Верность

Спасла его подпольная партийная организация. Через подставных лиц выкупила у контрразведки за 500 иен с условием, что после освобождения он в 48 часов покинет территорию «Приамурского правительства». После выкупа две подпольщицы-комсомолки провели его на квартиру мистера Юинга, преподавателя английского языка, купили билет на пароход, идущий в Шанхай, посоветовав искать приюта на «Адмирале Завойко». Таково было решение подпольного ревкома.

Павловский приезду Глинкова искренне обрадовался. Вот и кончилось его партийное одиночество. Теперь на корабле кроме него будет член партии, прошедший большую школу политической и подпольной работы. Глинкова он знал, несколько раз встречался с ним на совещаниях у комиссара Сибирской флотилии и теперь решил попросить у него помощи.

— Мы все очень рады вашему появлению на судне, — сказал он, протягивая Глинкову руку, — а мне необходимо поговорить с вами по целому ряду вопросов.

— Пожалуйста, товарищ Павловский, я готов, — просто ответил Глинков, поднимаясь

В каюте комиссара они пробыли до ужина. Павловский рассказал Глинкову о том, что в течение года произошло на посыльном судне.

— Основной ваш промах заключается в том, что вы до сих пор в одиночестве, — сказал Глинков. — Ещё год назад следовало создать на судне группу сочувствующих и, опираясь на неё, развернуть партийную работу среди экипажа. Но и сейчас время ещё не упущено.

— Я прошу вас, Павел Фадеевич, начать эту работу.

— Хорошо. Пусть это будет моим первым партийным поручением на судне, — согласился Глинков.

О прибытии Глинкова Нифонтов сейчас же написал командиру письмо-рапорт в госпиталь. Радовался подкреплению экипажа надежным офицером и просил зачислить его на должность судового врача вместо арестованного Полговского, которому «не предъявлено до сих, пор никакого конкретного обвинения, хотя он сидит уже десять дней».

Письмо это в запечатанном конверте он отдал Павловскому, подумав: «Как кстати приехал Глинков. Настоящий революционер, балтиец. Не чета нашему комиссару. Вот, заслуженный большевик, а прежде всего явился ко мне, к старшему офицеру».

Когда комиссар уехал, Нифонтов сказал штурману:

— Как-то странно, командир уже девять дней в госпитале и до сих пор мне ничего не пишет. Это так на него не похоже. Можно подумать, что он вывихнул не ногу, а руку. Нет, тут что-то не так.

Наконец после обеда с берега подошла шампунька с комиссаром и командиром. Приняв рапорт, Клюсс легко взбежал по трапу на верхнюю палубу. Едва поспевавший за ним Нифонтов осведомился:

— Как ваша нога, Александр Иванович?

Вопрос звучал смешно после прыткости, продемонстрированной командиром на двух трапах. Окружившие его офицеры улыбались. Клюсс подмигнул:

— Прежде всего, товарищи офицеры, прошу меня извинить. Обстановка вынудила меня почти десять дней вас дурачить. Я совершенно здоров, и никакого вывиха не было. Просто я должен был совершенно секретно съездить в Пекин.

Все весело переглянулись, только Нифонтов обиженно надул губы и отвернулся. Спускаясь вниз в свою каюту, он подумал: «Кто же на самом деле командовал кораблем? Комиссар? Штурман? Может быть, комиссар и штурман вдвоем? Кто угодно, только не я. Сидел здесь безвыездно только для представительства… Да, незавидное у меня положение!»

За ужином в кают-компании командир сказал офицерам:

— Всех вопросов, касающихся нашего корабля, пока решить не удалось. Но сделано главное: китайские власти признали, что «Адмирал Завойко» — военное посыльное судно, находящееся в распоряжении миссии. Мы получили постоянный, утвержденный Агаревым кредит в здешней конторе Центросоюза. Это избавит нас от финансовых затруднений.

— А как там смотрят на Хрептовича, Александр Иванович? — спросил Григорьев.

— Китайцы боятся сунуться в Международный сеттльмент, а белоэмигранты свили своё гнездо именно там. Но я получил указание: на китайской территории с белоэмигрантами не церемониться, на палубе нашего корабля действовать оружием, брать пленных и передавать их китайским властям, которые обещают их судить как бандитов.

— А как с арестованными? — спросил Нифонтов.

— Арестованных придется держать на корабле. Отправить их в Читу нельзя.

Заключая беседу, Клюсс сказал:

— Так вот, товарищи. Наше положение несколько упрочилось, но уйти отсюда мы не можем. Да и некуда. А стоянка в Шанхае требует выдержки, постоянной бдительности и боевой готовности.

После ужина в каюту командира пришел Нифонтов:

— Прежде чем съехать на берег, Александр Иванович, я хотел поговорить с вами о Полговском. По-моему, мы незаконно держим его под арестом.

Клюсс вопросительно улыбнулся:

— Как это незаконно? Устав предоставляет мне это право. А по-вашему, оснований для ареста нет?

