеский отправился искать портного. На трамвае он доехал до Сучоу-крик, канала, резавшего надвое Международный сеттльмент, и пешком пошел на Бродвей. Это была неширокая асфальтированная улица с великолепными каменными зданиями. На узких тротуарах бурлил поток спешивших людей. По мостовой нескончаемой вереницей бежали рикши. На мягких сиденьях их колясочек, бесшумно катившихся на двух велосипедных колесах, важно восседали безукоризненно одетые джентльмены, чопорные леди, несмотря на жару, в длинных шерстяных платьях, растолстевшие китайцы-компрадоры, худые смуглые португальцы, хрупкие филиппинцы. Иногда мелькала выставленная напоказ стройная ножка какой-нибудь мисс, тщательно закрывавшей личико зонтиком или веером. Автомобили здесь были редки: рикши и дешевле и манёвреннее.

На перекрестках величаво торчали индусы-полицейские, казавшиеся ещё выше благодаря черно-красным тюрбанам, украшавшим их смуглые бородатые лица. В руках каждого бамбуковая трость для «регулировки» уличного движения. Нарушителей она не миловала, обрушиваясь на головы и спины злополучных рикш, часто бросавшихся поперек потока в отчаянных попытках заполучить пассажира. Наблюдали за порядком и китайцы-полицейские в конических белых колпаках с красными султанами.

В этот день город был наводнен полупьяными american boy’s[11] — с гостившей в Шанхае американской эскадры. В белых матросских костюмах с черными шелковыми галстуками, в круглых пикейных шапочках, они куда-то ехали большими группами, развалившись в колясках потных рикш и горланя песни. Или толпились у входов в бары и салоны, задевая проходивших женщин.

Минуя витрины роскошных магазинов, Беловеский вышел на торгово-ремесленную часть Бродвея и наконец разыскал нужную вывеску: на черной дощечке белыми буквами рядом с иероглифами было выведено по-английски: «А. Кан, портной».

В большой комнате стрекотали две ножные швейные машины. За столами-верстаками согнулись над шитьем подмастерья и ученики. В комнате было душно, yо работавшие, казалось, этого не замечали.

Мистер Кан, хозяин мастерской (он же закройщик), худощав, лыс, средних лет, бегло объясняется по-английски. Ему не пришлось растолковывать, из каких предметов состоит форма русского матроса. У него нашелся альбом с формами флотов всех стран. Кроме того, он предъявил Беловескому образцы и расценки имевшихся на рынке материй. Штурман выбрал добротные материалы и попросил подсчитать стоимость комплекта. Цена по владивостокским масштабам оказалась весьма низкой. Срок готовности — тоже необычным: мистер Кан обязался послезавтра утром доставить на корабль шестьдесят комплектов рабочего платья и шестьдесят комплектов летнего обмундирования. Весь заказ будет выполнен в течение недели. Оставалось отправиться с мистером Каном к командиру для подписания договора и вручения задатка.

Клюсс и Купцов остановились в недорогой, но приличной гостинице «Савойя-отель». Ознакомившись с условиями заказа, командир подписал договор, уплатил задаток и отпустил портного. Приближался вечер.

Беловеский стал собираться в обратный путь, но Клюсс предложил ему пойти на спектакль приехавшей из Владивостока русской опереточной труппы, переночевать в отеле и вернуться в Вузунг с первым утренним поездом.

Ставили «Риголетто». Таинственный полусвет рампы, яркие, сменяющие друг друга сцены, выразительность с детства знакомых мелодий, наполненный смокингами и декольтированными туалетами зал казались Беловескому каким-то волшебным сном. Ещё прошлой ночью он стоял на качавшейся палубе, кругом во тьме была морская ширь, ветер свистел в снастях, а глаза искали на горизонте огни встречных судов. И вдруг огромный шумный город с тысячами соблазнов, тенистые асфальтированные аллеи, утопающие в зелени уютные особняки, Женщины, кажущиеся прекрасными и нежными. Музыка временами уносила его мысли в мир грез.

После спектакля командир и штурман сидели за одним столом с артистами, среди которых у Клюсса оказались знакомые. Беловеского посадили между Машир, артисткой, игравшей Джильду, и костюмершей, смуглой блондинкой с большими черными глазами. Вскоре он забыл обо всём, кроме своих очаровательных соседок. Время летело быстро. Когда встали из-за стола, пора было уже ехать на вокзал.

Военный комиссар «Адмирала Завойко» нервно ходил по шканцам. Из открытого светового люка кают-компании доносился звон посуды. Близился час обеда, вестовые накрывали на стол. Из машины слышалось шипение пара и голос распоряжавшегося старшего механика.

«Прогревают машину», — подумал Павловский. Якум, командир и штурман ещё вчера уехали в Шанхай. Утром зачем-то приезжал Тирбах и минут пятнадцать сидел в каюте старшего офицера. После его отъезда Нифонтов, ничего не сказав Павловскому, приказал готовить машину. Не намерен ли он увести корабль во Владивосток? Угля, правда, маловато, но рядом в Нагасаки белогвардейское посыльное судно «Патрокл». Возможно, оно уже вышло навстречу, ведь Тирбах мог ему телеграфировать. Как же тогда поступить ему, военному комиссару, на которого ложится вся ответственность?.. Придется с боцманом, котельным механиком и той частью команды, которая к ним примкнет, помешать старшему офицеру сняться с якоря… А если его не послушают?..

Из тяжелого раздумья его вывел крик сигнальщика:

— Товарищ вахтенный начальник! К нам катер!

На баке подходившего портового катера Павловский с облегчением увидел штурмана в мешковатом штатском костюме и, лишь только тот вступил на палубу, позвал его на шканцы.

— Где командир?

Беловеский смотрел с удивлением:

— К вечеру вернется. А что?

Павловский нахмурил брови:

— На судне что-то готовится. Утром к Нифонтову приезжал Тирбах. После этого старший офицер приказал готовить машину. Я опасаюсь, не скрывается ли за этим попытка угнать корабль во Владивосток…

С удивленной улыбкой штурман покачал головой.

— Тирбах приезжал для того, чтобы попросить нас отойти от входа в фарватер. Скоро начнется выход из Ванпу американских эскадренных миноносцев, мы им можем помешать.

Павловский понял, что попал в неловкое положение, но сдаваться сразу не хотел:

— Разве американцы не могут обойти нас стороной?

С ноткой снисходительности штурман объяснил:

— Видите ли, здесь, в международном порту, свои законы. Если мы сами не переменим места, нас отбуксируют, а в газетах напишут, что, едва русский корабль пришел в Вузунг, на нем взбунтовалась команда…

Павловский покраснел и, заметно смягчая тон, ответил:

— Если это только для перемены места, Нифонтов обязан был меня предупредить…

С раздражением он думал, что не следовало командиру в первый же день покидать корабль на заграничном рейде и вместе с Якумом ночевать где-то на берегу.

Из машинного люка раздалось громкое шипение. Беловеский заторопился:

— Ну, мне пора, товарищ комиссар, пойду доложиться старшему офицеру. — И он исчез.

Павловский хотел попросить штурмана никому не рассказывать об их разговоре, но удержался. Постепенно он успокоился, но обида на старшего офицера, поставившего его в смешное положение, не проходила.

Услышав сигнал «обедать», Павловский спустился в кают-компанию. За столом Нифонтов сидел надувшись, не глядя на комиссара, и вел разговор с доктором о болезнях почек. Павловский понял, что старший офицер знает о разговоре со штурманом. «Тем лучше», — подумал он. Когда подали чай, вошел старший механик в чистом комбинезоне и, скользнув взглядом по лицу комиссара, доложил:

— Машина готова. Николай Петрович.

Нифонтов важно кивнул и приказал штурману:

— Вызывайте боцмана и рулевых.

Неторопливо допив чай, он медленно проследовал к себе.

Едва «Адмирал Завойко» стал на якорь на новом месте, из устья Ванпу, подобно серой ящерице, выскользнул первый американский эсминец. Выйдя на простор широкой, как море, Янцзы, он стал на якорь в стороне от фарватера. Вслед за ним вереницей пошли его однотипные собратья, такие же серые и юркие. На их палубах матросы и офицеры по-американски непринужденно стояли на своих постах.

— Вот бы нам такие! — вздохнул ревизор. — Тогда можно бы и с японцами потягаться.

— Чтобы управлять такими кораблями, надо много учиться. И дисциплина нужна, — наставительно заметил старший офицер, спускаясь с мостика.

— Не беспокойтесь, выучимся. И корабли у нас будут получше этих, — не удержался Павловский.

К вечеру вернулся командир. Павловский в присутствии Нифонтова откровенно рассказал ему о своей ошибке. Клюсс был взбешен, но сумел сдержаться.

— Часть вины за случившееся беру на себя, — резко сказал он. — А вам обоим пора научиться ладить друг с другом. Неуместно разыгрывать комедии на глазах у иностранцев. Потрудитесь это запомнить!.. Прошу ни на минуту не забывать, что сплоченность и взаимное доверие — главное и непременное условие пребывания за границей всякого военного корабля, а корабля Дальневосточной республики в особенности. Ведь наше положение пока очень неопределенное: как ещё нас здесь встретят?

Оставшись один, Клюсс задумался: вот и пришли в Шанхай со своими, порожденными революцией противоречиями. Нифонтов упрям и недальновиден. Павловский молод, неопытен, не с того начинает. Ему бы держаться просто, по-товарищески, не заниматься контролем на каждом шагу. Просвещать и воспитывать матросов, а за офицерами только приглядывать. А он поступает как раз наоборот: командой и её настроениями интересуется мало, прилип к офицерам. Держит себя вызывающе или мрачно молчит. Трудно мне с ним будет, если уедет Якум.

Трудно будет даже в том случае, если на корабле всё будет гладко. Прежде командир за границей получал все руководящие указания от консула. Консул был хозяином, а командир только его вооруженным слугой. Теперь консула нет. Миссия? Что это, за организация? Понимают ли там, в какие условия попадает военное судно не признанного империалистами государства в иностранном порту?

Он думал о семье, оставленной в белогвардейском Владивостоке, о неопределенности будущего «Адмирала Завойко» и его экипажа, о предстоящих встречах с китайскими и иностранными властями. Хорошо ещё, что он здесь не один. С ним Якум, разумный и авторитетный руководитель, связанный с Центральным Комитетом, высшим органом партии большевиков. Партии, уже четыре грозных года стоящей у руля возрождающейся России.

Последующие два дня красили борт, надстройки, шлюпки. Чистили медь, подгоняли новое обмундирование, доставленное в срок аккуратным мистером Каном. Все понимали, что по внешнему виду корабля и его экипажа иностранцы будут судить о новой России. На пятый день стоянки в Вузунге из Пекина пришло извещение миссии Дальневосточной республики о том, что сделано заявление китайскому правительству о приходе в Шанхай военного корабля для ремонта, что шанхайским властям даны благожелательные инструкции и что ремонт «Адмирала Завойко» поручен Кианг-Нанскому правительственному арсеналу. Нифонтов на шлюпке осмотрел корабль со всех сторон и остался удовлетворенным.

Настал час съемки с якоря. На мостик взошел вызванный Тирбахом портовый лоцман, оказавшийся старшим сыном Лухманова, известного русского капитана-парусника, арестованного белогвардейцами во Владивостоке. Было начало прилива. Воды Ванпу на миг замерли, и вдруг река потекла вспять — от моря в глубь страны. Подхваченные приливным течением, потянулись вверх буксирные пароходы с караванами барж, джонки, большие шаланды, управляемые одним кормовым веслом. Обгоняя их, пошел по течению и «Адмирал Завойко».

