Верность

«Новоселье сорвано», — подумал Беловеский, входя в комнату. Смущенная миссис извинялась:

— У нас никогда таких вещей не было. Это Измайлов, механик торгового флота. Его теперь нигде не берут — пьет запоем. Сейчас он при деньгах, которые выиграл на скачках…

— Более вероятно, что ему их дали и научили провокациям против нас, — сказал командир, когда хозяйка ушла.

На другой день он перевез жену и дочку на авеню Жоффр, где, по рекомендации Лухманова, снял небольшую квартирку в доме, населенном китайской интеллигенцией. Это было дороже, но далеко от белоэмигрантов. Теперь он понял, что и в Шанхае придется постоянно беспокоиться о безопасности своей семьи.

Пока Якум в Пекине добивался связи с Читой, в шанхайских отелях разместились двенадцать конспиративно приехавших из Читы русских. Они старались держаться врозь, чтобы не привлечь к себе внимания. Это и был камчатский «комиссариат» — десять мужчин и две женщины. Ими распоряжался самоуверенный высокий человек в белом костюме — заместитель комиссара Камчатки Кузнецов. Приехавший с ними член Камчатского ревкома Воловников постоянно напоминал Кузнецову, что экспедиция должна быть организована быстро и конспиративно. На него Кузнецов и переложил все заботы по экспедиции. Воловников был хорошим товарищем, неутомимым работником, с 1908 года боролся за Советскую власть на Камчатке, знал Ларина и весь состав ревкома. В Читу он уехал из Петропавловска год назад.

Закупка продуктов, товаров для экспедиции была организована через шанхайскую контору Центросоюза. Для перевозки этих грузов на Камчатку вместимость трюмов «Адмирала Завойко» была явно недостаточна, и в Пекине рекомендовали зафрахтовать пароход Добровольного флота «Ставрополь». Кузнецов по железной дороге съездил в Чифу и, вернувшись, сказал Воловникову:

— Пароход подходящий, но у него долг. Чтобы привести «Ставрополь» сюда и поставить под погрузку, долг надо погасить, и деньги эти будут для нас потеряны. Но главное — капитан, старпом и стармех явные меркуловцы. Рвутся во Владивосток. С ними далеко не уедешь!

— А если их сменить?

— Эх, Марк Петрович! Это очень сложно, да и кого здесь можно взять? Опять каких-нибудь скрытых беляков? Нет, лучше фрахтовать иностранное судно. И долга нет, и флаг нейтральный, и администрация заинтересована только в выполнении договора.

Воловников промолчал. Кузнецов телеграфировал в Пекин Якуму о своем решении. Якум отвечал гневной телеграммой: «Ваше решение считаю ошибочным, слагаю ответственность, выезжаю Шанхай».

Но Кузнецова это не остановило, и он оформил рейсовый договор на английский пароход «Ральф Моллер». Все остальное предоставил Воловникову, Якуму и привлеченному к подготовке рейса Клюссу. Они действовали согласованно и энергично. На покупку товаров, погрузку их на пароход и оформление документов ушло всего десять дней. Тогда в Шанхае это было возможно: все портовые склады были завалены всевозможными товарами, которых никто не покупал. Их ежедневно продавали с аукциона ниже себестоимости.

Наконец «Ральф Моллер» был совершенно готов к отплытию. На его палубе крепко принайтованы два деревянных паровых катера, купленные для рейдовых выгрузок. Трюмы полны продовольствием, одеждой, товарами первой необходимости — всем, в чём так нуждалось население далекой Камчатки и Командорских островов. А комиссара Камчатки всё не было, и никто о нем ничего не знал.

Расплатившись с рикшами, Нелли и Жаннетта вошли в холл отеля для состоятельных англичан. Обе были в коротких вечерних платьях, прозрачных, как сигарный дым, тщательно причесаны и в меру подкрашены. Свежие миловидные лица, округлые формы, оголенные до плеч руки и стройные ноги в изящных кремовых туфельках привлекали взоры толпившихся в холле мужчин. Все они, разных национальностей и разных возрастов, были одеты до странности одинаково: короткий белый тропический смокинг — настоящая жилетка с рукавами, — черные брюки навыпуск с черными шелковыми лампасами и лакированные черные полуботинки. Головного убора вечером не полагалось, его заменял напомаженный кок.

Отвечая небрежными улыбками на назойливые взгляды, обе женщины скрылись в кабине лифта. Перед тем как лязгнула железная дверь, они услышали брошенное вслед:

— Fresh girls.[19]

Был поздний вечер начала сентября. В танцевальном зале паркетный пол блестел как зеркало и, несмотря на открытые окна, было жарко. Под потолком, украшенным аляповатыми золочеными инкрустациями, как крылья ветряных мельниц, бесшумно вертелись ветрогоны. Завывал джаз, истерично хохотали саксофоны, громыхали литавры. Фокстроты чередовались с уанстепами, танго и вальсами. Несколько десятков пар медленно скользили по залу. Пахло духами, пудрой, душистым табаком. У расположенной в дальнем углу стойки толпились нетанцующие.

Вошедших подруг сейчас же заметили. Мужчины смотрели на них с восхищением, женщины — с завистью или пренебрежением. Их тут же пригласили, и через минуту обе ритмично покачивались в танце.

Нелли и Жаннетта были изощренными танцорками. Обе в совершенстве владели искусством завлекать своих партнеров не совсем скромными прикосновениями, происходящими как будто нечаянно. Жаннетта хвалилась, что может заставить любого мужчину после первого же тура танцевать с ней, и только с ней, всю ночь напролет.

После первого танца подруги уселись на диван и, обмахиваясь веерами, стали внимательно присматриваться к публике. Со многими они уже были знакомы. Вот тучный мистер Уокер, экспортер ханьчжоуского чая, вот маленький смуглый брюнет португалец Манедо, недавно приехавший из Гонконга в поисках богатого китайца-компаньона. Это люди прижимистые. Вот Меллаус, седой джентльмен с военной выправкой и решительным взглядом. Говорят, он полицейский. Вот Стюнкелъ, недавно приехавший из Харбина авантюрист. Он здесь проездом, но им уже интересовалась полиция. Вот бывший русский морской офицер князь Гедройц с порядком поредевшей шевелюрой и гнилыми зубами. Денег у него мало, он всё время кого-то ищет. Кого? Может быть, богатую невесту?.. А вот этот высокий молодой человек — новый. До сих пор они его не встречали. Какие манеры! Сколько величия и снисходительности! Как ему старается угодить прислуга! Значит, щедр… Кто же он такой?

Незнакомец поймал изучающий взгляд Нелли и бесцеремонно оглядел с ног до головы её и Жаннетту. Видимо, они ему понравились. На его лице мелькнула довольная улыбка.

— Сейчас он к нам подойдет, — прошептала Жаннетта, — смотри, не сделай какой-нибудь промах. Нужно быть сдержанными и встретить его похолоднее. Пусть сначала почувствует, что мы в нём не нуждаемся.

Она подарила очаровательную улыбку проходившему грузному американскому капитану и через минуту под вкрадчивую музыку аргентинского танго уже была в его медвежьих объятиях.

Незнакомец действительно подошел и, поклонившись с подчеркнутым достоинством, пригласил Нелли.

В танце он был как манекен. Никаких эмоций, обычных у мужчин, танцующих с опытной и прелестной соблазнительницей. «Холоден, как icecream,[20] — подумала она, — но подожди же, я тебя расшевелю. Нужно только узнать, что ты любишь». Танец кончился, и он, неощутимо прикоснувшись губами к протянутой руке, посадил её на диван.

На следующий танец он пригласил Жаннетту, потом снова Нелли. Протанцевав с Жаннеттой, он изменился: стал разговорчив и весел. Каждый раз, когда мимо проносилась Жаннетта, кружась под плавную мелодию вальса, он сильнее прижимал к себе Нелли и косил глаза на фигурку француженки, мелькавшую вокруг могучего корпуса танцевавшего с ней английского офицера.

— Бедная девушка, — сказал он своей партнерше, — как она старается раскрутить этого толстого британского сноба!

Нелли ответила ему чарующей улыбкой, которая говорила: а вы совсем не такой. Напускная наивная простота и молодость подруг, видимо, подействовали на мистера Джона: сажая Нелли на диван, он крепко сжал и нежно поцеловал её руку, не отошел, а сел рядом. Скоро с другого бока упала на подушки раскрасневшаяся Жаннетта. Она долго не могла отдышаться и все обмахивалась веером.

— Вы со всеми танцуете с таким усердием, мадемуазель? — спросил мистер Джон.

— Нет… Зачем? Только с вашими соотечественниками. Ведь вы англичанин? Австралиец? Ну, это одно и то же. Меня бесит ваша национальная невозмутимость и самодовольство. Мы, французы, совсем не такие.

— Вы правы, мадемуазель. Но договаривайте, я не обижусь. Хладнокровие и самодовольство это лишь оболочка, а под ней ограниченность и упрямство? Ведь так?

— Так. Теперь я вижу, что вы не англичанин. Они про себя так не говорят.

Да, он не англичанин. Он приехал для оптовых закупок. Для Австралии? Нет, там тоже застой в торговле. Фирма посылает его на север. На Аляску? «Вы почти угадали», — признался мистер Джон. Он ни на кого больше не обращал внимания, занялся только своими новыми знакомыми. Танцевать фокстрот они не пошли.

Воспользовавшись этим, Нелли предложила спуститься вниз, где играют в покер, а по секрету… она не знает, что это за игра, но можно быстро выиграть большие деньги. А можно и проиграть. «Сейчас увидим, что ты за птица», — подумала она, испытующе взглянув на мистера Джона. Глаза его загорелись, он с готовностью встал и, пропустив подруг вперед, пошел к лифту.

В подвальном помещении отеля, в прохладной комнате без окон, в креслах и на диванах сидело около десятка джентльменов и дам. Посредине, около большого круглого стола, сгрудились остальные. Каждый старался быть поближе к банкомету — непреклонного вида седому джентльмену с орлиным носом и золотыми зубами. Всем своим обликом и повадками он напоминал хищную птицу. Унизанные кольцами руки, как независимый от его воли механизм, бросали на зеленое сукно карту за картой. Ставки были скромные. Проигравшие или с досадой отходили, или ставили снова. Выигравшие увеличивали ставку и большей частью проигрывали. У всех в глазах сверкал огонек алчности, но слабый, мерцающий. Игра замирала, крупные ставки уже прошли.

Мистер Джон и обе его спутницы сразу подсели к столу. Севшая вслед за ними дородная американка навалилась на Жаннетту и прижала её к мистеру Джону. Нелли, усевшаяся с другой стороны, шепнула:

— Поставьте на меня, мистер Джон. Я всем приношу счастье в игре и несчастье в любви.

Австралиец ответил заговорщицкой улыбкой и поставил триста долларов на даму бубен. Присутствовавшие были изумлены размером ставки и результатом. Мистер Джон выиграл. Ловя на себе удивленные и восторженные взгляды, он преобразился. Чопорное самодовольство и холодная сдержанность сменились страстью, уверенностью в удаче. Глаза его горели, руки нервно перебирали банкноты. Но он умел сдерживаться.

— Это ваш выигрыш, дорогая, — протянул он Нелли, хрустящую пачку.

Она категорически запротестовала:

— Нет, нет, что вы, мистер Джон! Это проценты с вашего капитала, а я только принесла счастье, которое, между прочим, нельзя оценить на деньги, — со смехом поясняла она.

Жаннетта попросила сделать маленькую ставку и на неё.

— Сейчас, мадемуазель, попробуем и ваше счастье, — отвечал австралиец и поставил тысячу долларов на пиковую даму.

Когда он выиграл и на этот раз, все вскрикнули. Ошеломлен был даже банкомет…

— Довольно, мистер Джон, пойдемте. Выпьем чего-нибудь холодного. Я понимаю толк в игре: сейчас нужно уйти, иначе вы очень быстро лишитесь своего великолепного выигрыша. Да и в самом деле, мы изнываем от жары и жажды.

Нелли крепко сжала локоть австралийца, и он под её требовательным взглядом встал и, пропустив подруг вперед, нехотя вышел.

— А я бы ещё поставил, — сказал он в ресторане, усаживаясь за столиком и заказав подбежавшему бою шампанское со льдом и фрукты.

— И обязательно проиграли бы, — возразила Нелли. — Уж поверьте, у меня большой опыт, и я чувствую, когда нужно вставать из-за стола. Мой муж не хотел этого понять, как я его ни уговаривала. Вот и потерял имя и свободу. Воюет теперь с дикарями, и неизвестно, останется ли жив. У них, говорят, отравленные стрелы. А я… Впрочем, что это я вам рассказываю? Это вам не нужно знать. Наша танцевальная встреча ни к чему не обязывает. Завтра вы о нас забудете.

— Вас я никогда не забуду.

— Это все так говорят. А впрочем, посмотрим. Может быть, вы будете исключением. Но кто же из нас вам больше нравится?

— Простите, девочки, — улыбнулся австралиец, — но я никак не могу сделать выбор. «Безусловно, это женщины легкого поведения, но какие!» — подумал он.

Жаннетта тем временем, при содействии услужливого боя, уже допивала третий фужер.

— И не делайте выбора, мистер Джон. Этого не нужно. Без Нелли мне всегда грустно, что я такая… — На глазах у неё блеснули слезы. Вытерев их миниатюрным платочком, она рассмеялась с наигранным весельем: — Вот что сделало вино! Какая я, наверно, смешная! Говорю совсем не то, что следует…

Она все больше пьянела, в её английскую речь вплетались выражения её родного, звучного языка. Нелли это заметила и поспешила исправить положение:

— Мистер Джон! Довольно вина. Поедем на «рубикон». Скорая езда в открытой машине освежит нас. А то уже поздно, и в таком состоянии мы не можем вернуться домой: у нас строгая мама.

— Мама? — переспросил также опьяневший мистер Джон. — Разве вы сестры?

— Нет, конечно, но мама у нас общая. И, вы увидите, очаровательная. Но строгая… Платите, пойдем!