Нифонтов сделал серьезное лицо.

— Ведь он практически ничего не сделал, Александр Иванович. Только разговоры, да, пожалуй, ещё хранение оружия на борту.

Клюсс тоже стал серьезным.

— Не сделал потому, что не успел сделать, а не потому, что не хотел или не мог. Как же его после этого не держать под арестом? Что же тогда, по-вашему, с ним следует сделать?

— Я бы на вашем месте списал его с корабля, как вы списали Стадницкого и Заварина.

— Они не пожелали служить Дальневосточной республике. Это ещё не преступление. А Полговской служил, стоял на вахте! И тайно содействовал нашим врагам. Пусть соотечественникам, но врагам. Неужели вы этого не понимаете?

Нифонтов покраснел:

— Понимаю, Александр Иванович. Но так ли уж важно его судить?

— Очень важно, Николай Петрович. Да и экипаж требует суда над Полговским и сурового наказания. Разве вы этого не чувствуете?

Нифонтов вспомнил своё обещание построившейся ночью команде и почувствовал, что командир прав. Помолчав, он спросил:

— Значит, вы решили привезти его для суда во Владивосток?

— Бесповоротно, Николай Петрович.

— Ведь это ему смертный приговор.

— По-человечески мне его жаль. Но не забывайте, что мы с вами не только человеки, но и офицеры Дальневосточной республики.

— Разрешите ехать на берег, Александр Иванович? Я обязан проводить в жизнь ваше решение, хотя с ним и не согласен.

— Пожалуйста, Николай Петрович. И можете отдыхать до вторника.

После ухода старшего офицера Клюсс долго сидел в глубокой задумчивости.

Ознаменовавший начало лета свирепый тайфун обрушился на юго-восточное побережье Японии, а в Приморье приглушил летний муссон. Владивосток радовался хорошей погоде. Туман и морось исчезли. Жаркие лучи стоявшего высоко солнца быстро высушили брусчатку мостовой, Весело позванивали трамваи, тарахтели пролетки, временами фыркал редкий автомобиль. В расправившем листву сквере копошились в песке нарядные дети под наблюдением нянек и скучавших на скамейках агентов уголовной полиции. Похищения детей буржуазии с требованиями выкупа за их возвращение стали источником заработка для многочисленных бандитских шаек, а отчасти и для тайной полиции: за охрану родители платили агентам особо.

Рядом со сквером высилось монументальное здание штаба Сибирской флотилии. За его толстыми стенами капитан 1 ранга Подъяпольский был подавлен и озабочен.

— Хоть сейчас вешаться, такое у меня настроение, — сказал он утром, собираясь на службу, своей квартирной хозяйке.

— Из любого положения есть выход, Алексей Александрович, — отвечала она, поправляя ему галстук, — вы всё можете. Я не хочу вам льстить, но, по-моему, вы единственная светлая голова в вашем большом бестолковом доме.

Сейчас, в кабинете, он собирался вспомнить и привести в систему всё происшедшее вчера и третьего дня. Началось с того, что его посетил крупный японский дипломат. Сообщил совершенно доверительно, что через месяц начнется эвакуация японских войск из Приморья. Это решено в Токио, сообщено в Вашингтон, и уже рассылаются секретные приказы начальникам гарнизонов. На Сахалине японские войска остаются. Десанта на Камчатку не будет.

— Мы вам помогли, — сказал Мацудайра, — теперь вы должны помочь нам.

— Как же вы мыслите эту помощь?

— Вы должны утвердиться на Камчатке. Выбить оттуда большевиков раньше, чем они выбьют вас из Приморья…

Подъяпольский понял. Вот как, значит, обернулись дела у заморской акулы. Что же, это, пожалуй, реально. У большевиков сильная армия, но флота пока нет. А пешком на Камчатку путь длинный. «Но и у нас с флотом не ахти как богато», — подумал он, собираясь продолжить разговор и выпросить пару кораблей, но Мацудайра извинился и стал прощаться.

На другой день было совещание у «воеводы» Дидерихса. Обсуждался следующий стратегический план: опираясь на Спасский укрепленный район, закрепиться к зиме в Приморье. При посредстве флота полностью овладеть Камчаткой и Охотским побережьем. С наступлением холодов перейти в общее наступление на Хабаровск, а из Аяна и Охотска — на Якутск. Воевода утвердил этот бредовый план.

Чем всё это кончится и что нужно делать ему, начальнику штаба флотилии, Подъяпольский теперь знал. Если своевременно не собрать в бухте Золотой Рог все транспортные суда, «земской рати» и её «ушкуйникам», как в насмешку стали называть белых моряков, придется плохо.

Он позвонил. Явился мичман Клитин, заменивший умершего весной от чахотки Юрочку Хомякова. На лице едва заметная наглая улыбка. На вопросительный взгляд Подъяпольского мичман доложил:

— Терентьев ожидает в приемной, господин каперанг. Прикажете просить?