Прошли плавучий маяк и приземистые бетонные форты китайской крепости, запирающей вход в реку. Разглядывая занесенные илом поперечные свайные преграды для самоуглубления фарватера, штурман спросил Лухманова:

— Это китайцы придумали?

— Китайцы. И очень давно.

— Здорово! — заметил комиссар. — А их считают отставшей нацией.

— Не за это считают, — возразил лоцман, — за то, что сейчас они ничего не придумывают и в технике отстали на столетия. Смотрите, джонки, например. Конструкция такая, как и тысячу лет назад. Тогда они были значительно мореходнее и маневреннее каравелл Колумба. А сейчас странно, что ни на одной из них нет мотора. До сих пор весло и мускульная сила.

Павловский внимательно рассматривал лавировавшие поперек фарватера китайские джонки с нарисованными на бортах огромными рыбьими глазами. Нет! Ничего современного в их облике найти нельзя.

Навстречу по обеим сторонам реки ползла низкая зеленеющая равнина, изрезанная оросительными каналами и канавками. Чернели небольшие деревушки за обмазанными глиной бамбуковыми плетнями, а местами — за кирпичными и даже каменными стенами. Темно-зеленая хвоя криптомерии и сосенок вокруг могил предков и маленьких кумирен оживляла ландшафт. На полях, как гигантские цветы, желтели соломенные шляпы полуголых земледельцев, старательно обрабатывающих свои крохотные участки. Везде мотыги и бамбуковые сохи. Дома и домики, поле за полем тянулись бесконечной чередой — огромная, уходящая за горизонт, густо заселенная деревня с плодородной, щедрой землей и убогими жилищами.

Наконец вдали показалось дымное облако — предвестник большого города. По берегам реки потянулись пирсы, заводы, склады, доки. Стальные громады океанских пароходов, окутанные парами и дребезжащие лебедками, скрывали причалы и толпы грузчиков. Повсюду английские, американские и японские флаги. Шум механизмов, крики кули, перетаскивающих на бамбуковых коромыслах тысячи тонн заморских грузов, мощные буксиры у высоких бортов судов — везде суета кипучего труда. Чистенькие деревянные паровые катера, блистая выдраенной тиковой палубой и медяшкой, развозят по реке дирижеров этого концерта иноземной техники и китайской мускульной силы. Они сидят развалившись в отутюженных светлых костюмах и белых тропических шлемах, изнывая от жары.

— Вот это порт! — восхищенно воскликнул Нифонтов.

— Грузооборот Шанхая больше, чем Кантона, Тяньцзиня и Сватоу, вместе взятых, — с гордостью сообщил Лухманов.

Но вот река повернула влево, и справа, по берегу её широкой излучины, сверкнули зеркальными стеклами и мрамором облицовок фасады зданий Бэнда — набережной, цитадели торгового капитала империалистов. Как бы подпирая её жерлами длинноствольных орудий, посредине реки стояли на бочках военные корабли.

Первым прошел темно-серый, почти черный японский крейсер «Цусима», с золотой хризантемой на форштевне. Русская и японская труба пропели друг другу вежливое «захождение», офицеры отдали честь, команды стали «смирно».

За ним высилась громада американского бронированного крейсера «Саус Дакота». На его грот-мачте развевался синий с белыми звездами адмиральский флаг. Выкрашенный в светлый, голубовато-серый цвет, с четырьмя высокими трубами и стальной ажурной фок-мачтой, унизанной прожекторами, он сильно дымил, собираясь к вечеру покинуть Шанхай вслед за ушедшими в море флотилиями эскадренных миноносцев. Снова трубы пропели «захождение», но на американском корабле матросы стали «смирно» только на верхней палубе. В батареях царил галдеж, полуодетые моряки сидели, свесив ноги в открытые орудийные портики, и отпускали громкие замечания, указывая на русский корабль пальцами. Стоявшие на юте американские офицеры с застывшим на лицах безразличным высокомерием, казалось, не замечали скандального поведения своих подчиненных.

— И это адмиральский корабль! — воскликнул Нифонтов. — Ну, знаете, от американцев я этого не ожидал.

— Да, нелегко им уйти из Шанхая, — отозвался Лухманов, — здешняя полиция везде ищет дезертиров. Задержанных собирают в батарейной палубе под караул морской пехоты. Вот и получается заведение.

— И многие удирают? — полюбопытствовал комиссар.

— Сейчас многие. Газеты обещают близкую японо-американскую войну. Азиатская эскадра обречена: её в первые же дни легко и без потерь потопит японский линейный флот. Вот «америкэн бойс» и прячутся за юбки женщин всех национальностей, а их в Шанхае достаточно. Когда Штраус[12] уйдет, они вылезут на свет божий и начнут устраиваться в Шанхае или других городах. Платили им за службу основательно, и деньги у них есть.

На двух бочках, носом в море (англичане предусмотрительны!) стоял, сияя чистотой, белый двухтрубный крейсер «Хаукинс». В дополнение к обычному «захождению» вызванный наверх караул морской пехоты отдал честь оружием проходившему русскому кораблю.

— У этих, даже случись революция, всё равно будет образцовый порядок: природные моряки и служаки, — заметил комиссару лоцман.

Нифонтов усмехнулся, а Павловский отозвался:

— Но колонии они всё-таки потеряют.

Лухманов задумался и после небольшой пауз отвечал:

— Возможно, когда-нибудь. Но это не так просто: колониальные англичане привыкли жить на пороховой бочке и хорошо вооружены. Я о штатских англичанах говорю. Вот увидите здешний волонтерский корпус.

Деловой и административный центр иностранного Шанхая проплывал мимо «Адмирала Завойко». С широкой асфальтированной набережной доносились гул трамваев, гудки автомобилей, крики рикш и грузчиков. Общее внимание привлекло здание Морской таможни с колоннами и башенными часами. Перед ним обращенная к реке бронзовая статуя англичанина Харта, ухитрившегося в прошлом столетии передать в руки своих соотечественников сбор пошлин со всех ввозимых в Китай товаров.

— Вот Управление торгового порта, — указал Лухманов на соседнее здание, — перед ним две пушки. Они стреляют ежедневно в полдень один раз и три раза в любое время суток в случае тревоги для волонтерского корпуса.

— Английского? — спросил комиссар.

— В рядах волонтеров состоят все иностранцы, желающие с оружием в руках защищать свои права в Китае. Оружие, патроны и военную форму волонтеры держат дома. А для стрельбы по безоружной толпе особой подготовки не требуется.

— А вы сами? Что вы делаете по тревоге? — опять спросил комиссар.

— Что за бестактный вопрос, — проворчал старший офицер.

— Я по тревоге должен быть на реке, — уклончиво ответил Лухманов и повернулся к штурману: — Вот видите, сигнальная башня из серого камня, похожая на заводскую трубу? На её вершине мачта. Здесь падением черного шара показывают полдень, здесь же поднимают сигналы о тайфунах.

Шумный и людный восточный рынок замыкал Международный сеттльмент. Дальше, за древней городской стеной, раскинулся Наньдао с двухмиллионным трудолюбивым, искусным в ремеслах населением, с самобытной культурой, сложившейся в незапамятные времена. Пахнуло дымом и бобовым маслом, набережная стала менее опрятной, загроможденная горами товаров, речными деревянными пароходами с одним задним колесом и целым флотом больших, средних и малых парусных джонок, стоявших у пирсов в несколько рядов. Между ними прижалось множество больших и малых сампанов, плавучие рестораны, ночлежки, парикмахерские, лавочки. Река жила полнокровной, кипучей жизнью, проникая в глубь Наньдао узенькими каналами, разделявшими каменные массивы больших трехэтажных густонаселенных домов. На набережной шла погрузка и выгрузка, купля и продажа. Везде масса народа, но европейцев не видно.

На противоположном берегу реки выстроились серые цилиндры нефтяных резервуаров «Стандарт Ойл комнани» и стояли стальные американские парусные суда, трех- и четырехмачтовые, пересекавшие океаны подобно знаменитым чайным клиперам прошлого столетия.

Штурман, юношей плававший на таких судах, с интересом спросил:

— Значит, не умер еще флот больших парусников?

— Умирает, — отвечал Лухманов с ноткой грусти, — появились большие моторные суда, которые и будут его могильщиками. На дальних линиях они выгоднее парусников. Ну а джонки не умрут до тех пор, пока будут живы китайцы. С ними уж никто конкуренции не выдержит!

Река сворачивала вправо. Вдали показались зеленые рощи и высокая многоярусная пагода.

— Это Лунг-Ва, старинная резиденция мандарина, — пояснил Лухманов.

Город кончался большим судостроительным заводом. У одного из его пирсов стояла только что построенная речная канонерка. Плоский низкий корпус с просторной комфортабельной белой надстройкой посредине. По одному крупнокалиберному орудию на баке и на юте. На фронтоне надстройки ярко начищенные медные буквы: «liberte, egalite, fraternite».[13]

— Чего вы удивляетесь? — заметив недоумение на лицах офицеров, весело воскликнул лоцман. — Здесь суда строить дешевле. Крейсера закладывать пока не научились, а речные канонерки строят запросто. И англичанам, и американцам, и французам, как видите.

— Но ведь пушки этих канонерок направлены в сердце Китая! — заметил комиссар.

— Того Китая, которого и иностранцы, и само китайское правительство боится, — с усмешкой ответил Лухманов и повернулся к командиру: — Вот здесь, Александр Иванович, нужно стать на оба якоря. Течение будет меняться два раза в сутки. Раз в неделю придется распутывать канаты, если нет скобы. А как закончите ремонт, поставим вас к Бэнду, поближе к культуре.

Распрощавшись, Лухманов сошел на свой катер.

Получив в кассе Центросоюза необходимую денежную сумму, обмундировав свой экипаж, обеспечив докование и ремонт корабля в мастерских Кианг-Нанского арсенала, Клюсс решил ознакомиться с общей обстановкой в Шанхае, прежде чем приступить к официальным сношениям с местными властями. В этом ему помог Лухманов, уже три года работавший в Шанхайском порту.

— Разрешите, Александр Иванович, быть вашим сухопутным лоцманом, — сказал он, пригласив Клюсса к себе.

С женой, сестрой и младшим братом он занимал квартиру в центре города, держал китайскую прислугу. После обычных представлений он провел Клюсса в свой кабинет, обставленный очень скромно: плетеная бамбуковая мебель, циновки вместо ковров, на стенах красочные паспарту с японскими акварелями, поражающими своей простотой и поэтичностью. На маленьком, тоже бамбуковом, письменном столе шелковая синяя японская скатерть с вышитыми золотом журавлями — символом долголетия. На ней искусно расставлены очаровательные безделушки из яшмы и слоновой кости. Дома Лухманов никогда не работал, кабинет служил для конфиденциальных бесед.

Когда они удобно уселись и бой неслышно принес традиционное сода-виски, хозяин приступил к делу:

— Как вам известно, Александр Иванович, Китай не представляет единого целого. В каждой провинции жестокая диктатура враждующих между собою дуцзюнов — военных губернаторов. За их спинами — могущественные державы, «опекающие» Китай. Само пекинское правительство уже несколько лет в цепких руках Японии. Защитить интересы своей страны оно не может. Англия, Америка, Франция и Италия привыкли считать Китай своей полуколонией и сейчас объединены общим стремлением вытеснить Японию с торговых позиций, занятых ею во время войны.