Прислуга провожала их с низкими поклонами. Пожилой китаец-бой, получив на чай десять долларов, не удивился и подумал: «Повезло девочкам. Уж они-то получат гораздо больше, наверно не одну сотню. А для меня и десять долларов огромная сумма». Убрав фужеры, вазу и пустые бутылки, он весело побежал в буфет.

Заказанный по телефону роскошный автомобиль мчал австралийца и его новых подруг по прямой как стрела авеню Жоффр, среди окаймлявших ее благоухавших садов. Сквозь сочную зелень мелькали огоньки уютных вилл белых пришельцев, разбогатевших на трудовом поте нетребовательного и покорного народа. И Нелли и Жаннетта, да и мистер Джон, как и все шанхайские европейцы, над этим не задумывались. Для них китайцы были привычным и недорогим дополнением к давно здесь установленному колониальному комфорту. Консульский корпус, полицейские дубинки, винтовки волонтеров и орудия стоявших на реке крейсеров охраняли этот комфорт, и он казался нерушимым.

Мистер Джон сидел посредине. Разомлевшая от вина Жаннетта прильнула к нему, положив почти детскую головку на его правое плечо. Она жадно вдыхала летевший навстречу прохладный воздух. Нелли прижалась слева, взяла его за руку и касалась его щеки своей пышной прической. Все трое молча наслаждались быстрой ездой, ночной прохладой и близостью друг к другу. После поворота вдоль канала на неосвещенную дорогу, которая и называлась «рубикон», мистер Джон осмелел. Но и здесь Нелли подчинила его своей воле.

— Не обижайте нас, мистер Джон, — прошептала она ему на ухо, — не делайте ничего, о чем завтра было бы неприятно вспоминать,

И мистер Джон сразу смирился…

…У подъезда бордингхауса их встретила Нина Антоновна, очень интересная при свете фар.

— Вот наша мама, — шепнула Нелли, увидев её стройную фигуру на крыльце.

С первых же слов Нина Антоновна пожурила подруг за позднее возвращение:

— Я так за вас беспокоилась, мои дорогие! Почему вы мне не сообщили, что едете кататься? Всё время забываете про телефон, это так легкомысленно!

Мистер Джон извинился по-английски, но «мама» неожиданно для всех возразила ему по-русски:

— Ну уж вы-то не виноваты, сэр. Ведь вы не знали даже о моем существовании, а тем более не могли знать моего телефона.

«Мистер Джон», очарованный Воробьевой, забыл о своём инкогнито и из озорства отвечал также по-русски:

— Счастлив познакомиться с вами, сударыня. Буду признателен, если вы сообщите мне ваш телефон.

Они попрощались, и «мама» пригласила его обедать в пятницу к пяти часам.

— Кто он, мои дорогие девочки? — спросила она, когда, шелестя шинами по гравию дорожки, автомобиль медленно укатил.

— Говорит, что австралиец, и как будто богат, — отвечала Жаннетта.

— А по-моему, еврей из Харбина, — холодно и презрительно отпарировала Нелли, всегда верившая, только своим глазам, — но азартный игрок! Это в нём сильнее всего.

— Хорошо, посмотрим. Завтра я всё о нем узнаю. В пятницу после обеда вы поедете проветриться в Ханчжоу. Если он вами заинтересовался, тоже поедет. Если нет, я всё сделаю сама. А вы побудете в Ханчжоу. В пятницу там праздник, будут катанья по озеру с разноцветными фонариками. Не правда ли, чудесно, девочки? А теперь спать! Уже очень поздно или очень рано, не знаю, как и сказать.

Взявшись за руки, они со смехом побежали в дом по широкой лестнице.

Китаец-привратник запер на ключ входную калитку и снова уселся дремать на свою скамеечку.

Широкая лестница из белых мраморных плит с золочёными деревянными перилами и зеркалами на каждой площадке вела в бельэтаж «Асторхауза». От неё в обе стороны расходились сверкавшие натертым паркетом коридоры с мягкими ковровыми дорожками. По ним бесшумно плыли бои с подносами, посудой, отглаженным платьем. На их застывших лицах смесь невозмутимого безразличия и привычной угодливости. Правый коридор замыкала дверь в номер люкс.

Здесь Якум наконец встретился с долгожданным комиссаром Камчатской области. Ларк ещё далек от старости, он в расцвете жизненных сил. Красивый, мускулистый, статный, широк в плечах. Некоторая склонность к полноте свидетельствует о сытой, безоблачной молодости. Лицо юношески гладкое, без единой морщинки. На тщательно выбритых щеках — здоровый румянец. В его жестах и манерах — энергия и наигранная солидность. Чувствовалось, что он, как начинающий артист, постоянно бросает взгляд на самого себя: действительно ли ему удается заданный себе образ.

Ларк принял Якума очень любезно. Крепко пожал руку, усадил в кресло. Внимательно выслушал информацию о положении на Камчатке, об «Адмирале Завойко», об его командире. О работе сотрудников экспедиции слушать не стал, прервав Якума:

— Об этом, товарищ Якум, я имею уже подробные доклады. Слышал я и о похождениях товарища Кузнецова. Его я намерен немедленно отстранить и направить обратно в центр. Вас же очень прошу в вопросах подготовки экспедиции, да и там, на Камчатке, быть моим заместителем.

— «Ральф Моллер», товарищ Ларк, совершенно готов к рейсу, но для «Адмирала Завойко»…

— Кстати, об «Адмирале Завойко» — он сейчас в вашем ведении? Там надежная команда? И военком даже есть, вы говорите?.. 'Тогда я вас попрошу передать это судно в мое распоряжение. Но пусть оно останется военным судном ДВР. Так будет лучше.

Якум согласился.

С первой же встречи Ларк не произвел на Якума обнадеживающего впечатления. Самоуверен, властолюбив, всё знает, всё решает сам. Но Кузнецова отстранил, а значит, работать с ним можно.

Якум и Клюсс представили Ларку письменный доклад. В нём был изложен план мероприятий для спасения положения, так как меркуловское «правительство» ещё не сумело отправить на Камчатку военную экспедицию. План состоял в следующем: вооружить артиллерией «Адмирала Завойко», зафрахтовать «Ставрополь», загрузить его трюмы углем и отправить в залив Святой Ольги. Там пароход примет десант — от 100 до 300 партизан и выйдет в Петропавловск совместно с подошедшим из Шанхая «Адмиралом Завойко» и принявшим дополнительный запас продовольствия «Ральфом Моллером». Легкие 57-миллиметровые пушки купить в Шанхае и установить на палубе «Адмирала Завойко» по выходе из порта.

Время уже упущено, поэтому действовать нужно быстро и энергично. Все три судна должны отплыть не позже чем через неделю, чтобы прибыть на Камчатку раньше меркуловской военной экспедиции.

План этот связан с известным риском, но при сложившихся обстоятельствах без риска на Камчатку не попадешь.

Ларк не стал читать доклад, небрежно бросил его на стол и попросил изложить содержание устно. С усмешкой выслушав Якума, заявил, что лучше информирован о положении на Камчатке и во Владивостоке, что предпочитает действовать без всякого риска. Английский флаг «Ральфа Моллера» неприкосновенен для японцев, а тем более для белогвардейцев.

— Жаль, что на «Адмирале Завойко» нельзя поднять английский флаг. На этом судне поеду я, как глава экспедиции, и ему следует выйти несколько позже «Ральфа Моллера» и идти океаном. В этом вы правы. Вооружать его нет никакого смысла: наша экспедиция не военная. «Ставрополь» нам вообще не нужен, и разговоры о нём следует прекратить. «Ральф Моллер» пойдет через Сангарский пролив: это и скорее и дешевле.

Однако самоуверенность Ларка была показной. После ухода Якума и Клюсса он несколько раз перечитал доклад и стал колебаться: на каком судне идти? На «Ральфе Моллере» или на «Адмирале Завойко»? На английском пароходе, он полагал, безопаснее. На «Адмирале Завойко» больше комфорта и почета. Для камчадалов преемственность будет наглядным уроком: на известной им яхте камчатского губернатора прибыл новый «губернатор» — советский комиссар.

Но с назначением дня отплытия обоим судам он медлил. Причина была веская: крупная игра на бирже и в карты привела его к большому проигрышу. Нужно было выбрать момент и отыграться. Иначе его уличат в растрате и могут даже судить. Тут не поможет и заступничество отца с его революционными заслугами…

Время шло. Ларк колебался, слал запутанные телеграммы окружным путем. Играл в карты. То понемногу отыгрывался, то снова проигрывал. Изучал биржевые бюллетени. Танцевал. Обо всём этом в шанхайском обществе шептались. Удивлялись, что живущий в «Асторхаузе» австралиец является советским комиссаром, что он образован, очарователен и совсем не похож на страшных большевиков. Неужели они все такие?.. Жалели, что он намерен покинуть Шанхай и уехать к белым медведям и ездовым собакам…

А тем временем нагруженный и вполне готовый к отплытию «Ральф Моллер» простаивал на рейде. Экипаж его изнывал от безделья и с утра до вечера резался в карты. Капитан в одиночестве осушал одну бутылку шотландского виски за другой. Лицо его от жары и алкоголя из красного становилось лиловым. Перебравшиеся на пароход сотрудники камчатского «комиссариата» ссорились с администрацией судна, требовали улучшения питания и удобных помещений. Возглавлявший их Воловников каждый день ездил к Ларку за распоряжениями, возвращался грустный и озабоченный. Он и Якум были возмущены. Надо жаловаться, но кому? Телеграфная связь с Читой была прервана…

Из владивостокских газет и писем стало известно, что «особоуполномоченным» Приамурского правительства на Камчатку выезжает рыбопромышленник Бирич и что туда готовят военную экспедицию. В кают-компании «Адмирала Завойко» это вызвало оживленный обмен мнениями.

— Так, значит, на Камчатку едут два комиссара — красный и белый, — сказал Нифонтов. — Если Бирич с войсками будет там раньше нас, все закупленное в Шанхае снабжение попадет к нему в руки.

— Почему это он будет там раньше нас? — возмутился комиссар.

— Отсюда на Камчатку на тысячу миль дальше. Следовало бы торопиться. А мы все чего-то ждем да болтаем. Весь город уже знает о «Ральфе Моллере».

— Кто ж это болтает? — потерял самообладание Павловский. — Не ваши ли знакомые?

— По-вашему, Бронислав Казимирович, все плохое, что происходит в Шанхае, делают мои знакомые. Это я давно от вас слышу. А в действительности первым разболтал о нашей экспедиции Кузнецов. Ответственный работник, с позволения сказать! Чего вы киваете на моих знакомых? На своих попристальней посмотрите.

Павловский покраснел:

— На кого это вы намекаете, Николай Петрович? Говорите прямо.

— Вы сегодня свободны, штурман? Поезжайте в город вместе с Брониславом Казимировичем и познакомьте его с Воробьевой. Он ей, конечно, понравится, и она его пригласит к обеду. Там он своими глазами увидит, как проводят время его высокие знакомые и как они швыряют деньгами.

— Шанхай, — отозвался штурман с недоброй усмешкой он всем кружит голову, а может и вовсе шею свернуть.

Все сдержанно улыбались. Павловский был вне себя. Он прекрасно знал, что это не клевета на «ответственных товарищей», что действительно некоторые из них ведут себя недостойно. Он был юношески честен, искренне верил, что в партии могут быть только проверенные люди с чистыми помыслами. Но теперь он знал и иных. Такие, безусловно, компрометируют партию, когда они у власти и когда только храбрые могут их обличить. Но он этого сделать не может. Не перед беспартийными же ему выступать. Это только вред принесет партийному, очень важному делу! Он считал, что нужно глушить разговоры о поведении в Шанхае «ответственных товарищей» и ждать отплытия: в море всё быстро станет на своё место… Но Нифонтов! Этот ужасный Нифонтов!

Почувствовав, что теряет над собой власть и боясь сказать старшему офицеру что-нибудь непоправимое, Павловский, обжигая рот, залпом допил чай и ушел к себе в каюту.

— Значит, на Камчатке будет война, — задумчиво сказал штурман, посмотрев вслед комиссару.

— Какая там война! Это не Приморье, Михаил Иванович.

— Какая же разница, Николай Петрович?

— Некому там воевать. Население в партизаны не пойдет, а большевиков там горсточка. Да и Ларк не годится для роли Дубровского. Это скорее Германн из «Пиковой дамы», но гораздо… самое… расчетливее и оборотистее. По-моему, он не очень торопится на Камчатку. Скорее всего, под каким-нибудь предлогом вообще туда не поедет.

— Эх, Николай Петрович! Знамя партизанской войны поднимают не Дубровские. Народ, свергнувший самодержавие, никогда не подчинится белогвардейщине.

— Успокойтесь, штурман. Камчадалы самодержавия не свергали. Это сделали петроградские солдаты, матросы и рабочие. Уж вам-то это хорошо известно…

Не желая спорить, штурман промолчал.

На баке тоже шумно спорили.

— В газетах вон пишут, что в России голод. Даже комиссию какую-то американцы создали для помощи. А здесь вот комиссары приехали, в отелях живут, ни в чем себе не отказывают. Пароход на Камчатку всякой всячиной нагрузили. Или, ты думаешь, врут газеты, в России всего вдоволь?

Все с интересом смотрели на рулевого старшину Кудряшева и спорившего с ним машиниста Губанова. Губанов насмешливо улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Что всего вдоволь, я не говорил. В России ещё не скоро будет всего вдоволь. И что голодают там, всё может быть. Ведь не шутка — три года гражданской войны! И красных и белых мужик кормил, да и мало мужиков в деревне осталось. Одни бабы. А вот в помощь-то американскую я не особо верю. Не дружеская это помощь, несерьезная. Вроде как медведю нашему кусок сладкого пирога дали!

Все захохотали, а Губанов продолжал:

— Американцы и немцам помогают. Да так, чтобы их к рукам прибрать. Видал я во Владивостоке, как они за шелк и духи французские девок покупали. Тоже, скажешь, помощь?

— Так, по-твоему, принимать у них хлеба не надо. Пусть мрет народ с голоду?

— Этого я опять не говорил. Пусть везут хлеб, но не по кабальным обязательствам. Будем богаты — расплатимся.

— И о чём вы спорите? — вмешался старший матрос Дойников. — Не матросское это дело — решать. Для этого правительство у нас есть. Ленин.