Подъяпольского покоробило от такого сокращения его звания, но, решив, что Клитин неисправим, он молча кивнул.

Терентьев, управляющий конторой Добровольного флота, держался подобострастно. Он оказался хорошо информированным о задержавшихся в Китае судах. Их четыре: в Чифу «Ставрополь», в Шанхае «Эривань» и «Астрахань», в Гонконге — «Индигирка». На всех судах часть команд против возвращения во Владивосток. Шанхайскому агенту он уже дал указание поставить «Эривань» и «Астрахань» под погрузку и отправить в рейс. Хуже обстоит дело со «Ставрополем», там подавляющее большинство против возвращения сюда. Машину разобрали, мерзавцы, и части припрятали! Так что пароход можно вывести в море только на буксире. Но капитан порта в Чифу на нашей стороне.

— Хорошо, — спокойно закончил Подъяпольский, — благодарю вас за сообщение. Придется послать корабль в Чифу, он выведет «Ставрополь», а затем будет ждать у устья Янцзы выхода «Эривани» и «Астрахани». Дайте через агентов необходимые указания капитанам, но торопитесь: времени терять нельзя.

Поклонившись, Терентьев вышел.

Узнав, что «Магнит» ночью пришел с Камчатки и стоит на рейде, Подъяпольский приказал вызвать сигналом командира.

Адольф Карлович фон Дрейер вошел без доклада. Он был в черной тужурке, кремовых фланелевых брюках с манжетами и белых замшевых полуботинках. Чисто выбрит, на левой руке золотое кольцо с большим граненым сапфиром, крахмальный старомодный воротничок, жесткие манжеты с золотыми запонками. Весь облик флотского «остзейского барона» без слов убеждал, что лейтенант службой доволен, что готов со своим тщательно подобранным экипажем выполнить любое задание. С поклоном вручив начальнику штаба чисто переписанный рапорт о походе и поняв жест рукой как приглашение сесть, он устроился в кресле, вынул портсигар с золотой короной и спросил:

— Разрешите курить, Алексей Александрович?

Занятый чтением рапорта, Подъяпольский кивнул. Воцарилось молчание. Наконец, положив рапорт на стол, Подъяпольский взглянул на Дрейера. «Отличный офицер, — подумал он, — умен, хладнокровен, расчетлив, смел и упрям. Трудно найти более подходящего командира для предстоящей операции».

— Разрешите, я без вступления, Адольф Карлович. Дела наши плохи не только на Камчатке. Японцы эвакуируются. Похоже, что скоро для нас каждый пароход Добровольного флота будет значить очень много. Понимаете?

— Что же тут непонятного, Алексей Александрович? Чем же может быть полезен старый «Магнит» и его молодой командир?

Подъяпольский усмехнулся: Дрейер вовсе не молод. По возрасту должен бы быть капитаном 2 ранга, а всё ещё лейтенант. Но что сейчас значат чины, когда земля горит под ногами!

— Вы должны добыть пароходы, Адольф Карлович.

— Вот это непонятно.

— Сейчас разъясню. В китайских портах застряли пять пароходов. Вы должны вывести во Владивосток три из них: «Ставрополь», «Эривань» и «Астрахань».

— Так на них что? Капитанов и команд нет? При чем тут военный корабль?

— Команды под влиянием большевистской агитации перестали подчиняться капитанам. Вот вы и должны…

— Но они в иностранных портах, Алексей Александрович. Портовые власти обязаны привести команды в повиновение капитанам.

— Обязаны, вы говорите? При покойном государе императоре были обязаны, а теперь нас не признают за государство. Инсургентами стали считать. Надо действовать силой и хитростью…

Дрейер задумался. Не по сердцу ему такая затея. Нарушить международное право… Но побывать в заграничных портах очень заманчиво. И жалованье удваивается, и подышать вольным воздухом, и развлечься можно после Камчатки…

— Попробую, если вы объясните как.

— Начнете со «Ставрополя». Пароход стоит на якорях во внутренней гавани в Чифу. Машина разобрана. Подходите на рассвете, становитесь борт о борт, захватываете смутьянов, изолируете их. Расклепываете якорь-цепи и выходите к ближайшим островам. Англичанин — капитан порта — предупрежден. Китайцам скажет, что по его распоряжению пароход выводят на внешний рейд. Там погружайте на пароход уголь, приводите в повиновение команду, а машину в порядок. Разводите пары, и пусть себе идет сюда с военным комендантом и десятком наших матросов. Ясно?

— Это, может, удастся. А потом?

— Потом идите к Седельным островам и ждите там выхода из Шанхая «Эривани» и «Астрахани». Сигналом приказываете им следовать во Владивосток и конвоируете.

— А если с ними в море выйдет «Адмирал Завойко»?

— Не думаю. Но ведь ваш «Магнит» и быстроходнее, и лучше вооружен?.. В общем, действуйте по обстановке, сейчас трудно всё предвидеть. Помните только, что нам очень нужны пароходы.