— А как это отражается на Шанхае, Борис Дмитриевич? — спросил Клюсс.

— Шанхай — центр внешней торговли Китая и главная арена этих, пока финансовых схваток. Англия хочет восстановить свое довоенное преобладание в шанхайской торговле. У неё весьма мощное оружие — Гонконг-Шанхайская банковская корпорация со старой, весьма разветвленной сетью банкирских контор. Американцы тоже пытаются создать банковский консорциум, но из этого пока ничего не вышло. Доллару приходится бороться с иеной через английские банки. Но я думаю, что они в конце концов договорятся с Японией, за счет Китая конечно.

— А Россия? Разве она сошла с китайской сцены?

— Нет, но выступает в совершенно новой роли. Москва предлагает Пекину взаимное признание и установление дипломатических отношений. Она объявила потерявшими силу все ранее заключенные царским правительством неравноправные договоры, отказалась от всех русских концессий, от права экстерриториальности русских.

— А китайцы?

— Китайцы? Китайские богдыханы привыкли уважать только силу. С признанием и переговорами не торопятся, а всеми русскими концессиями завладели сразу, проживающих в Китае русских лишили всех гражданских прав, именуя их «бывшие подданные бывшей Российской империи».

— Ну, это белоэмигрантов.

— Вы будете здесь первыми небелоэмигрантами. Интересно, как это у вас получится?

— А здешний консульский корпус?

— Ни русского, ни советского консула в Шанхае нет. Гроссе, прежнего нашего генерального консула, после разгрома Колчака китайцы лишили полномочий. Но он здесь очень давно. У него большие связи. Он сохранил за собой и здание консульства, и его канцелярию, и консульский архив, и даже должность под названием «русский помощник шанхайского комиссара по иностранным делам».

— А как же белоэмигранты?

— Их тут тысяч пятнадцать — двадцать. В Шанхае даже есть русская православная церковь. Гроссе распределяет между неимущими скудные денежные пособия, оформляет различные удостоверения. В общем, помогает, но в возрождение белого движения не верит.

…После обеда, прослушав несколько романсов в исполнении восемнадцатилетней Кисы Лухмановой, Клюсс распрощался с любезными хозяевами.

На другой день он решил первый визит сделать Гроссе, с которым был знаком ещё до революции. Нарушить традицию, игнорируя с первого же шага бывшего генерального консула, он счел недипломатичным.

Над зданием из серого камня, похожим на виллу колониального богача, реял трехцветный флаг давно переставшей существовать Российской империи. В вестибюле было чисто, тихо и прохладно. Под потолком медленно вращались крылья огромных ветрогонов, бесшумно сновала вышколенная прислуга.

Бывшего камергера царя, трудолюбивого и аккуратного Гроссе, годы и невзгоды превратили в дряхлого старика. Он, сгорбившись, сидел за письменным столом в своем роскошном кабинете, среди той же мебели, картин и безделушек, что и в «доброе старое время». Только поясной портрет последнего императора был убран в его личные покои и задрапирован траурным крепом.

Гроссе принял Клюсса весьма любезно и как будто не хотел понимать, что перед ним командир военного корабля Дальневосточной республики.

— Вы, вероятно, по окончании ремонта пойдете во Владивосток? — спросил он, не глядя на Клюсса.

— Я пока не имею указаний от морского начальства, — уклончиво отвечал Клюсс, — возможно, мы здесь задержимся. Поэтому мне кажется необходимым сделать визиты его превосходительству комиссару по иностранным делам Хзу Юаню и начальнику обороны генералу Хо Фенг-лину.

— Что ж, это можно устроить, — согласился Гроссе и познакомил Клюсса с доктором Чзном, секретарем Хзу Юаня.

Доктор Чэн оказался весьма образованным и общительным, бегло говорил на трех языках, среди которых, к сожалению, не было русскою. Он понимал значение русской революции и новую русскую политику в отношении Китая. Понимал, что Дальневосточная республика — временное буферное государство между Советской Россией и Японией, и познакомил Клюсса с политической позицией своего патрона, который стремился избегать осложнений с иностранными державами, ненавидя японцев и их агентуру, хотя и являлся ставленником прояпонского правительства.

Чэн отвез Клюсса в Наньдао и представил Хзу Юаню. Командир «Адмирала Завойко» обстоятельно объяснил его превосходительству причины, побудившие русский корабль прибыть с Камчатки в китайские воды, подчеркнул, что подчиняется находящемуся в Чите правительству Дальневосточной республики.

Хзу Юань в свою очередь заверил Клюсса, что местные власти ничего не имеют против длительной стоянки русского корабля в Шанхае: здесь много иностранных военных судов. Однако, поскольку Дальневосточная республика пока не признана всеми державами, русский командир сейчас не должен поднимать красного флага, так как это может вызвать, нежелательные осложнения с иностранцами. Узнав, что «Адмирал Завойко», как и весь морской флот Дальневосточной республики, плавает под старым русским флагом, он был вполне удовлетворен.

После этого доктор Чэн, от имени своего патрона, посоветовал Клюссу воздержаться от визита начальнику обороны. Это будет необычным актом: никто из командиров иностранных судов ему не представляется. Иностранцы могут усмотреть в этом поступке далеко идущие намерения русского командира, и могут быть осложнения.

В ожидании очереди в сухой док, «Адмирал Завойко» стоял на обоих якорях на стрежне сильного течения Ванну. Начался ремонт, и пара в котлах не было. Дважды в день течение менялось, разворачивая корабль то правым, то левым бортом к Кианг-Нанскому арсеналу.

Вначале Нифонтов пытался организовать наблюдение за тем, как — по солнцу или против солнца — развернуло корабль. Тогда легче будет распутывать якорные цепи, убеждал он. Но скоро вахтенные офицеры сбились и начали записывать. по памяти, щедро приправленной воображением.

Ночные вахты стали беспокойными: на берегу часто раздавались свистки, выстрелы и крики. На стоявших неподалеку китайских крейсерах «Хай-юн» и «Хай-чи» при каждом бое склянок часовые и вахтенные перекликались «по порядку номеров». А в забортной тьме капризная река несла свои илистые воды. Каждую безлунную ночь через реку переправляли контрабандную соль, которую местный дуцзюн обложил огромной пошлиной. Её привозили на джонках из южной провинции, где выпаривали из морской воды и никаких пошлин на неё не было. В сопровождении вооруженной охраны её переправляли через болотистую дельту Янцзы на пустынный правый берег Ванну. Темной ночью отсюда отчаливали большие шампуньки. Тихо пересекая реку, они проходили вплотную к форштевням стоявших на якорях судов. Навал на быстром течении угрожал шампуньке, её грузу и пассажирам гибелью, а окрики вахтенных привлекали внимание левого берега. Только там полицейские ловили контрабандистов. На правом берегу ночью полиция не осмеливалась появляться, опасаясь вооруженной охраны, рассыпавшейся в прибрежных кустах. Но и на левом берегу ловить носильщиков было трудно: шампуньки приставали каждый раз в новом месте. Иногда полиции удавалось устроить засаду. В темноте начиналась рукопашная, сверкали ножи, вспыхивали огоньки выстрелов, а контрабандисты, взвалив на плечи мешки с солыо, разбегались в разные стороны.

Стоявший на вахте Беловеский после беспокойной ночи встречал летнее утро. Рассвело. Первые лучи солнца золотили пышную субтропическую растительность низких берегов. Небо из серого постепенно становилось бирюзовым. За кормой, у поворота реки, четко обрисовывался стройный контур многоярусных вогнутых крыш пагоды Лунг-Ва. Воздух был насыщен запахами цветов. Раздавались протяжные стонущие звуки: по всей окраине Наньдао китайские военные трубачи тянули несложную гамму бесклапанного горна.

— Чего это они, товарищ штурман, распелись, как петухи? — спросил вахтенный матрос.

— Обычай такой. Встречают солнце, — отвечал Беловеский, не раз бывавший в Китае.

Наконец во всей красе взошло солнце, но цвет южного неба был ещё нежно-голубым. Над рекой стелились остатки утренней дымки. Вдали в зелени садов вставали высокие здания города.

Протрубили побудку. Сначала на китайских крейсерах, потом и на «Адмирале Завойко». Команда умывалась, когда с берега донеслись ритмичные звуки военной музыки. Под дробь малых барабанов и уханье большого четыре трубача в унисон исполняли восемь тактов однообразно бодрого походного марша, повторяя их без конца. За музыкантами, высоко выбрасывая ноги в черных матерчатых туфлях, из ворот арсенала шагала серая колонна. Лучи утреннего солнца играли на трубах и оружии.

— Товарищ штурман! Смотрите! Там что-то готовится, — позвал стоявший на вахте рулевой Орлов. Беловеский поднялся на мостик и взял бинокль.

За каменной оградой арсенала уходила вдоль берега обсаженная высокими тополями дорога в Лунг-Ва. За ней желтел песком обширный учебный плац. На дальнем его краю за ночь было вырыто нечто вроде окопа или канавы. Солдаты в серых форменных куртках вытаскивали из больших повозок полуголых связанных людей и ставили их на колени вдоль края канавы. Несколько поодаль выстраивались подошедшие роты.

— Сейчас казнить будут! — догадался Орлов.

Команда столпилась у планширя, боцман бросил шланг. Штурман молча смотрел в бинокль. «Сегодня последний раз взошло солнце для этих несчастных, — думал он. — Как страшно и горько быть безоружным и связанным! Если уж умирать, так в схватке!» Сильный бинокль как бы перенес его с мостика на плац, позволил видеть всё подробности страшного ритуала. Осужденных было двадцать девять человек. Всех их поставили на колени лицом к канаве, со связанными за спиной руками. Им надели на головы бумажные мешки с ярко-красными иероглифами. Из строя вышли несколько солдат с винтовками и построились в цепь. Их было тоже двадцать девять. «Добровольцы-палачи», — подумал штурман. Затем на рикше подкатил тучный китаец в черном халате и круглой шапочке, произнес какую-то краткую речь, указывая рукой на осужденных. Ударили барабаны, взревели трубы. Цепь солдат с винтовками наперевес, соблюдая равнение, пошла вперед. Подойдя вплотную к коленопреклоненным, солдаты в упор выстрелили им в затылки, пинком ноги опрокинули тела в канаву и бегом вернулись в строй. Подбежали другие, с лопатами. Канаву быстро забросали землей, заровняли, посыпали желтым песком, и на плацу, как ни в чем не бывало, началось учение.

Потрясенные только что виденным, русские моряки молча стояли на палубе. На мостик в сопровождении Купцова поднялся комиссар.

— Почему вы меня не позвали? — обратился он к штурману. Беловеский молча протирал бинокль.

— Кто были эти казненные? За какие убеждения они отдали жизнь? — вырвалось у Орлова.

— Не всё ли равно? — отвечал Купцов. — Так власти поступают со всеми, неугодными им. Слава богу, что я сегодня уеду отсюда!

— Ничего, Орлов, — сказал штурман, подавая сигнальщику бинокль, — на нашей палубе мы хозяева, а в китайские дела нам вмешиваться не полагается.

— Да и не вечно так в Китае будет, — прибавил комиссар, спускаясь с мостика и обращаясь к обступившим его матросам: — Видели, товарищи, как тут расправляются с простым народом? Но грянет и здесь пролетарская революция!