— По-твоему, матросское дело на вахте дрыхнуть и за это на французской гауптвахте сидеть? — съязвил Шейнин. — Нет, ребята, есть здесь и матросское дело. Голодают в России, это точно. Так давайте поможем. Давайте отчислим половину месячного матросского оклада в пользу голодающих. И офицеров к этому призовем. Ведь на Камчатку идем, оттуда это сделать трудно будет.

Матросы примолкли. Предложение Шейнина всех озадачило.

— Так это добровольно? — спросил кочегар Василевский.

— Само собой, добровольно.

Вмешался боцман:

— Тут, ребята, надо комиссара. Пусть командиру доложит, что команда, мол, желает. И подписной лист по всей форме.

— А деньги эти куда отдадут? — поинтересовался Василевский.

— Ревизор на почту сдаст. Правительству в Читу, — пояснил боцман.

Все молчали. Губанов встал и окинул матросов вызывающим взглядом:

— Ну что? Согласны?.. Чего молчите? Или денег жалко?

На баке загудели:

— Кому жалко? Ты поаккуратней! Надо комиссию.

— Комиссию, говорите? Вот Шейнин, я и ещё вот Кудряшев. Пойдешь с нами к комиссару? По подписному листу каждый и даст, сколько может и сколько захочет. Никого неволить не будем, но с каждого подпись возьмем.

— А кто не захочет? — опять спросил Василевский.

— Тот проставит ноль и распишется.

Все захохотали, а Василевский воскликнул:

— Так не делается! Это уже принуждение!

— Принуждение, говоришь? — отпарировал Губанов. — Ну ладно, пусть так. Тогда я за тебя распишусь.

Все опять захохотали.

Командующий белой Сибирской флотилией рассеянно слушал доклад начальника штаба. Настроение с утра было испорчено. Только что у него был начальник плавучих средств порта и, заикаясь, доложил, что ночью большевики угнали у него два лучших паровых буксира. Накричав на него, он минут пять, тяжело дыша, ходил из угла в угол своего просторного кабинета. Остановившись перед почтительно вытянувшимся Подъяпольским, Старк старался понять, что такое он говорит.

— …Князь Гедройц доносит, ваше превосходительство: большевики снаряжают в Шанхае экспедицию на Камчатку. С заходом в Ольгу…

Адмирал выставил ладонь и скорчил нетерпеливую гримасу:

— Доносит… Вот видите, как получается? Почему до сих пор красные не выбиты из залива Святой Ольги? Там у них целая флотилия! Хорошо, что угля нет… Чего мы ждем? Чтобы туда пришел из Шанхая пароход с углем?.. А «Адмирал Завойко»? Почему он до сих пор не вернулся во Владивосток?

— Старший лейтенант Клюсс отказался, ваше превосходительство.

— Отказался. Вот именно!.. Ведь это безобразие! У нас под носом в иностранном порту беспрепятственно действует большевистский корабль. Подрывает наш авторитет. Пока будет продолжаться это безобразие, союзники нас не признают!.. Необходимо сменить командира, привести «Завойко» сюда. Укомплектовать надежным, преданным родине личным составом, поставить на палубу грозную артиллерию… Потом снова послать его на несколько дней в Шанхай для утверждения нашего авторитета. Русская колония должна устроить торжественную встречу. Газеты об этом должны писать. Иностранные! «Шанхай Дэйли ньюс», например. Понимаете?!

Подъяпольский растерянно молчал. «Старик размечтался не на шутку», — подумал он, понимая, как трудно всё это организовать. Вдруг его осенила мысль: Хрептович! Скомпрометирован, но может пригодиться.

— Есть, ваше превосходительство. Я разработаю шанхайскую операцию. Вы не будете возражать против кандидатуры капитана 2 ранга Хрептовича? В своё время захватил «Патрокл», был в заграничном плавании. Говорит по-английски…

— Хрептович… Гм… А где он сейчас?

— Сейчас не у дел, ваше превосходительство.

— Ах да… Да, конечно. Хрептович… Какая-то с ним была история… Но это неважно. Хрептович подходит.

Адмирал с торжеством прошелся по кабинету.

— Доложите, когда у вас всё будет готово. Хочу поговорить с Хрептовичем перед его отъездом. В иностранном порту нужно действовать дипломатическим путем. Гроссе и капитан 1 ранга Крашенинников должны ему помочь. Князь Гедройц — обеспечить информацией…

«Хрептович — дипломат! Комедия какая-то, а я в роли режиссера, — подумал начальник штаба, выходя из кабинета. — Весьма возможно, — размышлял он, — что наш избранник окажется не на высоте и попросту провалит операцию. Где, интересно, баронесса Таубе? Нужно навести справки».

Тем не менее он разработал план: штаб флотилии отдает приказ об отстранении старшего лейтенанта Клюсса от занимаемой должности за незаконную продажу пушнины, принадлежащей правительственному ведомству, и о назначении на «Адмирал Завойко» нового командира. Хрептович с этим приказом, письмом к Гроссе и небольшой группой офицеров выезжает в Шанхай. Там группа пополняется добровольцами из белоэмигрантов. Они заводят знакомства с офицерами и матросами большевистского корабля и заручаются содействием некоторых из них. Ночью или под утро, незаметно подойдя на нанятых китайских джонках, группа бросается на абордаж, применяя только холодное оружие. Арестовывают комиссара, свозят на берег командира. Утром новый командир наносит визиты властям, расплачивается с кредиторами и уходит в море. Гроссе докладывает о смене командиров китайскому комиссару по русским делам, но только тогда, когда эта смена станет свершившимся фактом. В газетах публикуется письмо Меркулова к Гроссе о том, что старший лейтенант Клюсс отстранен от командования за самовольный уход в Шанхай, продажу пушнины и присвоение части вырученных денег… Команду Подъяпольский в расчет не принимал. Старых революционных матросов в ней нет, а молодые должны с радостью встретить весть о возвращении во Владивосток. Особенно если им за месяц вперед выдать жалованье в иностранной валюте.

Для этой смелой и, как ему казалось, хорошо продуманной операции нужны были деньги. Через несколько дней и этот вопрос был улажен.

И вот обласканный адмиралом Хрептович, в новом костюме, с кожаным чемоданом и крупным чеком на шанхайское отделение «Чосен-банка», взошел на палубу парохода. В Шанхае он поселился на Бродвее у князя Гедройца и начал «изучать обстановку». Для этого необходимо было посещать рестораны и другие увеселительные места, знакомиться с «нужными» женщинами и мужчинами, пить с ними вино. Для танцев Хрептович был тяжеловат, но этот пробел восполняли прибывшие с ним молодые офицеры. Шатание по дансингам и попутные возлияния часто заканчивались поездкой на рикшах в Хонкью,[21] к Japanese girls.[22]

Через две недели в банке сообщили, что аккредитив кончился. Одновременно с этим неприятным известием у Гедройца открылась застарелая болезнь. Нужно было немедленно лечиться. Это тоже требовало денег. В такой обстановке следовало действовать без промедления. Первое мероприятие, пришедшее на ум Хрептовичу, было письмо адмиралу Старку с настоятельной просьбой о переводе в Шанхай дополнительной суммы «для завершения операции».

«Нужно бросить всё и серьезно лечиться. Деньги для этого у кого-нибудь занять», — думал Гедройц, сидя в приемной доктора Михайличенко. Он вспомнил, что год назад, опять-таки из-за проклятых денег, перестал ходить сюда, так и не рассчитавшись с врачом. Курс лечения остался незавершенным, что, по предупреждению Михайличенко, угрожало серьезными последствиями. Но тогда Гедройц колебался. Он был уверен, что врач из чисто коммерческих соображений старается подольше удержать пациента. Пропустив несколько сеансов и не почувствовав себя хуже, он стал избегать появляться даже на рю Мсштабан. Ему казалось, что он совершенно здоров и может по-прежнему не ущемлять себя относительно спиртного и поездок в веселые дома… И вот теперь он снова сидит в приемной, напуганный вновь появившимися грозными симптомами.

Из кабинета вышел очередной пациент, и сидевший против Гедройца полный мужчина, по виду торговец и отец семейства, насупив брови, поспешно вошел в кабинет.

— Прошу, прошу, — раздался оттуда голос врача, почему-то чужой, незнакомый. — Ну как мы себя чувствуем? — Дальше Гедройц не слышал: дверь заперли.

Через десять минут толстяк вышел в сопровождении врача.

— Так теперь я ваш гость через месяц? — Глаза его были веселы, как у преступника, которому объявили помилование.

— Через месяц прошу. Нужно будет окончательно убедиться в вашем излечении. До свидания! — кивнул ему вслед врач. Это был не Михайличенко. Белый халат, зачесанная назад седая шевелюра, пенсне на золотой цепочке, козлиная бородка, прямой угреватый нос… Где он его видел?

— Простите, доктор, а где же…

— Доктор Михайличенко сейчас не принимает, он болен. Уже около месяца я его замещаю. Как прикажете вас записать?

— Запишите — Иван Петров. Это не моё настоящее имя. А вас как зовут, доктор, если это тоже не секрет? — Гедройц кисло улыбнулся.

Эта улыбка-гримаса позволила Полговскому узнать нового пациента.

— В этом нет секрета, ваше сиятельство. Если изволите помнить начальника экипажной швальни[23] надворного советника Григория Ивановича Полговского. Он же ассистент доктора Мандрыкина.

Гедройц с радостью тряс руку Полговского. «У него можно лечиться в долг, — думал он, — черная кость уважает княжеский титул».

— Как вы попали в Шанхай, Григорий Иванович? Уже устроились? Где вы живете?

— Живу пока на корабле, князь. Я судовой врач «Адмирала Завойко», а в свободное время практикую в городе.

— Замечательно, замечательно, — заторопился Гедройц. «Нужно с ним быть осторожнее, — подумал он, — сначала узнать, какие у него планы, какие отношения с командиром. Но сегодня займусь только лечением».

Осмотрев пациента, Полговской сказал, что нужно немедленно возобновить вливания. Согласился лечить в долг, но только при условии, что князь будет аккуратно являться на прием, не будет пренебрегать его советами.

— В ваших интересах, князь, поскорее со мной распрощаться, — сказал он, посмеиваясь.

— Почему, Григорий Иванович? — спросил Гедройц, думая о том, что через Полговского можно будет завести знакомство с матросами «Адмирала Завойко». Но сейчас же понял, что вопрос звучит неуместно и, пожалуй, глупо.

— Чем скорее отделаетесь от вынужденных поездок на pro Монтабан, тем дешевле вам обойдется лечение.

Услышав это, Гедройц покраснел. Ответ врача как кнутом ударил по самолюбию и вернул его к неприглядной действительности: он, недавно блестящий офицер, его сиятельство, вынужден лечиться от дурной болезни в долг у недавнего фельдшера, нижнего чина. «Чувствует, каналья, своё превосходство».

Полговской тоже понял, что невольно намекнул на обычные у эмигранта денежные затруднения. Правда, князь сам напросился, но неловкость нужно загладить.

— Да и здоровье ваше, князь, не позволяет медлить.

— Да, конечно, — заторопился Гедройц и, распрощавшись, ушел.

После него Полговской принял еще двух пациентов, но чувство допущенной им бестактности не рассеялось.

Очень давно, ещё до появления у берегов небесной империи кораблей европейцев, несколько поколений китайских землекопов прорыли от древнего города Сучоу судоходный канал, соединивший Юнхэ Дады[24] с устьем Янцзы. Теперь, грязный и занесенный илом, он оказался в центре выросшего вокруг него Международного сеттльмента, обмелел, потерял свое прежнее транспортное значение и получил чужеземное название Сучоу-крик.

У соединения с глубокой и капризной Ванпу его перекрыл широкий стальной Garden bridge,[25] связавший Бэнд с Бродвеем. По мосту текли потоки рикш, автомобилей и пешеходов. Берега заставленного сампанами сонного канала и постоянно бурлящей реки здесь облицованы серыми бутовыми плитами, а у моста между рекой и Бэндом раскинулся Сучоу-гарден — небольшой сквер. В нём всё было по-английски: и подстриженные кусты мимоз, мирт и акаций, и посыпанные красноватым песком дорожки, и газоны, и клумбы с цветами, и надписи у входов на английском и китайском языках: «Туземцам вход запрещен!»

Сейчас Сучоу-гарден стал местом сбора безработных моряков-европейцев. Послевоенное сокращение морских перевозок многих из них привело к периодической и порой длительной безработице. Многие застревали в Шанхае и вынуждены были жить в sailors homes,[26] своеобразных гостиницах — биржах труда, содержавшихся предприимчивыми компрадорами. Там моряк получал в долг койку и питание. Долг погашал капитан, который впоследствии через компрадора нанимал моряка. Погашал, конечно, за счет нанятого. При этом содержатель матросского дома получал на 10–20 процентов больше, чем было им истрачено. Кроме того, по традиции, нанятый должен был угостить виски всех остающихся товарищей. Безработица усиливалась, капитаны, не задумываясь, списывали на берег за малейшее нарушение не всегда справедливой дисциплины. В матросские дома компрадоры стали принимать только квалифицированных специалистов, на которых был спрос. Но и для них иногда не было свободных мест. Не попавшие под крышу ночевали на скамейках Сучоу-гарден, а днем слонялись по Бродвею и докам в поисках случайной работы или обеда на каком-нибудь судне. Тарелку жиденького супа можно было также бесплатно получить в доме Армии Спасения или в клубе Христианского союза молодых людей, но при обязательном условии: предварительно прослушать проповедь и хором под фисгармонию пропеть на голодный желудок псалмы. Найти какую-нибудь подсобную работу в Шанхае моряку-европейцу было очень трудно. Её и дешевле и лучше выполняли непризнанные хозяева страны — китайцы.

Павловский любил вечером посидеть на скамейке в Сучоу-гарден, полюбоваться на речную ширь, на стоящие на бочках крейсеры, приходящие и уходящие в море океанские пароходы. Наблюдать безработных английских моряков, слушать их замечания, споры. А иногда и самому вступать в разговор — и для практики в языке, и из желания пробудить в собеседниках классовое самосознание, узнать их отношение к русской революции. Он жадно вслушивался в их перебранку, старался уловить в их словах зарницы грядущей мировой революции, которой искренне желал и в которую верил.