В рубке «Магнита» при свете щелевой настольной лампочки командир и штурман склонились над картой. Вот Чифу, вот место стоянки «Ставрополя». В руках у штурмана Волчанецкого циркуль. Он только что нанес на карту маленький кружок. Это последнее определение места по маякам Кунтунг и Тоуэр.

— «Не опоздаем, Петр Петрович? — спросил командир. — Мы должны войти в гавань на рассвете.

Волчанецкий зашагал по карте циркулем:

— Нет, Адольф Карлович. Наоборот, нужно ещё сбавить ход.

Дрейер по переговорной трубе отдал приказание в машину.

Темная июльская ночь дышала испариной и запахами близкого берега. Тихо плескалась волна, отбрасываемая крадущейся канонерской лодкой. Ярко сверкали звезды, и среди них великолепный Сириус, но на востоке небо уже розовело. С темной западной стороны, закрыв горизонт прямоугольными циновочными парусами, проскользнула, как привидение, большая джонка, подмигнула с высокой кормы единственным фонарем и обдала мостик запахами прелой рыбы и бобового масла.

— Ван нали цюй?[42] — закричали с неё, и она растаяла во мгле.

Комендоры снимали чехлы с орудий и пулеметов. «Совсем как пираты идем в порт», — подумал Волчанецкий, вглядываясь в неясные контуры обозначившейся впереди гряды островов. Стоявший рядом командир словно угадал его мысли:

— Вот так же, Петр Петрович, восемь лет назад мой коллега фон Мюллер на своем «Эмдене» на рассвете входил в Пенанг. И одержал победу.[43] Внезапность, понимаете, это всё.

— Перед Мюллером, Адольф Карлович, был равноценный противник. А у нас что? Старенький пароход с упрямой командой. Незачем и чехлы с орудий снимать.

Дрейер промолчал. На мостик поднялся старший офицер Ипподимопопуло. Командир повернулся к нему:

— Через пятнадцать минут выстраивайте абордажную партию и ещё раз хорошенько проинструктируйте офицеров и матросов.

…На «Ставрополе» все спали крепким предутренним сном. На палубной вахте стоял кочегар Погорелов. Рассветало. Он только что разбудил кока готовить команде завтрак. Стоявшие кучей у берега джонки поднимали паруса и, пользуясь утренним бризом, вереницами выходили в море. Навстречу им шло какое-то выкрашенное в серый цвет паровое судно. Погорелов позвал хлопотливого кока:

— Выдь-ка сюда, Корчагин! Пароход входит в гавань. Чудной какой-то. Грузовых стрел не видно, а мачты с реями.

Вытерев руки, кок вышел на палубу.

— Никак за нами из Владивостока! Буди скорей Августа Оттовича, а я побегу по кубрикам!

Когда ревизор Шмидт, быстро одевшись, вышел на палубу, «Магнит» уже огибал мол, направляясь прямо в стоящему на якорях «Ставрополю». На гафеле белел андреевский флаг.

На палубе «Ставрополя» было уже много народу, все с тревогой смотрели на приближавшийся военный корабль.

— Живей спускайте шлюпку с левого борта! — закричал Шмидт боцману. — Выбросок и швартовых не принимать!

На палубе «Ставрополя» началась беготня. «Магнит» подошел вплотную. У планширя — вооруженные матросы, впереди офицеры с наганами. Мрачные, угрожающие лица. Рядом со старшим офицером, державшим в руке блестящий рупор, стоял командир в накрахмаленном кителе. Заметив на «Ставрополе» помощника капитана, он принял от Ипподимопопуло рупор и сердито крикнул Шмидту:

— Принимайте швартовы! Не бойтесь, вам ничего не будет!

Через голову Шмидта пролетела выброска. От неё бросились в сторону, как от ядовитой змеи. Машина «Магнита» работала задним ходом, и корма его быстро приближалась к «Ставрополю».

«Сейчас начнут прыгать», — подумал Шмидт и бросился в уже спущенную шлюпку.

— Скорее за помощью! — крикнул он сидевшим в ней.

Четыре гребца налегли на весла, и тяжелая спасательная шлюпка с несвойственной ей резвостью пошла к берегу. Оглянувшись, Шмидт увидел, как волна вооруженных винтовками матросов перекатилась через планширь и затопила палубу «Ставрополя». Раздались крики. Кто-то уже барахтался в воде у борта парохода. Гребцы засушили весла.

— Чего вы? На воду! — крикнул Шмидт. — Без нас доплывут! Полицию нужно скорее!

Когда шлюпка с разбега уткнулась в пирс, Шмидт, ежась от утреннего холода, шагая по банкам, выскочил на берег и побежал на пост портовой полиции. Дежурный полицейский офицер с интересом смотрел на происходящее, на двух человек, саженками плывших к берегу.