— Продолжать приборку! — спохватился штурман. — Вахтенный! Горниста наверх! Повестку!

Начинался шестой день пребывания за границей.

Наконец «Адмирал Завойко» побывал в сухом доке, и ремонт был закончен. Разводили пары, готовились к переходу на рейд Бэнда, где маленький корабль Дальневосточной республики будет у всех на виду. На палубе шла тщательная приборка, ставили стойки, пригоняли только что сшитые тенты.

У Павловского с палубной командой были не такие хорошие отношения, как с машинистами и кочегарами. С ними в прошлом походе он часто беседовал, и они стали запросто обращаться к нему с мелкими просьбами и вопросами. Поэтому он не упустил случая принять участие в подгонке тентов, чтобы и матросы почувствовали в нем не только комиссара, но и товарища, с которым можно обо всем поговорить откровенно. Заметив это, боцман стал покрикивать на Павловского, желая дать понять и ему и команде, что уж раз взялся за матросскую работу, не изволь обижаться на сердитого боцмана. Павловский с удовольствием бегал по палубе, обтягивал шнуровку, бил кулаком по натянутой, как барабан, новой белоснежной парусине. Ещё нежаркое солнце подсушивало только что вымытую палубу, утренний ветерок шевелил флаги и ленточки матросских фуражек. Когда требовательный боцман похвалил Павловского за аккуратную шнуровку, ему стало приятно. Он снова почувствовал себя, как когда-то на крейсере, равным среди равных, в среде, где ценятся только опыт и умение.

Но нужно было помнить и о комиссарских обязанностях. За полчаса до обеда он спустился к себе, чтобы просмотреть свежие газеты, которые только что привезли с берега.

Отперев дверь и оставив ключ снаружи, он вошел в каюту, снял рабочую куртку и стал умываться. За дверью в коридоре послышались шаги. Вдруг щелкнул замок и кто-то вынул ключ. Человек за дверью что-то пробормотал и быстро ушел, стараясь ступать бесшумно. Комиссар потрогал дверную ручку — заперто. Что это значит?.. В прошлом году, когда белые угнали «Патрокл», комиссара тоже заперли в каюте… Что же это такое? Шутка? А если нет? Якум недавно совсем перебрался на берег, командир со штурманом ещё утром уехали договариваться с портовыми властями о месте новой стоянки. На корабле только Нифонтов, ревизор, Заварин, младшие механики и доктор Стадницкий… И снова недоверие к Нифонтову закралось в сердце комиссара. Может быть, старший офицер уже впустил на борт своих знакомых белогвардейцев и сейчас уведет корабль в международные воды? Не для этого ли вчера к Нифонтову приезжал лейтенант Ежов, бывший колчаковец, а теперь безработный белоэмигрант? Обедал в кают-компании, всё высмотрел… Уж не сговорились ли они? Нужно взять себя в руки, не горячиться и постараться сначала выяснить, что сейчас происходит на корабле. Павловский осторожно выглянул в иллюминатор. Палубы не видно, но слышно, как там моют руки, готовясь обедать. Внизу плещутся воды реки, меняется течение. Корабль начало разворачивать. Видны берег, маленькая пристань и три шампуньки перевозчиков.

«Если кто-нибудь поедет с берега, я увижу, а командир со штурманом вернутся, я им крикну», — подумал комиссар и приготовился к самому худшему: достал из ящика стола браунинг, проверил, заряжен ли он и есть ли запасная обойма…

Заперев комиссара, доктор Стадницкий быстро пошел по коридору и бросил ключ в мусорный рукав. Мутная речная вода мгновенно поглотила кусочек металла. Торжествуя, что его проделка никем не замечена, Стадницкий вошел в кают-компанию. Там сидели Заварин, Нифонтов, ревизор и Полговской. Вестовые накрывали на стол.

— Что это вы так сияете, доктор? — спросил старший офицер. — Нашли в Шанхае богатого пациента?

Стадницкий оглядывал присутствующих, не зная, какой взять тон. Неловко улыбнувшись, он начал:

— Только что на палубе я видел трогательное единение комиссара с матросами. Он даже перешел с боцманом на, «ты». А вслед за тем кто-то запер его в каюте. Вот вам и единение. Пусть теперь посидит наш политический уполномоченный под домашним арестом.

Нифонтов и ревизор Григорьев остались серьезными, Полговской улыбался, старший механик Заварин пришел в восторг.

— Вот это здорово! — воскликнул он. — Надо подольше его под замком подержать! Чтобы знал, что он за границей! Чтоб понял, что комиссары здесь не в почете! Из Владивостока их прогнали и отсюда прогоним! Сидит, как лиса в капкане! Ха, ха, ха!

Не сказав ни слова, Нифонтов встал и вышел из кают-компании. Наступило неловкое молчание.

— Не хочет вмешиваться, — предположил Заварин.

Полговской пожал плечами:

— Пойдемте посмотрим, что там происходит?

У каюты Павловского распоряжался старший офицер:

— Успокойтесь, Бронислав Казимирович, сейчас придет Никифоров с отмычкой. Куда вы дели ключ?

— Ключ был в дверях, и кто-то запер меня, — слышался через дверь глухой голос Павловского.

— Это кто-то подшутил над вами, — успокаивал Нифонтов, — сейчас вас освободят. Я уже распорядился, потерпите немного. Вот уже идет Никифоров.

За дверью стало тихо. Машинист Никифоров с деловитой неторопливостью вставил отмычку.

— Не получается, — сказал он через минуту, — пойду ещё немного подпилю, — и ушел в машину.

В коридоре, где собралось уже много народа, наступила тягостная тишина. Через несколько минут дверь была открыта. На пороге каюты появился взволнованный и возмущенный Павловский. Увидев среди собравшихся боцмана и Панкратьева, он несколько успокоился и молча пошел по коридору к трапу на палубу.

— Где же все-таки ключ? Посмотрите хорошенько в каюте и на палубе, — приказал старший офицер.

Ключа нигде не нашли. Нифонтов пожал плечами и ушел в кают-компанию. Все чувствовали себя неловко и поспешили разойтись.

— Крепко кто-то напугал комиссара, — сказал рулевой боцманмат Кудряшев.

— Не верит он нам, оттого и боится, — отвечал рулевой Макеев.

— Недобрая это шутка, — заметил боцман и пошел искать комиссара, которого уже освободили из «заточения».

Павловский стоял на палубе, облокотившись на планширь, ещё красный от пережитого волнения. Боцман подошел к нему сзади:

— Неужели ты думал, товарищ Павловский, что команда может тебя продать?

Павловский молчал.

— А напрасно. Разные, конечно, тут есть люди, но команде надо доверять. Знать надо свою команду и быть с нею поближе. Тогда и тебе легче будет.

Слова боцмана взволновали Павловского до слез.

— Спасибо, Павел Алексеевич. Но ведь очень нехорошо сегодня получилось. Для меня это наука. Значит, и в мелочах нужно следить за собой. В следующий раз ключ от каюты в дверях оставлять не буду.

— Это конешно, — согласился боцман. — Но журись, комиссар. Команда тоже понимает, чья эта работа. Эх, найти бы этого шутника! Ума не приложу, кто это отгрохал? А ведь хитрый, мерзавец! Ходит среди нас сейчас и посмеивается.

…Обедать в кают-компанию Павловский не пошел и сел за стол в левом кубрике с боцманом и рулевыми. В кают-компании о происшествие не вспоминали, отсутствия комиссара старались не замечать, разговор не клеился. Всем было неловко. Старший офицер был молчалив и серьезен. Встав, он попросил к себе Стадницкого.

— Я не намерен докладывать командиру об этом случае, но вам, доктор, по-моему, следует извиниться перед Брониславом Казимировичем.

— Мне, Николай Петрович? Вы думаете, что я его запер?

— Офицерская этика требует этого, даже если не вы автор далеко зашедшей шутки. Бронислав Казимирович член нашей кают-компании и незаслуженно вами обижен.

— По-моему, Николай Петрович, все мы незаслуженно обижены самим фактом его назначения.

— Это, доктор, революция. На неё бесполезно обижаться. А Бронислав Казимирович не только комиссар, но и гардемарин.

Стадницкий встал.

— Вы меня простите, Николай Петрович, но извиняться перед ним я не вижу причин. Разрешите быть свободным?

Нифонтов молча кивнул.

Революция и разгром недолговечной белой империи Колчака выплеснули за рубеж многих. В Шанхае обосновались с семьями и родственниками чиновники и офицеры, купцы и лавочники. Все они искали на китайской земле не только средств к существованию, но и старого, привычного, «господского» уклада жизни.

Усилиями Гроссе русская колония Шанхая оставалась довольно жизнеспособной. С немецкой пунктуальностью он назначал нуждавшимся небольшие субсидии, бережливо расходуя на это консульские суммы, не допускал их расхищения и сам не подавал в этом примера. Себя и свой штат заставил соблюдать строгую экономию и довольствоваться положенным китайским правительством жалованьем.

Эмигранты уважали Гроссе за справедливость, устойчивые монархические взгляды, постоянную готовность помочь оставшемуся без гроша беглецу. Но идейно возглавить белоэмигрантскую колонию, вселить в растерянные и разрозненные группки «бывших» какой-то дух надежды, сплоченности, уверенности в конечном торжестве разбитого и обезглавленного белого движения Гроссе не мог. Для этого он был слишком стар, слишком немец, а главное, слишком честен. Он жил воспоминаниями и религией, поставив себе единственную цель: аккуратно переселиться из здания консульства под могильную плиту.

Сохранить и укрепить в умах эмигрантов антибольшевистское мировоззрение, заставить верить в скорое возрождение в России царских порядков — эту задачу взял на себя «Союз служивших в русской армии и флоте». Была организована газета, во главе редакции поставлен образованный морской офицер и убежденный монархист Крашенинников. Промышленники и дельцы материально обеспечили первые шаги газеты. Так стало выходить «Шанхайское новое время».

В газете писали с беззастенчивой фантазией о том, чего желали и ждали. Искажали события, рассматривая их через призму озлобленности. Читали, задыхаясь от яростного торжества, сообщения из России «нашего специального корреспондента», в муках рождавшего их за обшарпанным столиком на Чекианг-роуд. Так было легче жить, или, вернее, существовать на чужбине, легче переносить неунимавшуюся ревматическую боль по утраченной родине.

Но вскоре в русской колонии появилась еще одна газета. Издавать её стали «несносные большевики». Газета взяла как будто аполитичный тон, но с каждым номером левела. Сначала эмигранты встретили «Шанхайскую жизнь» насмешками, но затем круг её читателей стал быстро расти: тенденциозность «Шанхайского нового времени» успела надоесть и никого не убеждала.

В оценке последних событий в Приморье газеты коренным образом разошлись. «Шанхайское новое время» трубило, что там наконец родилась свободная русская государственность, что это начало отрезвления от большевистского дурмана. «Шанхайская жизнь» разоблачала интриги японских интервентов, создавших недолговечный «черный буфер» — последнюю ставку в уже проигранной игре.

Эмигранты спорили и не торопились выезжать в «освобожденное» Приморье.