Однажды вечером, наблюдая собравшихся в сквере людей с мозолистыми, привыкшими к канатам руками, с небритыми обветренными лицами, он заметил на соседней скамейке горбоносого парня, по виду своего ровесника, во фланелевой матросской рубахе и засаленных суконных штанах. Они переглянулись. Парень улыбнулся. Комиссар подсел к нему:

— May I site beside you?[27]

Парень молчал.

— Can you speak English?[28] — снова спросил Павловский.

Парень ответил по-русски:

— Не будем насиловать себя только потому, что мы в Шанхае. Уж если хотите разговаривать, давайте по-русски. Это и для вас и для меня легче.

Они познакомились. Парень рассказал о себе. Он уроженец Владивостока. Окончил гимназию, год был студентом, но на ученье денег не хватило. Плавал на катерах кочегаром. Как-то во время рейса на Русский остров он не удержался от спора с пассажиром, своим сверстником, кадетом Хабаровского корпуса. На Русском острове теперь этот корпус. Когда кадет стал поносить Ленина, спор перешел в драку, и Ходулин, так звали парня, ударом в подбородок свалил противника на палубу. После этого кадеты его приметили, старались арестовать как большевика. Вмешалась контрразведка, дело приняло серьезный оборот. Пришлось бежать из Владивостока на грузовом пароходе. Знакомые кочегары помогли ему: при всех досмотрах он стоял с лопатой у котла. Там никаких документов не спрашивали. Трое на вахте? В кочегарке действительно трое — значит, всё в порядке.

В Шанхае он сошел на берёг, надеялся устроиться на какое-нибудь судно дальнего плавания. Сначала ему как будто повезло: встретил знакомого кочегара-эстонца и с ним вместе пошел наниматься на большой английский пароход. Эстонца взяли, а ему старший механик сказал:

— Сожалею, но русских принимать запрещено.

— Почему, сэр? Разве русские плохие кочегары?

— Русские любят много говорить и мало работать. А нам надо, чтобы кочегары мало говорили и много работали.

Больше ему не удалось ни разу даже разговаривать со старшими механиками. Русские пароходы летом сюда не заходят. А иностранные?.. Вон сколько народа сидит с английскими сертификатами, а у него даже русского паспорта нет.

— Вы что же, тоже безработный? — в свою очередь спросил он Павловского.

— Нет.

— Так что же вы здесь делаете?

— Пришел посмотреть на безработных и послушать их разговоры.

— Вы что же, писатель? Материал собираете?

— Нет, не писатель.

— Тогда в полиции служите?

— Нет, не в полиции, — усмехнулся Павловский, — но вопросов больше не задавайте, а то еще поссоримся. Теперь я вас спрошу: хотите поступить кочегаром на русский военный корабль?

— Меркуловский?

— Нет, Дальневосточной республики.

— Есть разве здесь такой?

— Есть.

— А вы что, капитан?

— Не капитан, но на работу вас могу устроить.

— Механик?

— Комиссар.

Наступила пауза. Ошеломленный Ходулин соображал: во Владивостоке белогвардейцы, а в Шанхае комиссары. Что-то чудно! Над ним явно смеются. Да его собеседник и не похож на комиссара. С галстуком. Наверно, всё-таки в полиции служит. Он встал:

— Хватит меня разыгрывать. Прощайте!

— Зачем же, такие, как вы, нам нужны. Поехали на корабль. Там поужинаем.

Давно подавляемый голод заставил Ходулина наконец поверить своему новому знакомому, и он послушно пошел за ним…

На другой день новичок получил обмундирование, стал на вахту и быстро сошелся с товарищами. Было в нём что-то располагающее.

— Свой в доску! — говорили про него кочегары.

Комиссар был доволен: хоть одним человеком, но пополнил экипаж. И как будто надежным в политическом отношении. А это сейчас самое главное.

После неожиданного ухода «Хаукинса» бочки английского стационера[29] пустовали недолго. Был конец прилива, когда снизу показался сверкавший на солнце белый корпус легкого крейсера «Карлайл», хорошо знакомый зайвойкинцам, так как во время интервенции он месяцами простаивал в бухте Золотой Рог.

Пройдя мимо «Адмирала Завойко» вверх по реке с традиционным «захождением» и вызванным наверх караулом морской пехоты, крейсер стал разворачиваться на якоре носом против прилива. Четко проделав этот маневр, он прошел теперь по левому борту русского корабля, снова сыграв «захождение».

На мостике крейсера выше всех офицерских голов торчала фуражка его командира, который с подчеркнутым вниманием отдавал честь маленькому русскому кораблю. Строгую тишину палубы «Карлайла», где всё говорило о раз и навсегда налаженном морском порядке, нарушал только голос бросавшего ручной лот старшины, нараспев выкрикивавшего глубины. Крейсер прошел.

— Ну и рост у английского командира! — заметил стоявший на вахте штурман вышедшему на палубу Клюссу.

— Тут рост ни при чем, батенька, — сказал Клюсс, — на всех британских кораблях командиры стоят на специальных банкетах, чтобы были хорошо видны. Обычай неплохой.

— Да, получается очень красиво.

— Не только красиво, но и удобно: ничья голова не мешает смотреть вперед и по сторонам… Как только сменитесь с вахты, собирайтесь с визитом к «владычице морей». Да не забудьте зайти ко мне и к Николаю Петровичу за визитными карточками. Англичане обожают этикет.

Вернувшись с «Карлайла», штурман доложил, что крейсером командует капитан 2 ранга Эвапс. Он рад встретить Клюсса в китайских водах, справлялся о семье русского командира. Клюсс удивленно поднял брови и промолчал.

Через пятнадцать минут после возвращения штурмана к трапу «Адмирала Завойко» подлетел английский моторный катер с Soldiers captain[30]«Карлайла», который нанес ответный визит и передал Клюссу визитную карточку Эванса. На ней каллиграфическим почерком было начертано: «Я буду очень рад видеть вас и вспомнить наши встречи в суровой военной Атлантике».

Эванс принял Клюсса как старого друга. Представил его своим офицерам. В его просторной, комфортабельной каюте — ничего лишнего, все удобно, добротно и у места. Хозяин достал необычного вида бутылку марсалы, вина, взятого в абордажном бою с испанским кораблем ещё во времена Нельсона. Показал массу фотографий. На двух из них Клюсс увидел и себя в Александровске,[31] на палубе «Аскольда», среди русских и английских офицеров. Эванс одобрил поступок жены Клюсса, приехавшей с дочкой в Шанхай, высказал сожаление, что миссис сейчас в госпитале с тяжелой формой ангины.

О себе сказал, что командует «Карлайлом» всего месяц. Намерен уйти в отставку и уехать в Англию к семье: войны скоро не предвидится и герои Дуврского патруля сейчас не в почете. А как тогда дрались!

Он рассказал Клюссу один из военных эпизодов. Эванс командовал тогда лидером. В темную, как чернила, ночь шедший в Ла-Манше шестнадцатиузловым ходом «Брук» врезался в борт большого германского эсминца. Лопнули трубы, ревел, обваривая людей, перегретый пар. Англичане в первые минуты растерялись, думая, что столкнулись со своим кораблем. Но немцы — нет! Они схватили винтовки и бросились на абордаж. Произошел, может быть, последний в истории морских войн абордажный бой. Эванса с горсточкой невооруженных матросов быстро прогнали с мостика к кормовым орудиям и частым ружейным огнем заставили спрятаться за их щиты. А в это время германский корабль сломался пополам и при отчаянных криках раненых начал тонуть. Положение на «Бруке» спас раненный в живот английский штурман, оставшийся на мостике, в тылу боя. Собрав последние силы, он стал к пулемету и дал длинную очередь в спины столпившимся в средней части «Брука» германским морякам, которые немедленно сдались.

— Герой, — сказал Клюсс, — его, конечно, наградили?

— Крестом Виктории посмертно.

На прощание Эванс подарил Клюссу свою, популярную в Англии книгу «How we keeping the sea»,[32] сделав на заглавном листе надпись: «Старшему лейтенанту ДВР Клюссу, товарищу по оружию в последней жестокой схватке с гуннами XX столетия. Капитан 2 ранга Королевского флота Р. Эванс. Корабль его величества «Карлайл».

Отдавая ответный визит, Эванс заинтересовался в кают-компании русского корабля портретом адмирала Завойко. Узнав, что это организатор и герой Петропавловской обороны, он очень удивился.

— Так вот, оказывается, кто одержал тогда победу над союзной эскадрой! Я до сих пор не слыхал имени этого адмирала, хотя в числе офицеров, сражавшихся тогда на Камчатке, был и мой дед. Петропавловск! Завойко! Какое спокойное и уверенное лицо у этого моряка-воина!

После обмена визитами командиров кают-компания «Карлайла» пригласила русских офицеров. По назначению Нифонтова поехали ревизор и штурман. Их приняли с подчеркнутым радушием, но скромно. Английский штурман, уже немолодой лейтенант-командер, показал им мостик и штурманскую рубку крейсера. Потом, пока Григорьева водили по палубам, увел Беловеского в свою каюту. Достал отлично выполненные фотопортреты жены и шестилетней дочери, поинтересовался, женат ли русский штурман. Беловеского удивляло, что переборки между каютами традиционного офицерского коридора на шесть дюймов не доходят до подволока. «Очевидно, это тоже один из штрихов пресловутого английского этикета», — подумал он.

В кают-компании было немного вина, отличные ростбифы, керри и пудинг. В заключение — кофе с кексами и абрикотином. Для курящих — египетские сигареты. Штурмана заинтересовала пепельница из стреляной гильзы 102-мм пушки. На ней было выгравировано: «Н. М. С. «Kent». Battle of Elabuga. 1919».[33] На его удивленный взгляд британские офицеры с готовностью разъяснили: пепельница осталась от прежнего старшего офицера крейсера, который в 1919 году был командиром «Кента», одной из двух английских канонерских лодок, воевавших на Каме под командой русского адмирала. Это были переоборудованные речные буксиры, вооруженные английскими пушками и укомплектованные добровольцами с английских крейсеров «Саффолк» и «Кент».

«Забыли или нарочно поставили в кают-компании эту пепельницу? — подумал Беловеский. — Впрочем, таковы англичане».

Все находившиеся в кают-компании английские офицеры вышли к трапу провожать гостей с доброжелательной сдержанностью.

— А вы не знаете, Михаил Иванович, где сейчас этот русский адмирал, который на Каме англичанами командовал? — спросил Григорьев, когда катер отвалил.

— Как же, знаю. Это Старк, нынешний командующий белой Сибирской флотилией.

— По-моему, эту пепельницу нарочно нам поставили…

— Не думаю, — отвечал Беловеский, вставая: катер подошел к трапу.

Принимая в кают-компании приехавших с ответным визитом английских офицеров, Нифонтов постарался. Стол был хорошо сервирован. Обильных возлияний не было, но с русской водкой гостей все-таки успели познакомить. Много и под конец сумбурно говорили о Балтике, где в 1919 году успел побывать и даже едва не утонул один из гостей. Проводили англичан так же до трапа и так же были сдержанно любезны.

— Отличные моряки, и пить умеют, — заметил Нифонтов, возвращаясь в кают-компанию, где вестовые убирали посуду.

— Королевский флот! — усмехнулся штурман.

А в это время, навещая жену в госпитале, Клюсс обнаружил на е` столике букет чайных роз и визитную карточку Эванса.

Вернувшись домой после очередного посещения кабинета на рю Монтабан, Гедройц застал у себя гостей. На круглом столе, заложив ногу на ногу, непринужденно сидела, покуривая душистую сигарету, женщина лет тридцати. Она была очень привлекательна — стройная блондинка в элегантном летнем костюме из голубого шелка, остроносых туфельках на французском каблуке. Портила её только морщинка у губ, придававшая её нежному лицу выражение жестокости и непреклонной воли. На своих собеседников она смотрела сверху вниз, с чуть презрительным прищуром.

Против нее на стульях, в позах подчиненных, выслушивающих начальство, сидели Хрептович и бывший семеновский капитан Нахабов.

— Князь Гедройц, баронесса, — почтительно доложил при появлении хозяина Хрептович.

Баронесса едва заметно кивнула, даже не взглянув на князя, который осторожно уселся на край свободного стула. Разговор Продолжался.

— Надо и пароход и груз захватить, — сказал Хрептович.

— Ишь, какой вы храбрый, капитан второго ранга! Пароход под английским флагом. Попробуйте, захватите! Это вам не «Патрокл».

Нахабов нахмурился:

— Нечего смеяться, баронесса! Капитан второго ранга Хрептович захватил «Патрокл» под носом у большевистского морского штаба, среди белого дня. Это смелая и искусная операция!

Баронесса взглянула на Нахабова с уничтожающей насмешкой:

— Что вы мне рассказываете? Ведь я сама там была. «Смелая операция»! Под крылышком японцев и заяц осмелеет. Искусная — вследствие разгильдяйства в штабе командующего! Тут хвастаться нечем! Вы здесь себя покажите. И не только в ресторанах и дансингах, а на рейде. У Клюсса хорошо поставлена служба. Ночью каждую шлюпку окликают. Сама убедилась.

«Уже успела, — подумал Гедройц. — Какая женщина! Так это она была на «Патрокле».

— В последнем вы правы, баронесса, — подтвердил Нахабов. — Я и у них брал кое-какие заказы по ремонту механизмов. Старший механик с удовольствием предоставляет нам работу.

Все засмеялись.

— Очень мне нравится эта черная косточка из кондукторов, — заметил Хрептович.

— Кондукторы оказались самой стойкой прослойкой императорского флота: революция их не соблазнила, — заметил Гедройц, желая вступить в разговор.

Баронесса нетерпеливо дернула стройной ножкой:

— Чего нельзя сказать про благородных офицеров… Так вот, капитан второго ранга… — Она сделала ударение на слове «второго». — Приказ, подписанный адмиралом, у вас есть. Есть и письмо Меркулова. Юридический фундамент налицо. Были и деньги, но вы их промотали. Теперь дело опять поручено мне. Прошу доложить, как и когда вы намерены вступить в командование кораблем и сколько ещё это нам будет стоить?..