Наконец, сделав последнее усилие, из воды вылезли машинист Сидоренко и кочегар Литвиненко. В одних трусах, отжимая тельняшки, они подошли к Шмидту.

— Что же это такое, Август Оттович? Ихние матросы избили прикладами Князева за то, что не взял выброски и сбросил швартовый. Команду согнали в кучу. Механика не выпускают из каюты, часового поставили. А капитан наш с ними. По кубрикам полезли, по рундукам шарят. Обыск, говорят, а что искать? Грабеж это. Я хоть голышком останусь, но обратно на судно ни за что не пойду, — заявил Литвиненко.

— Неужели не найдем на них управы, Август Оттович? — добавил Сидоренко.

— Сейчас пойдем к китайскому комиссару и заявим протест, — отвечал Шмидт.

Прервав ревом мотора их разговор, к пирсу подлетел катер с «Магнита». На корме его большой андреевский флаг. На берег вышли капитан «Ставрополя» Гринберг и Ипподимопопуло в белом кителе с золотыми погонами. Их сейчас же окружила портовая полиция.

— Бусин! Бусин! Гуйлай![44] — кричали им, жестами требуя возвращения на катер. Подошел начальник полиции и разрешил Гринбергу вместе со Шмидтом идти к комиссару. А вызванный на пирс харбор мастер[45] вместе с Ипподимопопуло на катере отвалил на «Магнит».

Дрейер вышел к трапу встречать. На палубе «Магнита» была построена в шеренгу команда «Ставрополя». Кругом стояли матросы с примкнутыми штыками. Мичман Буланин, долговязый юноша с непропорционально маленькой головой, накрытой такой же миниатюрной офицерской фуражкой, делал перекличку ставропольцев. Стоявший с ним рядом старший помощник парохода что-то шептал мичману после каждой фамилии.

Поднявшись на палубу, харбор мастер сказал по-английски Дрейеру:

— Я здешний капитан порта. Вам следует, командир, немедленно отправиться к китайскому комиссару. Без его разрешения русский пароход не может покинуть порт.

Дрейер с досадой махнул рукой и ответил тоже по-английски:

— Отлично, сэр. Я буду готов через минуту. — Затем, повернувшись к старшему офицеру, приказал: — Постарайтесь расклепать якорь-цепи, чтобы немедленно после моего возвращения можно было увести пароход на буксире. Прохлопали вы эту шлюпку, Михаил Ипполитович. Так долго возились с катером! Задержали бы её, не было бы этих переговоров.

Ипподимопопуло сконфуженно молчал, а Дрейер подумал: «Я тоже виноват. Нужно было катер заранее спустить, до входа в порт».

По приглашению молодого и суетливого секретаря Дрейер, харбор мастер, Гринберг и его ревизор Шмидт вошли в светлый просторный кабинет. На стенах большие портреты Юань Ши-Кая и Сун Ят-сена.

Комиссар принял вошедших стоя. Ответив кивком головы на их поклоны, он обратился к Дрейеру:

— Для чего, командир, вы явились в Чифу с оружием, без приглашения и разрешения?

Дрейер рассматривал китайского комиссара. Чисто выбрит, волосы коротко подстрижены, одет в элегантный летний костюм. Смуглое решительное лицо, отлично говорит по-английски. И вопрос задал без всяких китайских церемоний. Что ему ответить?..

А комиссар продолжал:

— Мне говорят, что вы подошли к русскому пароходу, арестовали его экипаж и вместе с его капитаном намерены увести пароход во Владивосток. Правда это?

Дрейер молчал. Сказать «да» — значит признать, что им грубо нарушены портовые правила; обидится да ещё рассердится этот странный китайский вельможа. И не позволит увести «Ставрополь».

На помощь пришел харбор мастер:

— На пароходе бунт, сэр. Русский командир его усмиряет, заставляет экипаж повиноваться законному капитану. По-моему, не нужно вмешиваться, сэр. Это их русское дело. Пусть уводят из гавани надоевший нам пароход.

Комиссар побледнел от гнева, его черные глаза сверкнули. Вот он, англичанин, на китайской «службе».

— Вы должны знать, мистер Келли, что такое суверенитет страны, которая вам платит. Об этом мы ещё с вами поговорим, а сейчас пусть отвечает русский командир.

Дрейер наконец нашел приемлемую форму ответа:

— Меня послали, сэр, восстановить на пароходе порядок и помочь капитану выйти в море.

— Кто именно послал?

— Адмирал Старк, командующий русским флотом.

— Он во Владивостоке?

— Да, сэр.

— Там кроме вашего адмирала есть японские генералы. Очевидно, это они научили вас действовать по-японски.

— Я не понимаю вас, сэр.

— Восемнадцать лет назад там, где стоит пароход, стоял русский миноносец. Командир его попросил у нас убежища, и мы его приняли. Но через несколько дней, ночью, явились японские корабли и, угрожая оружием, увели миноносец на буксире. Экипаж его спасался от плена вплавь. Пресса, кроме английской, — обратите внимание, мистер Келли, — тогда возмущалась поведением японцев, не считавших Китай суверенным государством…[46] Так вот, я хотел бы знать, что думает русский командир о своем сегодняшнем поступке?