Пребывание в Шанхае «Адмирала Завойко» было для эмигрантов загадкой. Многие думали, что, выгодно продав командорскую пушнину, Клюсс пойдет во Владивосток, оставив Якума и Павловского здесь. Чтобы не мешать ему действовать, «Шанхайское новое время» писало:

«Прибывшее с Камчатки посыльное судно «Адмирал Завойко» закончило ремонт в Кианг-Нанском арсенале. Дальнейшее назначение его неизвестно».

Между тем, по договоренности с портовыми властями, «Адмирал Завойко» стал на бочку против Бэнда, на месте, отведенном для иностранных военных судов. В соответствии с международным этикетом Клюсс нанес визиты, представляясь офицером флота Дальневосточной республики. После этого отношение к кораблю белоэмигрантов резко изменилось, да и Заварин со Стадницким стали смотреть на своего командира с нескрываемой враждебностью. Нифонтов по-прежнему был пунктуальным, не рассуждающим служакой, хотя в кают-компании как-то сказал, что вся затея с «Адмиралом Завойко» — беспочвенная авантюра.

— А во Владивостоке не авантюра? — спросил штурман.

— Там, видите ли, — замялся старший офицер, — в конечном счете… самое… будет создан культурный уголок и объявлено порто-франко…

— Забавно, но маловероятно, — отвечал Беловеский и вышел из кают-компании. Старший механик бросил ему вслед неприязненный взгляд.

— Во всяком случае, там уже нет комиссаров. Последний остался здесь, у господина Клюсса. Я ему больше не слуга!

— Об этом в кают-компании говорить неуместно, Константин Николаевич. Ведь я уже объявил: кто не хочет служить, должен подать рапорт. Командир силой никого не удерживает.

— Какие ещё рапорты? Как только получу заработанные мною деньги, сейчас же уеду, — с сердцем отвечал Заварин и ушел к себе.

— Деньги, которые выдает Клюсс, пахнут кровью русской интеллигенции, — не удержался Стадницкий.

В разговор вмешался ревизор Григорьев:

— Если вам не нравится запах кредиток Гонконг-Шанхайской банковской корпорации, я могу вам выдать романовскими.

Стадницкий покраснел и выбежал из кают-компании, хлопнув дверью. Ревизор улыбнулся. Нифонтов укоризненно покачал головой, но не сказал ни слова. «Сейчас каждому из нас нужно решить, — думал он, — с кем он: с Клюссом и Якумом или с каппелевцами и Меркуловым. Первое мне больше нравится: можно, по крайней мере, пока оставаться пассивным».

А Полговской в это время сидел в каюте комиссара.

— Мне сейчас нельзя вернуться во Владивосток, Бронислав Казимирович. Там мне многое припомнят. Теперь вот доктор Стадницкий уезжает, и я мог бы занять его место. Ведь я фельдшер медицины, имею многолетний опыт врачевания…

Павловский задумался. В Шанхае вместо Стадницкого можно найти только белоэмигранта. Пусть лучше будет Полговской. Ведь фельдшерская школа не кадетский корпус. И он решил пойти навстречу.

— Напишите рапорт на мое имя, товарищ Полговской. Я поговорю с командиром и, наверно, вас устрою. Но прошу вести себя не так, как ваш предшественник…

— Что вы, что вы, Бронислав Казимирович! Я совсем другой человек.

На другой день Стадницкий и Заварин получили причитавшиеся им деньги и, ни с кем не простившись, уехали во Владивосток.

В кают-компании наступили тишина и спокойствие. Старший офицер стал молчалив и задумчив: что доктор и механик будут рассказывать про него и Клюсса в штабе Сибирской флотилии? Возвращаться ни в белый, ни в красный Владивосток Нифонтову не хотелось: в обоих случаях он там будет чужим, офицером с запятнанной репутацией… А не попытаться ли пустить корни в Шанхае? Многие знакомые морские офицеры плавают здесь на английских коммерческих пароходах… И он решил сходить в контору компании «Батерфильд энд Свайр», поговорить с менеджером, предложить свои услуги.

Из мрачного вестибюля штаба Сибирской флотилии вышла Наталия Мечеславна Клюсс. Она была расстроена только что происшедшей бурной встречей с начальником штаба Подъяпольским, её давним недоброжелателем. На душе были гнев и досада за нанесенные ей оскорбления, свежие и прежние, успевшие было зарубцеваться. Росла тревога за себя и за дочку.

Чтобы несколько рассеяться, она пошла домой пешком. Оттеснив весенние туманы с их несносной моросью, лето ворвалось во Владивосток. Было солнечно и жарко, скверы зеленели, на всех перекрестках бойко торговали мороженщики. На тротуаре людно и шумно. Мелькают яркие шляпки, нарядные, почти прозрачные летние платья. На белых кителях офицеров золотом и серебром блестят погоны. Японцев как будто стало меньше. Или это только кажется?

Вдруг под часами магазина Чурина она заметила знакомое лицо. Усатый морской офицер, щегольски одетый во всё новое, шел ей навстречу с её знакомой, женой ревизора «Улисса». Да, это Степанов. Но почему на нем вместо штабс-капитанских погоны старшего лейтенанта флота? Офицер нагло окинул её презрительным взглядом, прошел мимо не поздоровавшись, затем оглянулся и стал что-то объяснять спутнице.

«Уже знает», — подумала Наталия Мечеславна и поспешно перешла на левую, «матросскую» сторону улицы. Она вспомнила, что в витрине новостей, а затем и в газетах было сообщение, что «Адмирал Завойко» с, Камчатки ушел в Америку, имея на борту на несколько миллионов пушнины. Так ли это? Ведь даже Подъяпольский толком ничего не знает и требовал от неё письма мужа. Он не верит, что никаких писем у неё нет: она сама не знает, где находится «Адмирал Завойко» и её муж — старший лейтенант Клюсс.

Тяжело быть женой офицера. После долгой разлуки всего несколько месяцев побыл дома и опять ушел в море. А тут переворот… И ведь хотел уйти в отставку, да, видно, не пришлось…

Она вспомнила довоенные годы, Петербург. Ей было семнадцать лет. Она уже была обручена с поручиком лейб-гвардии Семеновского полка. Потом — встреча с застенчивым корабельным гардемарином Клюссом, внезапно вспыхнувшая любовь. Наталия Мечеславна решила отказать жениху и ехать с Клюссом на Дальний Восток, но поставила молодому мичману условие: жить гражданским браком. Брак, говорила она, наше святое личное дело. Его не должны касаться грязные руки духовенства и полиции. Клюсс согласился, но родители невесты были в ужасе. Пришлось мичману ехать одному, оставив Наталии Мечеславне деньги на дорогу и поручив её своему товарищу. Она была смела и решительна в свои семнадцать лет, не собиралась приносить свою первую настоящую любовь в жертву предрассудкам общества. Было пролито много слез, сказано много обидных слов, но Наталия Мечеславна выкрала у матери свой паспорт и уехала. Она была молода, миловидна, привлекательна. Постоянно была окружена флотской молодежью, что вызвало зависть владивостокских «морских дам». Общество её не приняло. Часто она могла слышать: «Вот идет содержанка мичмана Клюсса», «Почему такую пускают в офицерское собрание?» Раз это едва не кончилось скандалом. Когда она, веселая и беззаботная, была с мужем на вечере, дежурный, капитан 2 ранга Подъяпольский, предупредил мичмана Клюсса о недопустимости являться в собрание «благородных офицеров» с «незаконной» женой. Клюсс сдержался и увел её домой.

— Если бы он назвал тебя содержанкой, я бы дал ему по морде, и была бы дуэль, — сказал он ей дорогой. Она долго плакала и согласилась обвенчаться, но это оказалось непросто: в апреле миноносцы «Бойкий», где Клюсс был штурманским офицером, и «Грозный» ушли в Ханькоу. Она осталась одна перед лицом новой беды. Из Ханькоу пришло письмо: «Клюсс серьезно заболел и лежит в береговом госпитале». Второе письмо — от разгневанного отца. Это был ультиматум: или немедленное венчание в церкви, или он вернет к себе дочь при помощи полиции «по этапу». Для неё, не достигшей совершеннолетия, то есть двадцати одного года, это была совершенно реальная угроза. Наталия Мечеславна, зная крутой характер отца, всё же уехала в Ханькоу.

Она знала, что большую часть мыслей и забот её мужа поглощает служба: море, корабли и матросы, и считала это в порядке вещей. Старалась, чтобы дома он отдыхал и был спокоен.

Мысли о муже прервала песня:

Марш вперед, друзья, в поход,

В дальнюю дорогу.

Славный Камский полк идет,

Кр-р-расный, бей тревогу!

Навстречу ей шла пехота. Лица угрюмые, с выражением упрямой решительности, много татар и башкир. Вороненой сталью сверкали штыки. Офицеры — щеголеватая молодежь — маршировали танцующей походкой, не чуя под собой ног. «Чистая» публика приветствовала своих защитников.

«Куда они идут? — думала Наталия Мечесяавна. — Откуда их так много? Неужели опять война? — Сердце у неё сжалось. — Опять кровь, опять жертвы».

Дома она попыталась разобраться в происходящем. Сегодня была вторая встреча с Подъяпольским. Неделю назад он так же вызвал её в штаб. Был предупредителен и любезен, спрашивал, довольна ли она квартирой, что пишет муж, когда его ждать. Она поблагодарила за внимание и удивилась: ведь он же знает, что почта с Камчатки ходит только с оказией. Писем она не получала. Шла в штаб, надеясь, что здесь ей что-нибудь сообщат о муже. Подъяпольский отвечал, что в штабе ничего не известно, почтительно поцеловал ей руку, проводил до лестницы. Она догадалась, что муж не признает новую власть. И всё здесь стало каким-то ненастоящим, недостойным его, честного морского офицера, противника интервенции.

А сегодня?.. Прислал за ней флаг-офицера. Вёл себя по-хамски. Не предложил сесть. Кричал, что Клюсс украл государственную пушнину, что он ответит за измену. Угрожал ей арестом… Она ушла не попрощавшись, расстроенная. Но поняла, что «Адмирал Завойко» избрал другую дорогу и не вернется во Владивосток.

Где же сейчас её муж? Что будет дальше? И посоветоваться не с кем!.. Прибегала Нифонтова. Сквозь слезы и возгласы «какой ужас!» сообщила, что и её вызывал Подъяпольский. Угрожал выселением из казенной квартиры, если её муж не вернется во Владивосток,

Прошло три дня в тревогах и ожидании. Вдруг после обеда явился Юрочка Хомяков, флаг-офицер Подъяпольского.

— Не пугайтесь, Наталия Мечеславна, я не от него. Я к вам от себя лично. Сообщить новости…

Он закашлялся. На его красивом, но уже тронутом наркотиками лице выступили красные пятна. «Бедный юноша, — подумала Наталия Мечеславна, — съедает его скоротечная чахотка! Больше года он не проживет».

Мичман спрятал надушенный платок, поправил золотой аксельбант и продолжал:

— Сегодня из Шанхая пришел «Ральф Моллер». Приехали инженер-механик Заварин и доктор Стадницкий. Ругают «продавшегося большевикам» Александра Ивановича. Говорят, что «Адмирал Завойко» признан в Шанхае стационером Дальневосточной республики. Положение вашего супруга прочное, за всё платит наличными. Иностранцы обменялись с ним визитами. Стадницкий предполагает, что, когда кончатся деньги, вырученные за привезенную с Камчатки пушнину, Клюсс вынужден будет вернуться во Владивосток. Но Подъяпольский другого мнения.

— А вы как думаете, Юрочка? Чем всё это может кончиться?