Хрептович молча чистил ногти.

— Чего же вы молчите?.. Я слушаю.

— Какая женщина! — не удержался Гедройц.

— А вы, лейтенант, не сидите тут в праздном восхищении, — повернулась к нему баронесса, гневно сверкнув глазами. — Ступайте и приведите сюда вашего нового знакомого. Он нам очень нужен, и на этот раз не как врач. Да поскорее, а то он закончит прием и уедет на корабль!

Гедройц засуетился, надел шляпу и поспешно вышел. «Она всё знает, со всеми подробностями, и о Полговском и обо мне!» — подумал он со стыдом и досадой, усаживаясь в коляску рикши.

— Болтлив он у вас, этот Гедройц! — сказала вслед баронесса. — Боюсь, что он по всему городу растрезвонит о ваших намерениях.

— Почему вы так думаете, баронесса? У вас для этого нет оснований, — обиделся Хрептович.

— Нет, так будут. Я редко ошибаюсь. Но продолжаем: каков же ваш план, храбрый и удачливый капитан второго ранга?

Хрептович молча занимался своими ногтями.

— По-моему, сначала нужно сказать, какой суммой вы располагаете, — вмешался Нахабов, — а тогда уже и план. По одежке, знаете ли, протягивай ножки!

— Нет, вопрос стоит не так. Сумму я сама назначу, имея в виду степень участия каждого. Но сначала план. Бросать деньги на ветер я не намерена.

— План прост, — наконец начал Хрептович. — Корабль стоит на середине реки. Командир часто ночует дома. В ночь, когда его на борту не будет, перед рассветом мы возьмем корабль на абордаж. Вахта растеряется и сопротивления не окажет. Затем установим свою вахту, переодев наших в матросскую форму. Комиссара запрем, чтобы доставить во Владивосток, а Клюсса, если утром он вернется, не пустим. Он нам не нужен. Затем я сделаю необходимые визиты и выйду в море. Вот и всё…

— Ничего нового. Это я слышала еще во Владивостоке. Не вижу вашей подготовительной работы в Шанхае. Для выхода в море нужны уголь, вода и провизия. Достаточно ли этих запасов на борту? Не знаете… Нужно иметь своих людей среди экипажа и заранее их чем-то заинтересовать… Этим до сих пор не занимались… Нужно решить, кого из офицеров и механиков следует оставить, кого списать. И как обеспечить абордаж без всякого шума, криков, стрельбы. Ведь кругом иностранные военные корабли.

— Эти дополнения, баронесса, тоже не новые. Мы так себе и представляем операцию.

— Да, вы так представляете! А может получиться иначе: вахта встретит вас стрельбой, на палубу выскочит толпа вооруженных матросов, и вы сами будете или перебиты, или захвачены в плен. А затем судимы, как пираты. Нравится вам такой вариант?

Хрептович возмутился:

— Вы что, за детей нас принимаете?

Баронесса спрыгнула со стола, оправила юбку и стала натягивать белые шелковые перчатки.

— Если вы не дети, так и думайте, как исключить возможность такого варианта. Ведь вам это поручено и за это уже заплачено!.. Строить план только на внезапности глупо. До конкретных действий ни на какие субсидии не рассчитывайте. А теперь прощайте!

Решительным шагом она вышла, бесшумно притворив дверь. Заговорщики задумались. Хрептович только теперь понял, чем ему угрожает провал абордажной атаки, и уже сейчас решил в ней не участвовать, а ожидать результатов на берегу. Нахабов думал о том, что нужно сделать, чтобы баронесса раскошелилась.

Вернулся Гедройц в сопровождении Полговского. Все встали. Князь церемонно представил:

— Познакомьтесь, господа! Григорий Иванович Полговской, старший врач крейсера «Адмирал Завойко», капитан второго ранга Хрептович! С полковником Нахабовым вы знакомы.

Усадив Полговского в кресло и вытащив из ящика стола дешевые сигары, Хрептович начал его расспрашивать:

— Давно изволите служить на «Адмирале Завойко»?

— Скоро будет год, — соврал Полговской.

— Как вам понравился Шанхай? Вы здесь впервые?

— Нет, бывал и раньше. Теперь город очень обрусел. Целые русские кварталы образовались.

— Да… — пробасил Нахабов, покручивая ус, — постепенно оседаем в Китае.

— И оставляете Россию большевикам, — усмехнулся Полговской.

Хрептович насторожился и с интересом взглянул на фельдшера:

— А они разве не русские? Ведь и на вашем корабле большевистская власть, но от этого он не перестал быть русским.

Полговской ответил не сразу:

— У нас, видите ли, особая обстановка. Корабль военный, русский, но не совсем большевистский. Разные на нем служат люди. Всем распоряжается командир и гнет революционную линию в личных интересах. Семью свою сюда выписал. Во Владивосток его сейчас калачом не заманишь. Офицеры верят, что он их не забудет, и за ним идут. Правда, есть ещё комиссар, но он большой власти не имеет. Нечто вроде прежнего священника, проповеди команде о Советской власти читает. Офицеры с ним не особенно считаются.

— И такая обстановка на всех красных кораблях?

— Конечно, нет. Там, в России, комиссар царь и бог на корабле. Командир только специалист, которому к тому же не очень доверяют. Там совсем другое дело.

Китаец-бой внес поднос с водкой и закуской. «Небогато живут», — подумал Полговской, опрокидывая рюмку и закусывая помидорами с перцем.

— Каковы же намерения вашего командира? — продолжал расспрашивать Хрептович. — Ведь не думает же он вечно стоять в Шанхае?

— Разумеется, не думает. Он, знаете, человек хитрый, расчетливый и решительный. Он ждет результатов Вашингтонской конференции. Если большевиков во Владивосток не пустят, он, наверно, пойдет в Кронштадт. Война кончилась, дорога туда открыта. В противном случае вернется во Владивосток с триумфом и будет командовать флотилией.

— А вы, доктор? Будете начальником санитарной службы?

— Нет. Я, знаете, куда скромнее. Я бы остался здесь. Город прекрасный. Частной практики по моей специальности всегда будет достаточно. Медицинский диплом на английском языке мне уже оформили. Сниму квартиру, открою кабинет…

Потирая руки, Гедройц захихикал:

— И женитесь на молоденькой пациенточке. Их у вас уже сейчас сколько угодно. И будете жить припеваючи.

— Недурная перспектива! — пробасил Нахабов.

— Но для этого, доктор, нужно получить отставку у вашего командира, — продолжал Хрептович.

— Какую отставку? — вмешался Нахабов. — Здесь международный порт. Если вы заручитесь поддержкой Гроссе, можете преспокойно жить в Шанхае. Были бы деньги!

— Деньги будут, доктор, если вы этого захотите, — неопределенно заметил Хрептович, пристально взглянув на Полговского.

Полговской через пенсне встретил этот взгляд, понял его смысл и решил занять независимую позицию:

— Наш командир, господа, никого не удерживает. Вот мой предшественник Стадницкий и старший инженер-механик не захотели служить, получили деньги и уехали во Владивосток.

— А здесь никто не пытался устроиться?

— Видите ли, без знания английского языка это очень трудно. Старший офицер Нифонтов сначала хотел наняться на английский пароход и даже в контору ходил. Но, увидев менеджера, сразу забыл все английские фразы, которые выучил накануне.

Нахабов и Хрептович раскатисто захохотали, дискантом им вторил Гедройц. Полговской продолжал, улыбаясь:

— Лукьянов, нынешний, знаете, старший механик, тоже очень хочет попасть на какой-нибудь морской или речной пароход китайской компании. Ему уже обещали место, как только он заговорит по-английски. Вечерами он упорно зубрит английские слова, запершись в каюте, чтобы не услышал штурман или комиссар.

Громкий хохот покрыл его слова.

— А штурман ваш, — спросил Хрептович, — он что? Заодно с комиссаром?

— Этого я бы не сказал. Он сам по себе, но красный. Был, говорят, матросом, после революции стал гардемарином, в судовой комитет его при Керенском выбирали. В партизанах даже, знаете, побывал, сопочные манеры усвоил. Чуть что, хватается за пистолет.

— А комиссар?

— Он, знаете, однокашник штурмана по морскому училищу. Но не такой решительный. Любит убеждать словами и на это времени не жалеет. Он на студента больше похож. Знаете, такого: сходки, революционные песни, нелегальная литература, а в крайнем случае, при аресте, — револьвер «Смит и Вессон».

Все опять громко захохотали.

— Ну, доктор, — похвалил Хрептович, — я как будто в вашей кают-компании побывал.

Полговской самодовольно рассмеялся. Пенсне свалилось с его угреватого носа и повисло на золотой цепочке.

— Да… Вы, конечно, им не пара, доктор, — пробасил Нахабов. — У вас широкие возможности здесь, в Шанхае. Но деньги, деньги нужны! На обзаведение врачебным кабинетом не менее трех тысяч.

Хрепгович наклонился к Полговскому и вполголоса доверительно пообещал:

— Вы их будете иметь, доктор, если согласитесь нам оказать небольшую услугу.

Укрепив на носу пенсне. Полговской выжидающе взглянул сначала на Хрептовича, затем на Гедройца. «Так вот зачем этот Хрептовпч хотел со мной познакомиться!» — подумал он и решил помолчать: пусть выскажется до конца. Наступила неловкая пауза.

— Раз начали, Виталий Федорович, так уж продолжайте! — недовольно пробасил Нахабов. — Не в интересах доктора с нами ссориться.

Полговской встрепенулся:

— Да я и не собираюсь ссориться, господа! Но поймите, такая сумма за «небольшую» услугу! Это странно как-то! Да и могу ли я быть вам полезным? Ведь я только судовой врач.

— Я слышал, доктор, вы даже на вахте стоите, — вмешался Гедройц, — большевики вам, значит, доверяют.

— Большевиков на «Адмирале Завойко» немного. Официальный только комиссар. Есть ещё Якум, но он живет на берегу и, по слухам, скоро намерен отплыть на Камчатку или поехать в Читу… Доверяют, вы говорите, Станислав Цезаревич? Не только мне, но и Нифонтову, например. У него даже Крашенинников бывает, и он не старается это скрывать. Не стесняясь, в кают-компании рассказывает, как принимал его с супругой. Газету вашу «Новое время» среди других газет тоже выписываем и матросам читать даем, правда, вместе с «Шанхайской жизнью» господина Семешко. Комиссар смеется: пусть, говорит, читают, сравнивают и разбираются, кто прав… Видите, не такие уж страшные у нас большевики. И власть не у них, а у командира. Главное, знаете, его доверие.

— Скоро у вас будет другой командир, — напыжился Хрептович, — вот приказ. Читайте!

Полговской дрожащими руками взял бумагу и в дополнение к пенсне надел очки. Прочитав, усмехнулся:

— Так Клюсс этого приказа не признает, господа. И адмирала Старка не признает.

— Признает, когда мы отберем у него корабль!

Полговской улыбнулся:

— Как вы это сделаете, господа?

— Очень просто. Нападем внезапно и возьмем на абордаж. Нас много.

— Возьмете, а дальше?

— А потом уведем во Владивосток.

— Вот это вам не удастся, господа.

— Почему не удастся?

— Китайцы не позволят. Клюсс такое слово знает.

— Китайцы здесь власти не имеют. Здесь Международный сеттльмент.

— Вам, конечно, виднее. Я ведь только врач. Но, по-моему, увести корабль во Владивосток вам не удастся.

— Вас, доктор, это не должно интересовать, — вмешался Гедройц, — ведь вы намерены остаться в Шанхае, открыть кабинет. А они пусть плывут.

— Когда я вступлю в командование, — важно заявил Хрептович, — я разрешу всем, кто не захочет вернуться во Владивосток, сойти на берег. Неволить никого, кроме комиссара, не буду. А его придется задержать: он должен вместе со мной явиться к адмиралу.

— Что вы! — замахал руками Полговской. — Да он застрелится!

— Ну, этого мы ему не позволим… Так вот, доктор, нападать будем на вашей вахте. Желателен бескровный захват. В ваших же интересах. Можете вы это обеспечить?.. Это и есть небольшая услуга.

— А если я расскажу о ваших намерениях командиру?

— Тогда вам крышка, — свирепо посмотрел Нахабов.

— Убьете? — Полговской решил в этом разговоре идти до конца. Нужно знать, на что способны эмигранты.

— Нет, доктор, — вмешался Гедройц, — отправим на каторгу. Вспомните, вы помогаете несовершеннолетним. Рю Монтабан на французской территории. По французским законам за это полагается каторга. А все девочки у меня на примете. Когда узнают, что вы большевик, с удовольствием дадут показания. Будет громкий процесс. Кричащие заголовки в газетах, ваш портрет, ваша биография. Очень эффектно.

— Это ещё надо доказать.

— А вот, посмотрите. — Князь протянул две фотографии и захихикал.

«Какой противный смех, — подумал Полговской, — и как это он ухитрился. Оказывается, не я его, а он меня держит в руках!» И, как бы по рассеянности, он положил фотографии в нагрудный карман.

— Поближе к сердцу! — захихикал Гедройц. — Нравятся? Не беспокойтесь, у меня ещё есть.

На лбу Полговского выступил пот.

— Ваши фотографии ничего не доказывают, кроме факта моей врачебной практики.

— А показания девочек, доктор? Тут уж вы не сможете сказать, что видите их впервые и что они нами подкуплены. А медицинская экспертиза? Ведь докажем? А?

«Докажут, подлецы», — решил Полговской и переменил тон:

— Ладно, господа, мы друг друга выдавать не будем. Скажите только яснее, что вы от меня хотите?

Хрептович довольно улыбнулся:

— Немногого, доктор. Во-первых, постоянной информации через князя обо всем происходящем на корабле. Это вы и так уже делаете. Во-вторых, вы должны в назначенную для нападения ночь подобрать таких матросов в вахтенное отделение, которые не оказали бы нам сопротивления, не включили бы авральных звонков. Вахта должна молча наблюдать происходящее. Тогда всё пройдет прекрасно и комиссар даже не проснется.

— А командир?