Дрейер смутился: эта историческая аналогия ставила его в затруднительное положение. Действительно, он действовал по-японски! Покраснев и поклонившись, он отвечал неуверенным тоном:

— Я прошу извинения, сэр, но…

Его перебил улыбающийся комиссар:

— Отлично, командир. Это первый шаг…

Но дверь неожиданно распахнулась, и, растолкав стоявших в кабинете, вбежал запыхавшийся начальник полиции. Сначала вполголоса, а затем всё громче, возбуждаясь и жестикулируя, он что-то докладывал. Комиссар слушал с каменным лицом, затем остановил полицейского, подняв руку:

— Вам придется ещё раз извиниться, командир. Ваши подчиненные не пускают на пароход нашу охрану, угрожают оружием. Даже пушки на полицейский катер навели.

«Перестарался, проклятый грек! — подумал Дрейер про своего старшего офицера. — Теперь все пропало! Китайские власти меня отсюда не выпустят!»

Комиссар как будто читал его мысли.

— Я бы мог задержать вас, командир, арестовать и разоружить ваш корабль. У нас для этого достаточно солдат и пушек. Но, я думаю, будет лучше, если вы поспешите на вашу канонерскую лодку. Освободите всех арестованных моряков парохода, оставите пароход под охраной нашей полиции и как можно скорее покинете Чифу. Если вы мне дадите слово чести, что это будет исполнено, я не буду вас задерживать.

Дрейер вытер пот. Он ожидал худшего.

— Честное слово офицера русского флота, сэр.

Комиссар чуть заметно улыбнулся, кивнул и сделал знак рукой. Секретарь широко распахнул дверь, все поспешили к выходу. Побледневший Дрейер сейчас же вскочил в колясочку рикши и помчался в порт. За ним с начальником полиции поехали капитан Гринберг и капитан порта.

Шмидт и ожидавшие на крыльце моряки пошли в порт пешком. Палило успевшее подняться июльское солнце. Навстречу по пыльной улице утопавшего в зелени города резво бежали рикши.

Шмидт спросил своих спутников:

— Кто это вам одолжил одежду? Комиссарская прислуга?

— Они, Август Оттович. И чаем нас напоили. Говорят, гуйжень[47] так велел… Что же теперь будет, Август Оттович? Командир ихний вышел, ни на кого не смотрит — и скок на рикшу.

— А что будет? Всех освободят, всё вернут и уйдут. А мы будем ждать освобождения Владивостока. Теперь уже недолго.

Встречая командира перед фронтом выстроенной на палубе «Магнита» команды, Ипподимопопуло отрапортовал:

— Господин лейтенант! На вверенном вам корабле за время вашего отсутствия происшествий не было. Канаты парохода расклепаны.

«Какой кретин! — подумал Дрейер. — Неужели не понимает, что произошло? Или делает вид, что не понимает? А ведь он прав, — заключил командир, несколько успокоившись, — я тоже должен делать вид, что все ол райт».

— Скомандуйте «Вольно» и распустите команду. Арестованных освободите, пусть убираются на своё судно. Скажите в машину, сейчас отходим.

Через полчаса «Магнит» отошел от «Ставрополя», которым завладела китайская полиция. Дрейер стоял на мостике мрачный, как грозовая туча.

— Куда теперь, Адольф Карлович? — осторожно спросил штурман с растерянным видом.

— В Дальний, — буркнул Дрейер и отвернулся.

Волчанецкий шмыгнул в штурманскую рубку. «Хоть в Дальнем на берегу побываем, — думал он. — А жаль Чифу, такой славный городок! И, говорят, всё здесь дёшево».

Петр Петрович обожал заграничные покупки. Приобретал он, главным образом, предметы женского туалета, хотя был убежденным и уже немолодым холостяком.

Ежедневно, после спуска флага, Полговского выводили на получасовую прогулку по шканцам, где в течение этого времени никто, кроме вахтенного и бдительного стража Попова, не появлялся. В одиночестве и молчании Полговской медленно прогуливался: пятнадцать шагов в корму, поворот, пятнадцать шагов в нос… Смотрел на проходившие джонки, на дым людного Наньдао, на зеленевшую, изрезанную канавками равнину правого берега. Всё здесь было китайское, подчеркнутое черневшими на фоне вечернего неба семью ярусами выгнутых крыш старинной пагоды. Прогулка продолжалась до резкого сигнала на горне: «В колонну соберись бегом! Трезвону зададим штыком! Скорей! Скорей! Скорей!» Таковы были старинные слова сигнала, по которому на корабле задраивали назначенные расписанием двери и люки. Полговского отводили в каюту, щелкал замок.