— Вашим арестом, Наталия Мечеславна. Подъяпольский уже готовит предписание начальнику морской контрразведки. Хочет взять вас заложницей. И потребовать от старшего лейтенанта Клюсса возвращения во Владивосток.

— Он не вернется.

— Я тоже так думаю. Поэтому вам нужно немедленно уехать.

— Из города? Все равно найдут.

Хомяков опять закашлялся в платок.

— Вы можете мне верить, Наталия Мечеславна. Я лично считаю подлостью брать жен в заложницы. И адмирал на это не согласится, но Подъяпольский его обойдет. Помешать этому могу только советом: завтра утром «Ральф Моллер» уйдет в Шанхай. Перебирайтесь на него сегодня же вечером. Я сейчас пойду и всё устрою.

Глаза Наталии Мечеславны сверкнули озорной решимостью: второй раз бежать из Владивостока в Шанхай! Оставить с носом Подъяпольского! Она благодарно улыбнулась мичману:

— Хороший совет. Верю вам, Юрочка. Вы всегда были честным.

— В моем положении иначе нельзя, Наталия Мечеславна. Жить мне осталось недолго. Нужно готовить отчетность к страшному суду. — Он печально улыбнулся и продолжал: — Только простите, проводить вас не могу. — Он встал. — Прощайте, Наталия Мечеславна, не поминайте лихом. На пароходе вас спрячут, и мы, наверное, больше не увидимся. Желаю счастливо доехать. Привет Александру Ивановичу, его офицерам и команде.

Поцеловав хозяйке руку, мичман надел фуражку и вышел.

…Торопливые сборы. Решила взять только деньги и самое необходимое в маленькую сумочку, чтобы не привлекать внимания. Сказала домработнице, чтобы купила свежих булок и приготовила вечерний чай. Взяла за руку маленькую Зосю, вышла из дома. Беспрепятственно прошла в порт. У трапа ждал ревизор парохода мистер Джо. Он провел её в одну из кают машинного коридора, предложил отдохнуть и предупредил, что утром её с дочкой спрячут. Действительно, перед осмотром парохода таможенными властями их заперли в бельевой кладовой. С замирающим сердцем она услышала третий гудок и вздохи начавшей работать машины.

Когда «Ральф Моллер» обходил мыс Гамова, Наталия Мечеславна уложила Зосю спать в предоставленной ей пассажирской каюте и вышла на палубу.

На душе было весело: всё черное и злое осталось за кормой.

Беловеский любил бродить в одиночестве по улицам. Сейчас прелесть этих прогулок заключалась ещё и в том, что он был в штатском костюме, что никто не мог разгадать ни его национальности, ни профессии. В этом ему помог портной Кан.

Таких, как он, в городе много. Он ничем не выделяется. Одни женщины бросают на него испытующие взгляды, стараются угадать его желания, оценивают содержимое его бумажника. Другие, наоборот, холодно и презрительно отворачиваются. Встречающимся мужчинам в этом торгующем городе интересно знать, что он ищет, что он может купить. Беловеский с безразличием отмахивался: покупать он не мог и прицениваться не собирался. Но смотреть на непрерывную куплю-продажу ему доставляло удовольствие: он старался понять, чем и как живет этот город, этот всекитайский перевалочный пункт.

Вот Нанкин-роуд — главная улица Международного сеттльмента. По широкому асфальту шуршат шины автомобилей, бегут рикши, грохочут трамваи. Монументальные здания из серого гранита. Вот магазин мореходных инструментов, рядом огромный книжный магазин. Магазин обуви, носков и дамских чулок знаменитой фирмы «Вок Овер». Вот из него выходит в новых, видимо только что купленных, туфлях на низком каблуке сухопарая пожилая англичанка и говорит своему огромному, похожему на бегемота, супругу что-то о милосердии. Они скрылись в «Чоклит Шоп» — лучшем кафе-кондитерской Шанхая. Штурман пошел дальше. Банки, конторы, магазин электроприборов.

Городская ратуша. По Тибет-роуд, пересекающей главную улицу, бесшумно катятся двухэтажные троллейбусы, полные спешащих куда-то пассажиров. Большой китайский книжный магазин. В витринах произведения Льва Толстого на китайском языке, их легко признать по портрету бородатого автора. Влажный асфальт, полутень тротуаров. Запах бумаги, пряжи, пряностей, копалового лака. В витринах ювелирных магазинов изящные изделия из слоновой кости и бронзы, безделушки, не имеющие назначения, на изготовление которых трудолюбивые умельцы тратят годы. Вкрапленные в калейдоскоп магазинов меняльные лавки. А если пройти дальше по Нанкин-роуд, за шестиэтажными универмагами с ресторанами на крышах попадешь на бархат зеленых газонов ипподрома. За ним лабиринт уютных английских коттеджей, окруженных мимозами, миртами и акациями. А ещё дальше обсаженная каштанами аллея приведет в английский Джесфилл-парк с аккуратно подстриженными кустами, дорожками, посыпанными белым песком, и скрытыми в тенистых уголках скамейками-диванами. Но не для всех. У входа в парк надпись: «Natives no admittance».[14]

Если же надоел английский самодовольный комфорт, можно сесть в трамвай а доехать до Восточного рынка, а оттуда пройти по авеню Жоффр — главной улице французской концессии. Она прямая как стрела и вся утопает в зелени. По ней через час дойдешь до серых стен Цикавейского монастыря, окружавших собор с двойной колокольней, увенчанной золотыми крестами. Это цитадель католицизма и метеорологической науки. Здесь иезуиты обобщают собранные в Китае наблюдения за тайфунами и обращают в католичество бедных и богатых, по преимуществу женщин. Свидетельство этому — часто встречающиеся монахини в белых накрахмаленных бретонских чепцах.

За монастырем Рубикон — дорога, ставшая границей иностранного Шанхая. За нею Китай с его самобытной тысячелетней культурой, кровавым произволом дуцзюнов, жестокой борьбой за существование, ненавистью к своим и иностранным угнетателям.

Если захочется посмотреть поближе на городской Китай «военных лордов» (так англичане окрестили китайских милитаристов), можно прямо с Восточного рынка, оставив вправо авеню Жоффр, пройти к воротам Синг-По, проделанным в высокой, массивной стене из глинобитного кирпича, окружающей Наньдао. Ворота сложены из серого песчаника в затейливом, чисто китайском стиле. По обе стороны в стену вделаны караулки, полные китайских солдат в светло-серых коленкоровых куртках, таких же штанах, обутых в черные матерчатые туфли. У ворот парные часовые, за ними двое полицейских в черной форме, фуражках с белыми околышами, с винтовками на ремнях, но без штыков.

Для чего вся эта стража? Беловеского, как и любого европейца, они только провожают подозрительными взглядами, не смея даже спросить, зачем он идет в их город.

От ворот дугой уходит вглубь широкая, мощенная камнем и давно не метенная улица. По ней течет поток пешеходов и рикш, никем не управляемый и шумно перекликающийся. По сторонам — лабиринт узеньких улочек, в которых с трудом разъезжаются встретившиеся рикши. Улочки вымощены каменными плитами, под ними канавы со зловонным потоком жидких отбросов. По краям улочек висят узкие полосы разноцветных вертикальных вывесок, с белыми или золочеными иероглифами. За вывесками лавки и лавочки, мастерские, парикмахерские, харчевни. Здесь же работают резчики по дереву и по слоновой кости (этот материал в большом почете у китайцев), столяры, медники. Пахнет сандаловым деревом, лаком, всевозможной жареной и печеной снедью. В лавках нет четвертой стены, и на их открытых прилавках национальные готовые платья, изделия из бронзы, яшмы, фарфора, миниатюрная лакированная мебель. По улочкам снуют покупатели, продавцы, зазывалы, мелкими шажками бегут носильщики с грузами на длинных бамбуковых коромыслах. В такт шагам они стонут: так здесь принято и так, говорят, легче.

Вот, криками разгоняя прохожих, через толпу пробирается личный рикша какого-то богача. В его коляске, отделанной серебром и лаком, сидит тучный хозяин, дарящий идущего пешком чужеземца неодобрительным взглядом…

Во время одной из таких прогулок инкогнито штурмана совершенно неожиданно раскрылось. На Банде, у мраморного здания Гонконг-Шанхайского банка, у входа в который дремали два бронзовых льва, он заметил человека в легком белом костюме. Круглое бравое лицо полицейского пристава с торчащими в стороны холеными усами. Военная выправка, скользящий взгляд серых глаз… Да это Нахабов! Это он разъезжал по Харбину в шикарном «кадиллаке» с негром-шофером, был в черной форме капитана авиации и, по его словам, получал французские самолеты. Настойчиво уговаривал Беловеского поступить в его авиационный отряд, соблазнял блестящей формой и блестящей карьерой. Интересно, что он здесь делает?

Нахабов разговаривал по-русски с какой-то высокой элегантной женщиной. Лицо её, мелькнувшее под модной шляпкой с широкими полями, показалось штурману тоже знакомым. Не желая быть узнанным, он прошел мимо.

Через полквартала услышал за собой торопливые женские шаги, решил не оборачиваться, пошел быстрее и свернул на Пекин-роуд — в городское ущелье между шестиэтажными зданиями контор и банков. Улица была пустынна. Только у перекрестков дремали, опершись на сиденья своих колясочек, несколько рикш да торчали высокие черно-красные тюрбаны индусов-полицейских.

«Что за наваждение, — подумал штурман, слыша упорный стук каблучков за своей спиной, — будто я женщина, а она мужчина. Случайно или намеренно она идет за мной?» Он замедлил шаг, намереваясь пропустить женщину вперед. Стук каблучков быстро приближался. Вдруг он услышал:

— И вы попали в Шанхай, негодный мальчишка? Да стойте же! Неучтиво заставлять меня гоняться за вами.

Обернувшись, он увидел знакомое лицо, озаренное радостной улыбкой, сразу её узнал и сам улыбнулся, приподняв шляпу: то была Воробьева, жена офицера Гардемаринских классов.

— Я давно уже не негодный мальчишка, Нина Антоновна, — сказал он, пожимая протянутую ему руку в нитяной полуперчатке, — ведь прошло четыре года, вы это забываете. Теперь я очень годный.

— А мне кажется, что всё это было вчера. Помните Нагасаки, отель «Белью», ваших легкомысленных товарищей? Где-то они теперь? Всех разбросала жизнь. Я так рада, что встретила вас. Вы напоминаете мне о тех годах, когда наша жизнь была цельной, ещё не сломалась…

— На смену старому приходит новое, Нина Антоновна. И потери при этом неизбежны.

— О, да вы философ! Вас как сейчас зовут? Михаил Иванович? Можно Миша? Не хотите? Ну хорошо, Михаил Иванович. Так вот, мой мудрый философ, потери я, конечно, понесла, но здесь нашла свое место. Как видите, не нуждаюсь. И другим могу помочь. Тем, кто хочет стать на ноги. А вы как? Что здесь делаете? По-прежнему на службе? Это интересно!

Она настояла, чтоб он сейчас же пошел к ней обедать. Да, это удобно. Она содержит первоклассный boarding-house,[15] у неё только избранные постояльцы. Пусть он не беспокоится, нет ни одного русского мужчины, зато много интересных дам. Штурман согласился.