— Командир в эту ночь будет в объятиях своей интересной жены, — опять захихикал Гедройц.

— Он часто ночует дома? — спросил Хрептович.

— Через день, — отвечал Полговской.

— Узнаю Александра Ивановича! В любой обстановке соблюдает Морской устав. Прекрасный офицер: Как жаль, что не с нами! Но мы ему зла не причиним, доктор. Просто утром не пустим на корабль.

— А вам, — заключил Гедройц, — мы обещаем хорошо оборудованный кабинет и широкую клиентуру. При вашем медицинском таланте вам могут здесь даже памятник поставить.

Все, кроме Полговского, захохотали…

…Возвращаясь на корабль, Полговской был огорчен и озабочен. Теперь он потерял свободу, уже не принадлежит самому себе. По сторонам его жизненного пути выросли две стены: или предательство, или позор публичного шельмования, тюрьма и каторга. Однако он решил не сдаваться, надеясь, как и раньше, выйти сухим из воды. Случай поможет, в это он верил. Был, правда, ещё выход: бросить всё и уехать в Харбин. Но туда можно и не доехать! Да и в Харбине могут убить. Нахабов ведь семеновец, а эти не шутят!..

На реке было темно и ветрено. Сверкали огнями крейсеры. Мелкая речная волна стучала в борта прижатых к пристани шампунек, временами обдавая их каскадами брызг. Перевозчик подвел своё суденышко к сходне и откинул закрывавшую сиденье циновку. Полговской. с привычной легкостью спрыгнул на зыбкий настил, бросив:

— Рашн шип!

— О йес, мистер, о йес! — кивнул гребец, стоявший на корме за пассажирской кабинкой. Когда Полговской уселся, он прикрыл его циновкой; повинуясь единственному веслу, шампунька ходко запрыгала по волнам. По циновке хлестали брызги. Полговской задумался.

А что, если сейчас же рассказать все старшему офицеру? Нифонтов его поймет, даст совет… А вдруг доложит командиру? Ведь он службист. Постоянно твердит: командир решил, командир приказал, командир запретил… Нет, ему говорить не следует. Пусть узнает, но не от него, Полговского: заговорщики его не обойдут, обязательно и с ним будут разговаривать. А пока благоразумнее выждать…

Шампунщик безошибочно нашел среди аллеи огней русский корабль и, развернувшись против сильного течения, подваливал к трапу.

— Кто гребет? — окликнули с вахты.

— Офицер! — отвечал Полговской.

У трапа вспыхнула люстра, шампунщик убрал циновку. Положив на сиденье десятицентовую монету, Полговской взошел на палубу. У трапа его встретил штурман, как всегда вооруженный.

— Добрый вечер! — приветствовал он Полговского небрежным взмахом руки. — Идите пить чай с яблочным пирогом, доктор. В кают-компании сегодня весело.

Круто повернувшись, он зашагал по палубе, коротая вахту. Мутная коварная река несла мимо неподвижной линии военных кораблей шаланды, джонки, баржи, плашкоуты — целую лавину несамоходных, плохо освещенных судов, пользующихся мощным приливом, чтобы без усилий подняться вверх.

Перед отплытием из Шанхая «Ральфа Моллера» Якум передал «Адмирала Завойко» в оперативное распоряжение комиссара Камчатской области. Клюсс, ожидая скорой приемки полного запаса угля, воды и провизии, объявил двухсуточную готовность.

Но Ларк молчал. Стоянка продолжалась. Никаких распоряжений ни Клюсс, ни Якум не получали. Чувствуя себя как бы отстраненным, Якум старался выяснить положение, но Ларк упорно уклонялся от встречи. На письменный запрос он отвечал: «Ожидать экспедицию вам не предлагал и не предлагаю. Можете поступать в отношении вашего местопребывания, как вам заблагорассудится».

Якум был возмущен, решил ехать в Читу, но перед отъездом добился свидания. Ларк принял его холодно, с враждебным высокомерием. Якум сразу приступил к делу.

— Я, как управляющий Камчатской экспедицией Центросоюза, должен знать, намерены ли вы в ближайшее время отбыть на Камчатку.

Ларк нахмурился, но смотрел в глаза и молчал. Якум продолжал:

— Вашу задержку здесь я считаю большой политической ошибкой.

Ларк встрепенулся, насмешливо улыбнулся:

— Как вы можете судить о моих поступках, когда не знаете, какие мне даны инструкции?

— При чём тут инструкции, товарищ, когда время не ждет?

— Как это ехать? Нужно здесь сначала подготовить условия, при которых возможно было бы управлять Камчаткой.

— Из Шанхая управлять Камчаткой?

Не отвечая на вопрос, Ларк продолжал:

— Да я и не предполагал провести там целую зиму. Хотел поехать, посмотреть, распорядиться и уехать обратно. И задания лично ехать на Камчатку я не получал.

— Вот как?!

— Мне было поручено организовать экспедицию и отправить её. Это сделано. Пароход с товарами ушел. Зачем же мне еще туда ехать?.. Конечно, было бы желательно там побывать, но в настоящем положении это сопряжено с опасностью и совсем не нужно.

— А если Петропавловск уже не наш?

— На этот случай я дал указание сдать товары на иностранный склад.

— Но ведь на Камчатку послано две телеграммы с сообщением о вашем выезде, товарищ. Население будет думать, что Советская власть бессильна. Этим воспользуются меркуловцы.

— Всё это чепуха. Прибытие моё туда не имеет никакого значения, так как там сейчас организовать управление будет невозможно. И раньше предполагалось организовать управление из Владивостока.

— Это ваша точка зрения, товарищ?

— Да, моя. И она разделяется Читой, с которой я постоянно связан.

— А я никак не могу связаться.

— Не можете, потому что не знаете, через кого нужно связываться. В общем, в этом году я на Камчатку, конечно, не поеду. Это была бы бессмыслица.

— Что же вы намерены делать?

Не ответив, Ларк с нервозностью продолжал:

— Очень рад, что не послушался вас с Клюссом и не поторопился с отъездом. Теперь было бы провалено всё дело.

— Ну а с «Завойко» как быть? Ведь я вам его передал?

— «Завойко» останется в моем распоряжении. На нём я думал ехать только до Хакодате. У меня есть сведения, что судно ненадежно как в смысле вооружения, так и его команды. Там много не наших людей.

— Это ваше последнее слово, товарищ?

— Да, последнее.

— Ну что ж, тогда мне остается ехать в Читу.

— Поезжайте, но помните, что вступать с вами в полемику я не нахожу нужным.

— Тогда до свидания в Чите, товарищ.

Ларк молча поклонился, раздосадованный. Якум вышел.

«Как это получилось, — думал он, шагая по Бэнду, — что Дальбюро нашей партии доверило комиссарство этому нечестному, путаному человеку? Только потому, что он сын старого революционера? Какая роковая ошибка!»

В день отъезда Якума в Читу «Шанхай Дэйли ныос» вышла с сообщением о «Ральфе Моллере»: при выходе из порта Муроран он был обстрелян прибывшей из Владивостока русской канонерской лодкой и вынужден вернуться. Там он задержан японскими властями и разгружается. Ехавшие на Камчатку большевики отправлены в Читу через Корею и Маньчжурию.

Прочитав сообщение, Ларк улыбнулся: как он проницателен! Но провал назначенной Совнаркомом экспедиции, главным виновником которого был он сам, нужно было на кого-то свалить и как-то обосновать свое необдуманное заявление Якуму об отказе самому ехать на Камчатку.

Поразмыслив, он решил, что в этом ему может посодействовать комиссар посыльного судна, юноша, которого он видел только издали. Расчет Ларка был прост: комиссар судна подтвердит при свидетелях факт неблагонадежности экипажа «Адмирала Завойко» и таким образом поможет оправдать задержку и судна, и его самого в Шанхае.

Ларк принял Павловского в роскошном номере «Асторхауза», в присутствии своего секретаря и стенографистки. Павловский, сидя в удобном кресле, нервничал и волновался. Впервые он был на докладе, шутка сказать, у комиссара Камчатской области! Но в то же время у него из головы не выходил слышанный им разговор Якума с Воловниковым: «Этот человек может отказаться от своих слов, и отвечать за всё придется вам одному».

Ларк, сидя напротив у кругленького столика, пронизывал своего гостя изучающим взглядом.

— Скажите, товарищ Павловский, кто мог бы сообщить белогвардейцам во Владивосток о выходе «Ральфа Моллера»? Ведь они его чуть не захватили, он сейчас разгружается в Муроране.

— Читал, товарищ комиссар, но я не знаю…

— Вы понимаете, что это значит? — перебил Ларк, грозно сверкнув глазами. — Сорвано снабжение целой области! Не выполнено постановление Совета Народных Комиссаров!

— Я не думаю, чтобы кто-нибудь из наших офицеров… — снова начал Павловский, но его гневно и решительно перебил Ларк:

— Не думайте, а отвечайте на мой вопрос! Есть у вас ненадежные люди?!

Такая настойчивость обескуражила Павловского, он на минуту растерялся:

— Ненадежные, конечно, есть. Я не могу ручаться за старшего офицера Нифонтова. У него в гостях бывают прежние сослуживцы, белоэмигранты…

— Кто? — нетерпеливо перебил Ларк.

— Бывший капитан первого ранга Крашенинников, например. Сейчас он редактор «Нового времени»…

— Белоэмигрантской газетки? А Нифонтов пользуется авторитетом среди офицеров вашего судна?

— Как же, товарищ комиссар? Ведь он старший офицер. Все ему подчиняются и признают его авторитет. Кроме разве штурмана, который Нифонтова не любит.

— Та-ак… А командир?

— Командир вне всяких подозрений.

— А команда? Много среди матросов коммунистов?

— Я единственный коммунист на судне, товарищ комиссар. Среди матросов есть сочувствующие. Есть и люди, относящиеся ко мне враждебно… Но их немного. Большинство за нашу партию.

— Как это вы определили, что большинство? — насмешливо улыбнулся Ларк. — В чём это выражается? В разговорах?

— Да, и в разговорах. Пока обстановка не требует от матросов ничего, кроме несения службы, соблюдения дисциплины, содержания своего заведования в порядке. Всё это делают как положено и, по-моему, охотно.

— И исполняют все приказания старшего офицера?

— А как же иначе, товарищ комиссар?

— Не было ли у вас, товарищ Павловский, случая, когда вы отдали одно приказание, а старший офицер другое?

— Такого случая не было, товарищ комиссар. Когда мы стояли в Вузунге, у меня был конфликт со старшим офицером: он отдал приказание готовить машину без согласования со мной…

— И команда исполнила его приказание?

— Исполнила, товарищ комиссар. Я тогда не разобрался в обстановке. А потом все выяснилось…

— Скажите, товарищ Павловский, вы давно в партии?

— Я уже около года кандидат, товарищ комиссар.

— Та-ак… Кто же вас назначил военным комиссаром?

Павловский смутился и покраснел:

— Мое назначение утверждено на бюро партийной организации Сибирской флотилии.

— Вот как? Утверждено на бюро? Легкомыслие какое… Послушаешь вас, так на судне идеальная команда, а из офицеров только Нифонтов не заслуживает доверия. Так, что ли?

— Нет, этого я не говорю. И у нас бывают проступки. Даже один случай поножовщины был.

— Вот видите! — повернувшись к секретарю, многозначительно и с явным удовольствием воскликнул Ларк. — Вот это мне и нужно! — И, перейдя на деловой тон, он продолжал: — Напишите мне обстоятельный рапорт, что среди команды и офицеров судна имеется немало лиц, явно враждебных Советской власти. Дисциплина не на высоте: бывали драки и поножовщина…

Поняв, для чего Ларку нужен такой рапорт, Павловский взорвался:

— Такого рапорта я не напишу, товарищ комиссар, это противоречит истинному положению дел.

— Не хотите, дело ваше! У меня на этот счет своё мнение, — багровея, вспылил Ларк, — достаточно и стенограммы нашего разговора, — кивнул он на стенографистку.

Павловский уже не мог остановиться:

— Вы даже ни разу не побывали на судне, а беретесь судить о нём. Если бы «Адмирал Завойко» сопровождал «Ральфа Моллера», всё было бы иначе. Но вы по непонятным причинам задержали судно в Шанхае!

Ларк встал:

— Это не вашего ума дело, молодой человек. Я вас больше не задерживаю! — и, не поклонившись, ушел в другую комнату.

…Павловский вышел из «Асторхауза» в подавленном настроении. Разговор с комиссаром Камчатской области открыл ему новое: оказывается, бывает, что до власти добираются люди, преследующие свои личные цели с беззастенчивостью, недостойной коммуниста.

Прежде с ним так никто не разговаривал: ни Якум, ни даже Клюсс, к которому он привык и которому верил. Не было в разговоре с Ларком откровенности и задушевности. Того, что порождает взаимное доверие, заставляет забывать обо всём мелком, личном. Он не почувствовал в Ларке единомышленника, а только начальника, который, прикрываясь напускной суровостью, старается заставить выполнить то, во что сам не верит.

«Какое высокомерие, — думал Павловский, — даже не нашел нужным до сегодняшнего дня встретиться со мною. А теперь получается, что экипажу «Адмирала Завойко», да и мне, военному комиссару, доверять нельзя. Но ведь это не так!..» И он пожалел, что рассказал о Нифонтове, откуда и потянулась вся эта цепочка недоверия…

Чувствуя себя несправедливо обиженным, он медленно шел по Бэнду. Ему мучительно хотелось с кем-нибудь поделиться бушевавшими в душе сомнениями и горечью обиды. По ошибке он сел не в тот трамвай и, только приехав к ипподрому, понял, что нужно вернуться обратно.

Очутившись наконец на корабле, он сразу, прошел в каюту командира. Клюсс был один. Усевшись на диван, Павловский ощутил острую потребность сейчас же сообщить ему о неприятном объяснении с Ларком. Клюссу он верил безоговорочно, несмотря на то что командир не состоял в партии. И он рассказал все без утайки.