Уже около двух месяцев он сидел под арестом. На условия заключения жаловаться не мог: пищу получал наравне со всеми, ежедневно имел прогулку, еженедельно меняли белье и водили в баню. Газеты, журналы и книги из судовой библиотеки он выбирал сам. Писать во Владивосток разрешали, получал и письма от жены. Но переписка была под строгой цензурой.

В таких условиях особенно остро чувствовался разрыв с личным составом корабля, который относился к нему враждебно, кроме, пожалуй, старшего офицера.

Но раз, в теплый вечер, стена отчуждения между ним и экипажем непостижимым образом дала трещину. Услышанные им матросские песни захватили всё его существо. Он снова переживал молодость, когда вот так же на баке или на пирушке во Владивостоке пел приятным баритоном. На «Адмирале Завойко» любил лирические, хватающие за душу песни. Полговскому передавалось настроение певцов, он в эти недолгие минуты жил вместе с ними и своего отчуждения не чувствовал.

Но однажды зазвучали военные революционные песни. Их разучивали по предложению командира.

Мелодия и слова этих оглушающих, громких песен через запертую дверь рвались в каюту Полговского, заставляли настораживаться.

Раз поздно вечером, растревоженный песнями, он к тому же услышал разговор, от которого побежали по спине мурашки. За тонкой перегородкой каюты говорил страж Попов:

— Товарищ штурман, штрели дохтура. Ну што тебе штоит? Вшё равно ему конец.

— Да ты чего? С ума спятил? Не понимаешь, что говоришь? Только попробуй, тебя самого за это расстреляют.

— Меня раштреляют. А тебя нет. Щтрели, ошинь прошу. Ижмушился его шторожить. Комишар говорит, головой отвешаю. Днем и ношью не шплю…

Дальше Попов стал говорить шепотом, я Полговской ничего разобрать не мог. В голове пронеслось: его застрелят в каюте, если белые ворвутся на корабль. Они тогда освободят лишь его труп. Безумие ждать этого! Надо как можно скорее отсюда вырваться, это вопрос жизни и смерти. Ведь должны же ему помочь те, из-за которых он пострадал! И Хрептович, и баронесса, и генералы. Неужели все они не в состоянии нажать на Клюсса через консульский корпус? Могут! Надо их сейчас же известить, в каком он положении.

Полговской с лихорадочной поспешностью стал сочинять письмо. Вот оно готово, уже в запечатанном конверте, написан адрес. Но кто его сдаст на почту? Так, чтобы комиссар, чтобы никто не узнал? Кто?..

Вот только разве Митя… Он ежедневно приносит чай, обед, ужин. Убирает посуду, выметает сор, меняет белье. Но разговаривать с ним нельзя: у двери всегда стоит этот страшный усач. Кроме того, Митю нужно чем-то заинтересовать. Вот чем: у Полговского не отобрали золотые часы и обручальное кольцо. Часы он решил пока что поберечь, а кольцо предложить Мите. Но без слов, только незаметным жестом…

Полговскому повезло: по докладу штурмана старший офицер назначил вместо Попова нового вооруженного дневального — Кичина, тоже алеута. Новый страж не был столь бдительным и не стоял в дверях, пока в каюте хозяйничал Митя.

Через пять дней спрятанное в салфетке письмо вместе с обручальным кольцом покинуло каюту Полговского, а ещё через два дня Хрептович поторопился доставить его баронессе.

Несмотря на обеденный час, Таубе только что встала. Развалившись на диване в шелковом кимоно и туфлях на босу ногу, она прочла его вслух, презрительно скривив рот:

— «Господа! Я арестован. Угрожают трибуналом во Владивостоке или Чите, хотят туда отправить… Обвиняют в государственной измене. Умоляю вас принять меры к моему скорейшему освобождению законным путем. В случае попытки освободить силой меня застрелят».

Брезгливо улыбнувшись, баронесса разорвала письмо на мелкие клочки. Почтительно сидевший на краешке стула Хрептович вскочил:

— Что вы сделали, баронесса! Ведь это документ!

— Попался ваш незадачливый эскулап и паникует. До трибунала ещё очень далеко. Когда японцы уйдут, Владивосток, подобно Шанхаю, станет международным городом и никаких трибуналов там не будет. В Читу в арестантском вагоне его никто не повезет. А он струсил, конечно, всё рассказал и всех выдал… Если бы я могла — сама бы его застрелила.

На бледных, ещё не накрашенных губах баронессы появилась жесткая складка, безобразившая её красивое лицо. Хрептович возразил:

— Почему вы так думаете, баронесса? Ничего еще не известно. Выдавать не в его интересах.

Баронесса испытующе взглянула на собеседника:

— Я не наивная девчонка, капитан второго ранга, и давно научилась узнавать людей. Содержание и тон «человеческого документа» меня не удивили. Такой он и есть, ваш Полговской. Так вот, слушайте. Я знаю, чего вы от меня хотите. Денег для освобождения вашего эскулапа я не дам. На свободе он мне не нужен. А арестованный приносит некоторую пользу.