Бордингхаус занимал большой двухэтажный коттедж, спрятанный в зелени сада на набережной. В обширной столовой, двери которой выходили на террасу, собрались все. Мужчин было двое, португалец и швед, остальные — женщины. Все молодые, свежие, как на подбор, миловидные. Француженки, русские, две полуиспанки с Филиппин, англичанки. Воробьева всех ему представила, каждой давая лестную характеристику на русском языке. При этом русские девушки сдержанно улыбались. Все с любопытством смотрели на Беловеского и не смущались его присутствием. За столом разговор шел по-английски. Только португалец, поседевший смуглый брюнет, с трудом изъяснялся по-французски. Говорили о модах, о покупках на Нанкин-роуд, о театре, о знакомых американских офицерах, недавно покинувших Шанхай. А хозяйка, посадившая штурмана рядом с собой, позволяла себе в разговоре с ним иногда делать дополнения на русском языке. За обедом она замечала каждый промах прислуги и строго выговаривала виновным. Китайские бои, видимо, её побаивались. И квартиранты тоже чувствовали в ней начальницу: хозяйка любого бордингхауса должна держать его в руках. Меню было составлено со знанием дела, шеф-повар блеснул искусством и сервировкой, вина — лучших марок.

— Это не повара надо хвалить, Михаил Иванович, а Нелли. Она сразу, как приехала, взяла в свои руки нашу кухню и буфет. Ведь это жена владельца ресторана в Гонконге. Да вы, конечно, помните «Александр-кафе». Но муж пропал без вести, а нового она никак не может выбрать. Не зевайте, Михаил Иванович! Уж сыты во всяком случае будете.

— Отец Николай, если помните, поучал иначе: не единым бо хлебом будет сыт человек…

— Ну, если не хлебом, тогда обратите внимание на Жаннетту. Она только что из Тулузы, ей всего девятнадцать лет, уже два раза была замужем. Бедняжка, ей не везет! Первый муж скоропостижно умер, а от второго она удрала сюда.

— Мне не нравятся брюнетки, Нина Антоновна.

— Опять не угодила! Ну тогда выбирайте сами.

— У меня уже есть невеста, Нина Антоновна.

— Здесь, в Шанхае?

— Нет, она сейчас в Харбине.

— Ха, ха, ха! В Харбине! Это же очень далеко!

Боловеский загадочно улыбнулся, ничего не сказав.

После обеда она увела его на второй этаж. Предложила настоящие гаванские сигары, бенедиктин. С балкона открывался прекрасный вид на реку и стоявшие на бочках военные корабли.

— Вот ваш кораблик, Михаил Иванович, — сказала она, обнимая штурмана за талию, — я сразу догадалась. Ведь верно? — Она лукаво подмигнула.

— Верно, — отвечал Беловеский, подходя к маленькому письменному столику и садясь в кресло, — но разрешите и мне задать вам вопрос.

— Задавайте, я слушаю.

Беловескпй молчал. Тогда она села на подлокотник кресла, обняла и подставила ухо. От неё исходил запах духов. Шепотом Беловеский спросил… Она сразу отпрянула и посмотрела на него с насмешливой укоризной.

— Я не вмешиваюсь в их интимные дела, глупый мальчик! Так здесь везде принято, но об этом не говорят, у нас всё очень прилично, попасть сюда может не всякий… Но для вас мои двери всегда открыты, в том числе и мои, личные…

Она опять обняла Беловеского и шутливо потрепала его за уши. Штурман почувствовал, что теряет власть над собой. Надо уходить, иначе можно здесь застрять надолго, а в полночь ему на вахту. Да и кто она сейчас, эта Нина Антоновна? Друг или враг?

Тепло, но решительно попрощавшись с приветливой хозяйкой, он вышел на набережную. Шагая к пристани по широкому тротуару Бэнда, он думал: «Может быть, это и счастливая встреча, кто знает?»

В кубрике рулевых было шумно. Только что вернувшийся с берега Кудряшев привез с собою три плоские бутылочки виски и угощал товарищей — Панькова и Макеева, оставленных командиром без берега за «злоупотребление крепкими напитками во время увольнения в город». Так было объявлено в приказе по кораблю.

— Хорошо шпирт пить и шалом жакушивать, — сказал алеут Паньков, осушая первую кружку.

— Офицерам везде пить можно, и на корабле, и на берегу, а матросам только тайком. Вот какие порядки завели! Но я о вас вспомнил. И достал четыре мерзавчика. Один я никуда не мог спрятать. Ну и выпил на пристани. Не выбрасывать же! Эх, ребята! Разве так раньше было!

На «Аскольде» эх да так ведется,

Чтоб матрос в порту гулял.

Отвечать тогда только придется,

Если нетчика загнал![16] –

запел он, все больше пьянея.

— Командир загнал пушнину, — начал возмущаться и Макеев, поглядывая на Панькова, — деньги себе забрал да офицерам роздал. А нам? Подумаешь, заграничное матросское содержание! Удвоенное! А сами как ходят! Вот штурман наряжается на берег — весь в шелку!

— Ты штурмана не жадевай, — пригрозил Паньков, — а то по жубам отхлопочешь.

— Это не от тебя ли? Ах ты, кривоногая обезьяна!

— Это я обежьяна?!

— Чего вы, ребята? Зачем матросу деньги? Его и так угощают, матрос везде в почете, только бы на берег сойти, — успокаивал их Кудряшев. — Давайте, лучше выпьем!

Он наполнил кружки. В кубрик вошел кочегар Василевский:

— Что вы тут шумите? Меня разбудили. А, у вас виски? Кто угощает? Налей-ка и мне!

Кудряшев достал из шкафа ещё кружку, налил. Выпили.

— Командир у нас больно строгий, — жаловался Макеев, — чуть что — и без берега на неделю. А куда он дальше нас поведет? В Кронштадт — далеко. В Читу — посуху корабли не ходят. Во Владивосток надо идти! Там на Корейской — девки! В саду музыка играет. В цирке собачки пляшут! А здесь китайцы да рикши. И всё за доллары. А их немного дают. Напьешься — зайти некуда. Ну и, конешно, прешь на коробку. А тут без берега! Эх, житуха! Бросать её надо!

— Чего это ты тут разоряешься, Макеев? — просунул голову в дверь фельдфебель Косов.

— А, господин… кха, кха… виноват, товарищ фельдфебель. Не желательно ли с нами кружечку, горлышко промочить?

— Это кто же принес? Нельзя на корабле выпивать. Не положено. Сам ты, Макеев, должен звать, давно служишь.

— А вы мне не тычьте, товарищ фельдфебель. Теперь не старый режим. Шкуры сейчас не в почете.

— О шкурах ты брось! Ни ты, ни я при старом режиме не служили. А на кораблях Народно-революционного флота выпивать не положено.

— А офицерам положено?

— С разрешения командира — можно.

— А мы без разрешения пьем! — заорал Кудряшев. — Кто напьется, эх, да попадется!

— Не шуми, Кудряшев. Кончайте выпивку, уберите посуду и ложитесь спать, — настаивал Косов.

— Ну это как сказать! Ты не очень большой начальник! Лучше помалкивай да пей с нами, пока угощают, — не унимался Макеев.

— Пить с вами я не буду, а ротному доложу.

— Доложишь? Шкура! На, пей! — И Макеев запустил в лицо Косову налитую было для него кружку.

Косов вытер лицо, отряхнул форменку и, повернувшись к двери, сказал:

— За это ты ответишь.

— Идешь докладывать?! Так на тебе на дорогу! — И Макеев, схватив лежавший рядом с караваем хлеба нож, ткнул его в спину Косова.

Почувствовав укол, Косов наклонился, и нож не вошел глубоко. Макеева схватил сзади Паньков и с размаху ударил его головой о переборку, прорычав:

— Вот тебе за обежьяну!

Косов ощупал рукой рану, из которой обильно текла кровь, и, ни слова не говоря, поднялся по трапу на верхнюю палубу.

Штурмана он нашел на шканцах, рядом стояли Григорьев и Полговской. Увидев, что на палубу капает кровь, Беловеский передал Косова на попечение Полговского, послал за комиссаром, а сам отправился на место происшествия. Там была тишина. Все лежали на койках, со стола все было убрано.

— Макеев! — громко позвал штурман.

— Есть, товарищ штурман, — вскочил Макеев.

— Идите за мной, — приказал Беловеский, — вас посадят в карцер. Когда протрезвитесь, вас вызовет командир.

— Так я ж не пьян. Зачем же в карцер, товарищ штурман?

— Не хотите в карцер, — вмешался подошедший комиссар, — так сядете в канатный ящик. Боцмана сюда! Идите на вахту, товарищ Беловеский, я сам им займусь.

— Так это ж не я, товарищ комиссар. Это Паньков меня толкнул.

— Не ври! А то, жнаешь? — Из кубрика к Макееву шагал Паньков.

— Паньков! — приказал штурман. — Сейчас же в кубрик!

Комиссар и боцман заперли Макеева в карцер, штурман доложил о случившемся старшему офицеру.

Павловский выяснил, что Макеев, Кудряшев, Василевский и машинный боцманмат Клягин часто посещают магазин белоэмигранта Головачевского. Он их спаивает, отпускает товары «в кредит», расспрашивает о службе, просит приводить товарищей. Недавно вместе с Макеевым у него побывал и Паньков. Обо всём этом комиссар доложил Якуму и Клюссу.

— Ясно, что Головачевский — враг, — сказал Якум, — за его спиной, вероятно, группа активных белоэмигрантов.

— Нужно запретить посещать магазин «Труд», а нарушающих запрет увольнять, — предложил комиссар.

— Нет, — не согласился Якум, — запрета не нужно: мы всё равно не уследим. Нужно неустанно изучать и воспитывать личный состав. В этом направлении вы работаете недостаточно. А списывать нужно без поспешности, и только безнадежных.

— К тому же, — добавил командир, — у нас есть сплоченное, здоровое и морально устойчивое ядро, на которое можно опереться. А Макеева я намерен отдать под суд. До отправки домой пусть сидит в карцере.

Став судовым врачом «Адмирала Завойко», фельдшер Полговской имел много свободного времени. Больных не было, на амбулаторный прием являлись один-два человека, да и то не ежедневно. Медикаменты и лазаретное имущество он быстро привел в порядок и пополнил до нормы. Правда, командир распорядился поставить его на вахту, но и это не было помехой для частых поездок в город. Там, среди русских эмигрантов, у него нашлось много знакомых — медицинских коллег и бывших пациентов.

Полговской давно полюбил свою профессию. Его специальность — венерические и женские болезни — ещё во Владивостоке давала ему определенный доход. Недостаток глубоких знаний восполнялся многолетним стажем работы в госпитале под руководством известного венеролога Мандрыкина. Поэтому и в Шанхае его потянуло к привычной деятельности.

Скоро к этому представился случай. Он встретил своего старого знакомого доктора Михайличенко, давно пустившего корни в Шанхае и имевшего на рю Монтабан медицинский кабинет. Зашли в кафе, разговорились. Михайличенко предложил Полговскому практику в своем кабинете, так как по состоянию здоровья вынужден сократить часы приема. Полговской охотно принял это предложение и согласился отдавать половину своей выручки на содержание кабинета. Он обратился к командиру за разрешением в свободное от службы время заниматься на берегу частной медицинской практикой. Клюсс не возражал.