Клюсс выслушал не перебивая и, помолчав, сказал:

— По-моему, белоэмигрантам не было никакой необходимости узнавать у Нифонтова о маршруте «Ральфа Моллера». Пароход слишком долго стоял на рейде, слишком долго привлекал общее внимание. Его назначение и маршрут знали многие лица, соприкасавшиеся с экспедицией. Кабель Датской телеграфной компании бесперебойно работает с Владивостоком. Какая уж тут конспирация!.. Я вас в свою очередь прошу, Бронислав Казимирович, о сегодняшнем разговоре никому не рассказывать. Кроме Александра Семеновича, разумеется, если он вернется в Шанхай… А волноваться вам нечего: никаких промахов вы не совершили. Люди нашего экипажа, конечно, имеют недостатки. Идеальных людей даже для такого маленького корабля не подберешь. Однако любое задание они выполнят. Ведь так?..

С благодарностью пожав командиру руку, Павловский ушел к себе с облегченной душой. Но в одиночестве каюты к нему вновь вернулось сознание допущенного им грубого промаха: надо было ещё до отъезда Якума создать на корабле ячейку сочувствующих, связанных партийной дисциплиной. Тогда он мог бы на неё опереться…

Вскоре после свидания с Павловским Ларк и его секретариат бесследно исчезли. «Сейчас они, наверно, в Чите, — думал Клюсс, — ничего хорошего про нас там не скажут. Трудно надеяться, что Якуму удастся быстро устроить перевод сюда денег. Более вероятно, что нас помянут недобрым словом и оставят без гроша!»

Сумма, оставленная Ларком, быстро таяла, и перед командиром во весь рост встала забота: где взять деньги для оплаты стоянки и как использовать вверенный ему корабль в дальнейшем, так как Камчатская экспедиция явно провалилась.

Желая отдалить надвигавшийся финансовый кризис, Клюсс старался поменьше платить наличными, пользуясь обычаем китайских судовых поставщиков всё отпускать в долг, чтобы закрепить свое монопольное положение. Для русских судов в Шанхае судовым поставщиком издавна был Матеус, явившийся к Клюссу через неделю после отъезда Якума.

Он снял шляпу, его тучная фигура заняла почти половину дивана. Большая голова была покрыта редкой щетиной седых волос, на безусом жирном лице застыла улыбка. «Наверно, пронюхал об отъезде Ларка и беспокоится о деньгах», — подумал Клюсс, но не угадал: Матеус не сомневался в том, что деньги он получит. Говорил он по-русски почти без акцента, но запас слов у него был невелик, и он часто прибегал к английским дополнениям.

— Капитан, вам важная новость: в Шанхае есть другой капитан вашего судна.

— Интересно… Вы с ним познакомились?

— О да! Он не хочет, чтобы я отпускал вам продукты, пока он не будет на судне.

— А когда он намерен прибыть?

— Он говорит, скоро. Очень скоро.

— Но всё-таки? Через неделю, через месяц?

— Ха-ха-ха! It's never, I think![34] У него нет денег. Он хочет сампаны в долг. Наши не дают.

Клюсс вспомнил, как однажды Якум предупредил его о возможном нападении. Бандиты должны были подъехать на сампанах. Клюсс тогда не поверил в способность белоэмигрантов осуществить абордаж на рейде среди иностранных военных судов. И действительно, ночь прошла, ничего не случилось. Однако, уезжая в Читу, Якум снова предупредил его и Павловского, что приехавший в Шанхай белый офицер Хрептович собирает шайку для вооруженного захвата «Адмирала Завойко», и просил быть бдительными и осторожными. Поэтому Клюсс заинтересовался сообщением Матеуса.

— Зачем ему сампаны?

— Приехать ночью. Связать вахтенных. Силой забрать судно.

Клюсс улыбнулся:

— А вы ему скажите, что мы его самого свяжем и отправим в полицию.

— Он говорит, что здесь есть матросы и офицеры. Они будут ему помогать.

Клюсс нахмурился:

— Кто же это?

— Одного я видел у них вчера. Сейчас он вахтенный. I think,[35] нужно быть осторожнее.

— Он просил у вас денег, этот новый капитан?

Матеус утвердительно кивнул.

— Почему вы не дали?

— Я честный купец, торгую с честными капитанами, а не с пиратами. Я боюсь потерять лицо.

— Вы правы и жалеть об этом не будете. Что ж, очень вам благодарен. Приму меры.

Крепко пожав Матеусу руку, Клюсс вместе с ним вышел на палубу. На вахте стоял рулевой Кудряшев.

После ухода Матеуса Клюсс послал за комиссаром.

— Только что мне сообщили, Бронислав Казимирович, что здешняя белогвардейская шайка, о которой говорил Александр Семенович, готовится на нас напасть. Они якобы имеют сообщников у нас на борту. Есть подозрение, что в их числе боцманмат Кудряшев.

Павловский покраснел.

— А еще кто, Александр Иванович?

Клюсс нахмурился:

— Ну это, батенька, так сразу не узнаешь. Нужно понаблюдать. Но не впадать в излишнюю подозрительность. А то можно всех начать подозревать в измене.

— Я думаю, что это сообщение нужно держать в строгом секрете.

— Золотые слова! Даже самым надежным людям об этом ни слова. Иначе кто-нибудь проболтается, и мы спугнем дичь.

— Это не дичь, Александр Иванович. Это тигр. Здесь нужны разрывные пули.

Клюсс улыбнулся:

— Главное здесь не пули. Тигра нужно перехитрить. А это возможно только при полном отказе от необдуманных поступков. Держите себя в руках. У вас есть склонность к словам и действиям, о которых вы потом жалеете. Не беспокойтесь, заговорщиков на борту немного: три-четыре человека, не больше. Важно их выявить и обезвредить.

Однажды утром слуга-китаец доложил Воробьевой, что её спрашивает молодая леди. Улыбнувшись вышедшей в вестибюль хозяйке, незнакомка сказала:

— Хочу иметь с вами конфиденциальный разговор.

Нина Антоновна пригласила соотечественницу наверх и заперла дверь на лестницу. Леди была молода, почти её ровесница. В руках она держала стек, назначение которого показалось Воробьевой загадочным.

В маленькой гостиной-кабинете незнакомка сняла плащ, без стеснения уселась в плетеное кресло и, заложив ногу на ногу, чисто мужским жестом вынула из кармана короткой юбки серебряный портсигар с золотой, увенчанной княжеской короной монограммой.

Воробьева с интересом разглядывала гостью. Одета со вкусом, но несколько небрежно, манеры гусарского корнета. Курит, взгляд уверенный, беззастенчивый, пожалуй даже наглый. Что ей надо? Кто же она?

Наконец после солидной паузы леди задала неожиданный, ошеломляющий вопрос:

— Вы часто встречаетесь с Беловеским?

Нина Антоновна растерялась и покраснела:

— Зачем вам это? Почему он вас интересует?

— У меня к нему совсем не любовный интерес. — Незнакомка рассмеялась. — В этом отношении вы можете быть совершенно спокойны.

Нина Антоновна с удивлением смотрела на странную посетительницу. Уж не невеста ли это Беловеского? А та продолжала:

— Я так и знала, что у вас роман.

Воробьева нахмурилась:

— Перестаньте смеяться! Я его очень мало знаю, между нами ничего нет…

— Не оправдывайтесь. У нас с вами сейчас будет серьезный разговор.

«Что со мной? — подумала Воробьева. — Я веду себя как гимназистка, уличенная в любовной связи. Какое она имеет право меня допрашивать?» Взяв себя в руки и стараясь казаться невозмутимой, она с улыбкой сказала:

— Я вас слушаю. Что же вам нужно?

Незнакомка стала серьезной.

— Мне нужно, чтобы в назначенный день вы увезли Беловеского из Шанхая. Куда-нибудь подальше. Например, в Ханчжоу.

— Зачем?

— Чтобы он остался жив и невредим. И в дальнейшем принадлежал только вам, — снова бесцеремонно рассмеялась она.

— Разве ему угрожает опасность?

— Да, его могут убить.

Наступила пауза. Наконец Нина Антоновна не выдержала:

— Вы это серьезно?

— Слушайте, мадам. Мы давно могли его убрать, он нам мешает. Но я же женщина… Я предпочитаю, чтобы вы забрали его с нашей дороги. Вы это можете.

— Почему вы так думаете? Да кто вы наконец?

— Кто я? Хорошо, я вам скажу. Мы с вами учились в Зеленой гимназии, но я её окончила, когда вы были в пятом классе. Я — Волконская. Теперь вспомнили?

Нина Антоновна не вспомнила. Княжна Волконская её никогда не интересовала.

— Ну и что же? Мы давно не гимназистки.

— Вот именно. Так слушайте: корабль, на котором служит ваш знакомый, на днях будет захвачен. Стрельба, кровь. Беловеский красный офицер, он не уцелеет.

Ошеломленная Воробьева молчала. Волконская закурила вторую сигарету. Лицо её преобразилось: у губ легла жесткая складка, глаза горели ненавистью.

— Не вздумайте об этом кому-нибудь рассказать. Если мы об этом узнаем, немедленно его убьем.

— Почему же именно его? Ведь есть еще и другие.

— С другими особый разговор. А с ним это невозможно.

— Ну хорошо, я постараюсь увезти его. А дальше?

— А дальше вы его устроите. Я дам вам сертификат на английском языке, немного денег… Он сможет поступить на любое судно. При вашей помощи, разумеется.

…После этой встречи с Таубе-Волконской Нина Антоновна жила как в кошмаре. Ей казалось, что в её руках, и только в её, жизнь того, для кого она теперь готова принести любую жертву.

Через несколько дней после этой встречи вернувшийся с берега Нифонтов попросил согласия командира на беседу с глазу на глаз.

— Тема очень щепетильная, — предупредил он.

— Какая же это тема, Николай Петрович? — с улыбкой спросил Клюсс, закрывая дверь в каюту.

— Я хочу поставить вопрос о доверии, Александр Иванович. У вас секреты с комиссаром, а я всё-таки старший офицер. Ваш заместитель, так сказать. Если мне не доверяют, я здесь лишний.

— Интересно, почему именно сегодня вы подняли этот вопрос?

— Вчера я был поставлен перед необходимостью решить: буду ли я дальше старшим офицером или должен уйти.

— Ну давайте, Николай Петрович, договаривайте всё. Я даю вам слово, что ваши сообщения разглашены не будут. А свободу действий, простите, должен оставить за собой.

— Разумеется, Александр Иванович. Так вот… Вчера у меня были Крашенинников и Хрептович. Сообщили, что готовят захват «Адмирала Завойко». Заверили, что вам лично никакая опасность не угрожает. И просили меня остаться у них старшим офицером.

Клюсс слушал с интересом, в глазах его играла смешинка.

— А вы?

— Я их спросил, как они думают это осуществить: силой или дипломатическим путем, через консульский корпус. Они отвечали, что иностранцы вмешиваться не хотят. Захват силой, при благожелательном нейтралитете речной полиции, а после этого всё будет юридически оформлено. У них есть приказ командующего Сибирской флотилией о назначении Хрептовича и письмо к Гроссе, подписанное главой Приамурского правительства. Я их читал. По-моему, очень веские документы.

— Что же вы сами-то намерены делать?

— Как старший офицер, Александр Иванович, я должен руководить отражением абордажной атаки. Пока я служу, это мой долг. Так им и сказал.

— Ну и что же?

— Они мне сообщили, что с ними заодно Полговской и Лукьянов, Григорьева они тоже хотят оставить, а штурмана, Панкратьева и комиссара убить. А мне предложено, чтобы не участвовать в сражении, внезапно заболеть. Полговской вызовет санитарный катер и отправит меня в госпиталь.

Клюсс стал серьезным, в глазах его мелькнул гнев, но он сейчас же овладел собой и с прежним спокойствием спросил:

— Интересно… Что же вы им ответили?

— Ответил, что подумаю. И просил сообщить, когда примерно я должен заболеть.

— Сообщили?

— Они говорят, что день нападения ещё не назначен. Взяли с меня честное слово, что я об этом никому не расскажу.

— Ежов тоже участвует в этой затее?

— Говорит, что пет.

— Как же они теперь вас считают? Своим?

— Они думают, что я соглашусь. Сигнал, что я должен заболеть, даст Полговской: «Вот, Николай Петрович, порошок от болей в желудке. Это опиум с белладонной».

Клюсс весело улыбнулся:

— А как же слово офицера?

— В обоих случаях, Александр Иванович, я должен был нарушить честное слово. Или то, которое ещё во Владивостоке дал вам, или данное вчера Хрептовичу. Лучше уж вчерашнее… Ежов тоже так считает. Он говорит, что в данном случае офицерская честь обязывает меня немедленно рассказать всё своему командиру и вместе с ним защищать корабль.

— Ну что ж, Николай Петрович, о нападении я уже знаю. Но ваше сообщение от самого Хрептовича. Неизвестно одно: когда они нападут? По-моему, они напасть не решатся. Может быть, пособираются, пофантазируют, выпьют да и разбредутся. Но хлопот они нам прибавят.

— Я боюсь за комиссара, Александр Иванович. Уж больно он горяч. Под его руководством матросы поднимут ещё стрельбу на рейде.

— Предотвратить это — наше с вами дело, батенька. Когда я на берегу, вы должны быть хозяином на корабле. А для этого пора вам с комиссаром поладить.

— Не доверяет он мне, Александр Иванович.

— Скажите, Николай Петрович, положа руку на сердце, могут ли большевики доверять всем морским офицерам?

— Я бы хотел доверия не от них, а от общепризнанного русского правительства.

— Вы отлично знаете, что такое правительство есть и вот уже три с лишним года защищает наши с вами интересы, интересы русского народа. Последовательно и упорно, Николай Петрович! Это стало понятно даже иностранцам. А здешние эмигранты-офицеры во главе с Крашенинниковым продолжают надеяться, что русский народ одумается и станет на их сторону. Ведь это просто смешно!.. Так вот. Я очень рад, что вы выбор всё же сделали.

— Какой выбор, Александр Иванович?

— Как какой? Если бы вы утаили то, что вам предложил Крашенинников, — это было бы изменой Дальневосточной республике, и комиссар в отношении недоверия к вам оказался бы прав. Теперь вам остается только вовремя сообщить о дне и часе нападения. Ведь так?

Клюсс хитро подмигнул. Нифонтов молчал.