По-английски Полговской не говорил, но кабинет Михайличенко знала вся русская колония, и недостатка в пациентах не было. Работы было много, и отдавать Михайличенко половину своей выручки стало досадно, тем более что шеф всё реже принимал, явно рассчитывая только на эту половину. Требовать пересмотра соглашения Полговской считал неудобным. Ведь в дело он вносит только свой труд. Он должен или работать в чужом деле, или уйти.

Заветной мечтой Полговского сделался собственный кабинет. Для этого прежде всего нужны были деньги, и он стал их подкапливать, частично утаивая от шефа свой заработок. Кроме того, нужно было как-то оформить своё право на врачевание в Шанхае. Случай послал Полговскому женатого пациента, занимавшего солидную должность в бывшем русском консульстве и лечившегося под большим секретом. В награду тот выправил исцелителю сертификат на английском языке, подписанный самим Гроссе, в котором значилось, что «Джорж Полгофски» в 1902 году окончил медицинское училище в Петербурге и получил звание морского врача. Основанием для этого послужило свидетельство об окончании Кронштадтской фельдшерской школы, на которое Гроссе лишь рассеянно взглянул.

Теперь Полговской получил возможность заниматься медицинской практикой без помех со стороны полиции и у входа в его будущий кабинет могла красоваться медная дощечка с надписью: «Доктор Полговской».

Эта дощечка завладела его воображением и часто являлась ему во сне. Но деньги копились медленно, и до входа в собственный кабинет было ещё очень далеко.

В конце лета Шанхай снова посетила американская эскадра. Командиры всех иностранных кораблей спешили сделать американскому адмиралу визит вежливости. Клюсс тоже решил не нарушать международного этикета и послал Беловеского на крейсер «Саус Дакота» с предварительным визитом. Начальник штаба, чуть поседевший брюнет с орлиным носом, встретил штурмана у трапа, увел на ют под тент, усадил в плетеное кресло. Выслушав поздравления с благополучным приходом, заверил в готовности адмирала принять русского командира на другой день утром. На прощание крепко пожал руку. Через час после возвращения штурмана с ответным визитом на «Адмирал Завойко» приехал американский лейтенант.

Когда на другой день Клюсс прибыл на «Саус Дакоту», его встретил командир крейсера и провел к адмиралу. Штраус в одиночестве сидел в углу на диване. В пепельнице перед ним дымилась сигара. При появлении Клюсса он неспешно встал и молча поклонился, не подав руки и не выразив на лице ни интереса, ни удивления. Клюсс рассматривал адмирала. Сухощав, высокого роста, совершенно сед, чисто побрит, на лице глубокие морщины. «Так это он поставил в конце войны минное заграждение поперек всего Северного моря, — вспомнил Клюсс. — С каким трудом и потерей сотней жизней через несколько месяцев пришлось его убирать. Истинно американский размах без учета последствий!»

Придерживая локтем левой руки сверкавший эфес сабли, Клюсс заявил, что он командир посыльного судна Дальневосточной республики и приехал с официальным визитом к старшему на рейде.

Не предлагая сесть, Штраус заговорил скрипучим голосом:

— Вы меня должны понять, командир. Ваша республика пока не признана Соединенными Штатами. Поэтому я не могу рассматривать ваш визит как официальный.

— А я, адмирал, иначе рассматривать его не намерен, — отвечал Клюсс и, поклонившись, вышел.

Вернувшись на корабль, разругав штурмана за доложенное им заверение американского начальника штаба и несколько остыв, он вышел на палубу. На вахте стоял ревизор и почему-то упорно смотрел в бинокль на американские эскадренные миноносцы, парой стоявшие на бочке ниже по течению. Присмотревшись, Клюсс заметил на баке одного из них привезенного с Камчатки медвежонка, который яростно отбивался от хохочущих американских матросов.

— Как к ним попал наш медвежонок, Яков Евграфович? — сердито спросил Клюсс.

— Видимо, свалился за борт, Александр Иванович. Снесло течением. Я видел, как он влез по трапу на миноносец. Вахтенного у трапа не было, и теперь они, похоже, не могут понять, откуда он взялся.

— А вы чего смотрите? Скажите штурману, чтобы сейчас же съездил на катере и забрал медвежонка, — распорядился командир.

Американские матросы не хотели отдавать медвежонка. Один из них, говоривший по-русски, под смех товарищей заявил, что медведь хочет эмигрировать в Америку. Штурман не улыбнулся и прошел к командиру эсминца.

— Оставили бы нам медведя, лейтенант. Мы заплатим.

— Да мы бы вам его подарили, командир, но сейчас это невозможно: ваш адмирал уверяет, что наша республика не признана Соединенными Штатами. А наш командир приказал забрать медведя. Да он и сам к вам не хочет: слышите, как рычит и рвется?

— Что поделаешь, придется отдать, — засмеялся лейтенант-командер. — Джимми, распорядитесь! — кивнул он старшему офицеру.

Смотреть на отъезд русского медведя собрались команды обоих миноносцев, стоявших борт о борт. В последний момент прибежал чернокожий кок с большим куском сладкого пирога, который принял старшина катера, поблагодарив за заботу. Расстались с дружелюбными шутками. Катер отвалил.

— Моряки всегда сговорятся, товарищ штурман, — сказал старшина, — а вот адмиралы да министры всё портят. Всё хотят на нас хомут надеть.

— Не наденут, руки коротки, — отвечал штурман.

Сдав медведя вахтенному начальнику и переодевшись в штатское, штурман съехал на берег.

Вечером на пристани он наблюдал посадку в шлюпки возвращавшихся американских моряков. На скамейке у понтона, развалившись, сидел американский офицер. Около него замерли сержант и трое рослых солдат морской пехоты. У всех полосатые нарукавные повязки и clubs[17] в руках. Заметив нетрезвого матроса, офицер делал ленивый знак рукой. Солдаты тотчас же отводили замеченного к отдельно стоявшему моторному баркасу. Этот баркас со всеми пьяницами отвалил последним, около полуночи, когда все шлюпки уже уходили и уезжал наблюдавший за посадкой офицер. Затем потянулись опоздавшие и стали нанимать китайские шампуньки.

Когда штурман вернулся на корабль и уже собирался идти спать, к трапу подошла шампунька с тремя полупьяными американскими матросами. Бросив гребцу по серебряной монете, они поднялись на палубу русского корабля и только здесь поняли, что в темноте китаец-шампунщик ошибся. Но он был уже далеко. Подошел Нифонтов.

— Отвезите нас на дистройер «Джонсон», сэр, — попросил один из прибывших. Нифонтов нахмурился и повернулся к штурману:

— Скажите им, что завтра мы вызовем американский катер и отправим их, а сейчас пусть ложатся спать в красном уголке. И чтоб не шумели!

Беловеский перевел, Павловский увел их вниз.

— Так они быстрее нас признают, — съязвил комиссар по адресу адмирала Штрауса.

Якум знал, что Совнарком намерен послать на Камчатку экспедицию, что она будет направлена через Шанхай и что на неё отпущено около миллиона рублей золотом. Очень беспокоился, что белогвардейцы попадут на Камчатку раньше, в своих телеграммах настаивал на немедленном выезде советского комиссара со штатом сотрудников и отрядом милиции. Чита не отвечала. Русские чиновники китайского телеграфа умело рвали связь с красной Читой. Наконец, узнав, что на Камчатку меркуловцы отправили военное судно «Магнит», Якум потерял терпение и сказал Клюссу:

— Положение становится с каждым днем всё хуже, а мы здесь обречены на бездействие, так как ответа на мои телеграммы из Читы нет. Боюсь, что Камчатка будет потеряна, если мы будем продолжать сидеть сложа руки. Теперь уже приходится думать о занятии Петропавловска силой. Это пока ещё возможно, так как на «Магните» не могли послать большого отряда.

— Положение ещё можно спасти, — отвечал Клюсс, — если дней через десять отправить на Камчатку «Адмирала Завойко» и «Ставрополь».[18] Разумеется, с многочисленной и хорошо вооруженной командой.

— Но ведь нет денег, нет людей, нет оружия.

— Если будут деньги, будет и остальное. Мы знаем, что посыльное судно «Диомид» задержано партизанами в заливе Ольги. Там наши. Надо выкупить «Ставрополь», погрузить в его трюмы побольше угля и отправиться в Ольгу. Там снабдить углем «Диомид», принять десант — сотни две партизан — и на трех судах двинуться в Петропавловск. Командир «Магнита» Дрейер, если мы его там застанем, наверно, сдастся без боя. Тогда меркуловцам не видать Камчатки как своих ушей.

— План хороший, но для этого нужны средства в иностранной валюте и полномочия. Я думаю, в нашем распоряжении осталось не больше месяца. Сидеть тут и ждать — преступно. Завтра я еду в Пекин. Из миссии, наверно, будет легче связаться с Читой и Москвой.

Клюсс не строил иллюзий. Он знал, что Стадницкий и Заварин поносят во Владивостоке «Адмирала Завойко» и его командира, беспокоился за жену и дочку. Приамурское «правительство», вероятно, начнет их притеснять. Его опасения подтвердило паническое письмо Нифонтовой. Она заклинала мужа немедленно вернуться домой. Сообщала, что её вызвал «сам» Подъяпольский и предложил освободить квартиру, если муж в месячный срок не вернется во Владивосток и не явится в штаб для получения нового назначения. Нифонтов с безразличным видом показал письмо командиру, ни на чём не настаивал и ничего не просил, предоставив Клюссу самому принимать решение.

Клюсс переговорил с Якумом. Тот согласился на вызов в Шанхай семей командира и старшего офицера, но материальной помощи, кроме денег на проезд, обещать не мог.

Неожиданно приехала Наталия Мечеславна с дочкой. Рассказала, как Подъяпольский хотел взять её заложницей. Остановилась в «Савойя-отеле», но всё время жить там было слишком дорого. Одна из её попутчиц посоветовала поселиться в районе Бродвея, в бордингхаусе миссис Рей, русской еврейки, давно жившей в Шанхае.

Действительно, всего за 30 долларов Наталия Мечеславна сняла большую комнату со столом.

— Гостей у нас принято оплачивать отдельно, если вы их приглашаете к обеду, — предупредила любезная, но практичная хозяйка. Она была на пороге старости: обрюзгшая, поседевшая брюнетка с большим римским носом. Зато её дочь — очень миловидна. «По ним можно себе представить, — подумала Наталия Мечеславна, — какова была мать в молодости и какой будет дочь через пятнадцать — двадцать лет».

В жаркий вечер субтропического лета Клюсс и Беловеский отправились на Сычуан-роуд. Штурмана пригласили на новоселье, которое решено было отпраздновать сегодня. Обед почти кончился, когда с Клюссом вступил в жаркий спор о будущем России один из недавно принятых постояльцев. Это был высокий рыжебородый мужчина средних лет, в шелковой белой рубашке, с водянистыми, выцветшими глазами. Клюсс отвечал ему очень сдержанно, но утверждение, что в России будет восстановлена монархия, назвал безумием. Рыжебородый начал кричать, осыпать Клюсса оскорблениями и явно лез в драку. Беловеский, сидевший рядом с Наталией Мечеславной, вскочил, когда тот бросился к поднявшемуся из-за стола Клюссу, но Наталия Мечеславна уже оценила обстановку:

— Сидите смирно, Михаил Иванович! Это провокация!

Клюсс тоже это понял. Он сдержался и не ударил рыжебородого. «Это белоэмигрантам нужно, чтобы я попал в газеты», — решил он и, извинившись перед хозяйкой, пошел наверх вслед за женой.