— Я давно понял, Николай Петрович, что с большевиками нужно работать. Игнорировать их неразумно потому, что с ними народ.

— Обманутый народ, Александр Иванович.

— Это слишком примитивное объяснение. Миллионы обмануть нельзя. По-вашему, выходит, что два большевика — Якум и Павловский обманули меня, штурмана, Григорьева, Панкратьева и, по крайней мере, восемьдесят процентов нашей команды. Ведь это же несерьезно! А вот вас одного Крашенинников и Хрептович обмануть не смогли. Почему? Да чувствуете вы, если не поняли ещё, что приморской авантюре скоро конец? Пора вам пересилить в себе эти колебания. Они как раз ахиллесова пята русской интеллигенции. Отсутствие прямолинейности, стремление к какому-то несуществующему идеалу высшей справедливости. Помните, у Алексея Толстого есть такое стихотворение. Начинается оно словами: «Двух станов не боец, а только гость случайный…», а кончается так: «Пристрастной ревности друзей не в силах снесть. Я знамени врага отстаивал бы честь».

А враги такими настроениями как раз и пользуются. Кто же сейчас эти враги? Ведь в конечном счете японцы, Николай Петрович! Неужели вам до сих пор эго неясно?..

Когда Нифонтов ушел, Клюсс задумался. Да, его старший офицер к заговорщикам не примкнул. Но исполнит ли он свой долг до конца? Это пока ещё неясно, заключил Клюсс и вышел на палубу.

Задувший с приливом свежий ветерок кренил и гнал вперед многочисленные парусные джонки, лавировавшие вверх по реке. «Трудное всё-таки мое положение», — думал он.

В кают-компанию вошел вахтенный матрос:

— Товарищ штурман, вам письмо. Шампунщик с берега привез.

— Спасибо, товарищ Шейнин, — отвечал Беловеский, вскрывая надушенный конверт. На хрустящей бумаге женским аккуратным почерком выведено:

«Дорогой Михаил Иванович! Простите, что беспокою. Не думайте, что я разучилась ждать, когда Вам снова придет в голову посетить нас. Пишу по просьбе Вашего старого товарища, который сгорает от нетерпения Вас видеть. Приезжайте скорее, он у нас. Ваша Н.».

«Ну что ж, — подумал штурман, — вместо того чтобы побродить по Шанхаю, придется лицезреть какого-нибудь неудачника из недавних гардемаринов и слушать его излияния. Но идти надо. Она не стала бы меня беспокоить по пустякам».

Нифонтов не возражал против отъезда штурмана на берег после обеда.

— Только помните, в полночь вам на вахту. Сразу же объявите это вашим дамам. Чтобы они вас не задерживали и не перепоили.

— Вы же знаете, что больше четырех рюмок в обществе дам я не пью. И на вахту ни разу не опаздывал.

— Если хотите и Николай Петрович разрешит, я могу вступить вместо вас на вахту в полночь, а вы отстоите за меня утреннюю, — предложил Полговской.

— Спасибо, не нужно. Я вернусь своевременно. — И штурман ушел переодеваться.

…Увидев с балкона подходившего Беловеского, Нина Антоновна легко сбежала вниз и подала ему обе руки с приветливой и загадочной улыбкой. Она была в синем двубортном костюме, плотно её облегающем.

— Как я рада, что вы пришли, Михаил Иванович. Мы так ждали, так ждали, что не дождались и… впрочем, сами увидите.

— По вас пока не вижу, Нина Антоновна, — улыбнулся штурман.

— Ишь, чего захотел! Я все-таки жена морского офицера. А настроение у меня сегодня прекрасное! Давайте поедемте сейчас всей компанией в Ханчжоу? Погода отличная, я закажу авто.

— Сегодня уже поздно, Нина Антоновна. Это надо с утра. В полночь на вахту.

— Ничего не поздно! Ещё половина второго. В пять будем на озере. Вахта от вас не уйдет, отстоите позже.

Она увлекла его за собой и со смехом втолкнула в гостиную:

— Вот наконец перед вами отважный мореплаватель в костюме американского бизнесмена!

На диване, у круглого стола, сидел его прежний товарищ по морскому училищу мичман Добровольский. Рядом с ним Жаннетта в дорожном сером костюме, с таким же, как и у Нины Антоновны, галстуком-бабочкой и розой в петлице. На столе стояли несколько бутылок, тарелки с холодными закусками и ваза с фруктами. Добровольский попытался встать, но покачнулся и тяжело сел на прежнее место.

— Оч-чень рад наконец тебя увидеть, Миша… После долгой разлуки, живого и невредимого… Ведь мы еще в Сайгоне расстались, три года назад… А морская служба опасная… Помнишь, у нас говорили: почетная, но опасная… — Он наконец поднялся из-за стола, чуть не упав на руки штурмана, который невольно его обнял. Они расцеловались.

— Надеюсь, Юрочка, это не иудин поцелуй? — съязвил Беловеский. — Ведь мы как будто враги?

— К черту политику! Какие мы вр-раги?! И здесь эта глупая война русских с русскими! Но сегодня мы плюнем на все затеи адмиралов. Будем самими с-собой!

— А завтра?

— Завтра что-нибудь пр-ридумаем!

— Как ты попал в Шанхай? Ведь ты был в Японии?

Добровольский отвечал по-французски:

— Я должен рассказать об этом несколько позже, но не сейчас. Не сейчас! В настоящий момент, перед прекрасными женщинами, нужно пить! Не правда ли, сударыня?

Жаннетта, до этого не понимавшая ни слова, обрадованно улыбнулась и ответила, забавно надув губки:

— Я достаточно уже выпила, но Мишелю нужно налить двойную порцию за опоздание.

Протянув штурману руку для поцелуя, она, извинившись, вышла к поманившей её Нине Антоновне.

— Тогда тр-ройную! — Мичман снова перешел на русский язык и, проливая коньяк на скатерть, налил себе и штурману по полному фужеру: — Ну давай, Мишка! За почетную морскую службу! Она ведь опасная?

— Опасная, — ответил штурман, выпил коньяк одним духом и, не поморщившись, стал закусывать яблоком. — Ну ты всё-таки хоть не подробно, но объясни, что ты делаешь в Шанхае? С дипломатической миссией приехал, что ли?

— Пр-риехал тебя сменить…

— Уж не с Хрептовичем ли?

— Ты угадал…

— Конечно, угадал. Только не выйдет у вас ничего. Такие шутки, как с «Патроклом», не повторяются. Зачем ты ввязался в эту авантюру?

— Зачем? Чтобы расстаться с Владивостоком, одуревшими генералами и адмиралами. А отсюда поеду дальше… Официально участвую, а практически не намерен. Не хочу быть застреленным или заколотым в абордажной схватке. Я жить хочу! Роскошно, на полную катушку! И Нина Антоновна обещала мне помочь. А в случае необходимости — спрятать.

Из сада послышался шум подъехавшего автомобиля. «Значит, собираются взять нас на абордаж. Очень интересная новость. Не зря я сюда приехал», — подумал штурман и ответил:

— Благоразумно рассуждаешь, Юрочка. Убить можем запросто, если только своевременно не сдашься в плен.

Вошла Нина Антоновна с летним пальто на руке:

— Ну, мальчики, давайте выпьем по последней и поехали!

— Я не могу, Нина Антоновна, — запротестовал Беловеский, — в полночь мне на вахту.

— Михаил Иванович! Как вам не стыдно! Ведь вы очень хотели побывать в Ханчжоу! Не портите нам поездки, не тратьте времени на спор: ведь всё равно поедете! Если уж так хотите, приеду с вами обратно к вашей вахте, а их оставим там ждать восхода солнца в «павильоне семи звезд»!

— Даете слово?

— Даю, даю, упрямый мальчишка! Пейте — и пошли!

Жаннетта вошла первой в блиставший свежим лаком «линкольн». Добровольский сел посредине, Беловеский рядом с шофером, чтобы показывать дорогу, как сострила Нина Антоновна, устроившаяся за его спиной. Машина тронулась и покатила по асфальту. Мелькнул Бэнд, французская концессия, Наньдао, и, наконец вырвавшись из города на шоссе, «линкольн» развил скорость.

«Как жаль, что я не принял предложения Полговского», — думал штурман, ощущая на щеке вместе с упругим потоком воздуха трепещущий локон Нины Антоновны.

Был ясный и слегка прохладный день начала осени. Навстречу бежали рисовые поля, закопченные деревеньки, пропахшие бобовым маслом, грядки огородов. Мелькали рощицы тутовых деревьев, лимонов, мандаринов. Невозделанной земли видно не было. Как цветы, сверкая яркими куртками и соломенными шляпами, сотни человек копошились в зелени, убирая урожай. Вдали синели горы.

Беловескому захотелось взглянуть на удаляющееся дымное облако Шанхая, и он оглянулся назад. Добровольский, откинувшись на подушки сиденья и обняв Жаннетту, спал. Она, недовольно надув губки, смотрела в сторону.

Нина Антоновна со смехом сжала ладонями голову штурмана.

— Смотрите вперед, а то ещё потеряем дорогу, — пошутила она.

— Скажите, откуда он взялся? Чем намерен заниматься здесь? Ему, наверно, нужны деньги?

— Понятия не имею. Но денег у него сейчас достаточно. Не миллионер, конечно, но не нуждается.

— Откуда же это?

— Спросите у него. Два раза у него были какие-то коммерсанты. Француз, потом португалец. Считали деньги. По-моему — опиум.

— А от меня чего он хочет?

— Сейчас не спрашивайте. Позже, когда мы будем одни, всё расскажу. А сейчас любуйтесь природой. Смотрите, какая красивая скала. И сосны на ней каким-то чудом выросли. Непонятно, как их до сих пор не сдул тайфун.

Ханчжоу очаровал Беловеского чисто китайской прелестью, седой стариной. Тысячелетия назад он был крупнейшим торговым центром юга китайского государства, конечным пунктом прорытого лопатами через всю страну Великого канала, а теперь стал единственным в своём роде городом-спутником. Теперь это было место отдыха и развлечений шанхайских богачей, где взоры их ласкали с детства милые пейзажи одного из самых живописных уголков Чжецзяна и вместе с тем — в собственных виллах — окружал чужеземный комфорт, к которому они успели привыкнуть и без которого уже не могли обойтись.

Сначала показалась изумрудная гладь озера Сиху. С трех сторон его окружали горы, прорезанные долинами речек и поросшие уже принявшими красноватый оттенок лесами. Посреди озера, как шапка утопленного в нем великана, зеленела заросшая сливовыми деревьями гора Ку-Шан. Отражение её контуров дрожало в зеркале воды. Заросли лотоса у берегов, бесшумно скользящие лодки с золочеными резными драконами, ивы, окружившие берега пышной зеленью, — всё это создавало незабываемую картину. Беловескому вспомнилась китайская пословица: «На небе рай, на земле Ханчжоу».

Машина повернула к городу. После дымных лачуг предместий засверкали позолоченные изгибы крыш, эмаль облицовок, лакированное дерево. Над ансамблями восточной архитектуры из камня и дерева, созданными давно ушедшими в историю поколениями, как венец творчества, царила тринадцатиярусная пагода Лю-хо.

Проехав через город, автомобиль покатился по усыпанной гравием аллее вдоль озера, вдоль коттеджей и вилл. Беловеского поразило смешение стилей: готические шпили и порталы, византийские крыши, венецианские сводчатые окна, швейцарские горные хижины. Чего только тут не нагородили желания нуворишей и фантазии наемных архитекторов всех национальностей!

Наконец машина остановилась у ресторана со странным названием — «Островок железных башен».

Узкая и неопрятная Янцзе-Пу-роуд тянется между японскими текстильными фабриками, пересекает грохочущий трамваями Бродвей и упирается в реку. Здесь она обращается в зловонное ущелье между рядами трехэтажных доходных домов. Здесь живут китайские докеры, металлисты, плотники, котельщики, машинисты и прочий люд, связанный с огромным портом и его техническим обслуживанием. Тротуаров здесь нет. Там, где улица упирается в мутную ширь Ванпу, на покрытых тиной и мазутом сваях построена пристань. От неё день и ночь отходят сампаны в Путу, на другой берег. Большие пассажирские и грузовые сампаны, плашкоуты для мелких партий груза, деревянные паровые катера и прочие, главным образом гребные, плавучие средства — собственность мелких хозяев — от случая к случаю отдаются внаем рабочим, едущим на отдаленный причал. Как и везде в Шанхае, предложение здесь превышает спрос. Ровно на столько, чтобы работающие на сампанах и плашкоутах могли существовать, а хозяева получать достаточную для ведения дела прибыль.

Только что пробили полночь. Начался прилив. Ночь безлунная, пасмурная. Магазин «Труд» белоэмигранта Головачевского был давно заперт, но внутри горел свет и было шумно. Вокруг поставленного перед прилавком стола на скамейках и стульях сидела почти вся «особая боевая группа» во главе с её начальником капитаном 2 ранга Хрептовичем. Здесь были старшие лейтенанты Гедройц и Евдокимов, сотник Лисицын, корнет Рипас, жандармский вахмистр Шутиков, прапорщик Трутнев, капитан Нахабов и ещё около десятка белоэмигрантов. Стол был уставлен стаканами, полными и пустыми бутылками, завален кусками кое-как нарезанного хлеба, ломтями колбасы и вскрытыми консервными банками. Все, кроме Хрептовича, который сидел в отглаженном летнем костюме, были одеты в синие нанковые робы, много пили и ели, говорили, не стараясь слушать друг друга. Только Хрептовпч и Лисицын пили мало и молча наблюдали происходящее.

— Трутневу больше не наливайте, — строго заметил Хрептович, — он совершенно пьян. Выведите его на воздух, облейте холодной водой.

На его слова никто не обратил внимания, и скоро Трутнев, потеряв равновесие, рухнул под стол, где его стошнило. Гедройц с брезгливой гримасой подобрал ноги.

В этот момент раздался условный стук в дверь. По знаку Головачевского китаец-бой впустил в магазин новое лицо.

Это была женщина, высокая блондинка в черном плаще, синем берете, черных с красным кантом офицерских галифе и щегольских хромовых сапогах. В руке она держала стек.