— Простите, я не понимаю, какая же тут польза?

Таубе снисходительно улыбнулась:

— Поймите, у Клюсса на корабле уже трое арестованных, один из них даже государственный преступник. Это в известной степени связывает ему руки, и на этом можно играть.

Хрептович удивленно пожал плечами:

— Позвольте, баронесса. Как можно только и я игры бессердечно оставлять в беде своего человека, который старался для общего дела, и не его вина…

— Бросьте сентиментальности, капитан второго ранга. Вот когда несколько дней назад Клюсс выходил в море для пробы машины, я думала, что он вернется без арестованных. Но, на ваше и их счастье, он тоже сентиментален. Я бы поступила иначе.

— Раньше вы такой не были. На «Патрокле» вступились за комиссара.

Таубе вздохнула и улыбнулась. Ей вспомнился тихий солнечный день, зеленеющие вершины. Аскольда, маяк на крутой скале, ласковый прибой на чистом песчаном пляже. Испуганное лицо выведенного на палубу комиссара, совсем мальчишки, которого она накануне обманула. Опьяненная легкой победой, она тогда не позволила завладевшей кораблем банде убить этого мальчишку. Комиссара «за недостаточную бдительность» отстегали линьками и свезли на берег, где его ожидала половина команды, не пожелавшая идти с белыми в Японию. Отогнав воспоминания, она ответила:

— Вы правы, раньше не была. А теперь такая. Жизнь заставляет. Великодушие к лицу, только победителям.

— Но, баронесса, всё-таки войдите в его положение. Ведь это мы вовлекли его в неприятную историю.

— За это он получал деньги и не сумел их оправдать. Ничего, кроме убытка, он нам не принес.

— Я лично попробую его освободить, баронесса. У меня есть знакомства в полиции. Но нужно немного денег.

— Попробуйте, храбрый капитан второго ранга. Но я в этом участвовать не намерена. И очень прошу вас не делать глупостей. Предупреждаю, выручать не буду.

— Что вы, баронесса! Я буду действовать через полицию.

— Плевать хотел Клюсс на вашу полицию. Он стоит в китайских водах и полицию Международного сеттльмента просто не пустит на борт… Так и быть, немного денег я дам. Ровно столько, чтобы вы и ваша полиция могли выпить для храбрости.

Она подошла к секретеру, достала книжку, выписала чек и, подавая его Хрептовичу, очаровательно улыбнулась:

— А теперь до свидания, Виталий Федорович. Мне нужно принять ванну.

Хрептович почтительно поклонился и подумал: «Какая странная. Прощаясь, всегда оставляет самое лучшее впечатление. А вообще — опасная женщина».

Он спешил на Бродвей. Там уже ожидали Гедройц, Чистяков и Евдокимов. Они составили план…

Сержант Мак-Дональд, дежуривший по управлению шанхайской речной полиции, скучал у открытого окна. Был тихий летний вечер, кончались короткие сумерки. По Бэнду катился рокочущий человеческий поток. Шли с работы грузчики, металлисты, текстильщики, проносились на рикшах стивидоры и приказчики, били в гонг разносчики пищи, нараспев предлагая свой товар. По тротуарам у солидных каменных зданий, излучавших накопленное за день тепло, шаркали подошвы одетых в щегольские костюмы европейцев и метисов. Это армия клерков, секретарей, стенографисток и администраторов всех степеней, покинув офисы, стремилась сначала в кафе и рестораны, а затем домой — отдыхать после знойного, пыльного и изнурительного дня.

От нечего делать Мак-Дональд выискивал в толпе женские фигуры, которые в сумраке вечера казались пленительными и загадочными. Резкий телефонный звонок заставил его прервать эту невинную забаву и схватить трубку.

— Алло! Речная полиция? — услышал он.

— Да сэр. Дежурный по управлению.

— Мне нужно начальника.

— Его уже нет, сэр.

— У меня важное сообщение. Как ваше имя и звание?

— Вас слушает сержант Мак-Дональд, сэр.

— Вот в чем дело, сержант. На стоящей в порту русской яхте «Адмирал Завойко» взбунтовалась команда. Арестовала и заперла в каютах офицеров. На яхте много золота и драгоценных камней. Капитан яхты на берегу, и мы его не можем найти. Необходимо немедленное вмешательство полиции.

— От кого я получил это сообщение, сэр?

— Я ревизор русской яхты Григорьев.

— Было б очень хорошо, сэр, если бы вы сами сейчас явились в управление и сделали бы ваше сообщение письменно.

— У меня нет такой возможности, сержант. Мне необходимо немедленно вернуться на яхту, так как я отвечаю за ценности, которые могут расхитить. Приезжайте и вы туда поскорее.

Говоривший поспешно повесил трубку.

Мак-Дональд был хорошо обученным и опытным полицейским. Он знал, что всякое телефонное сообщение нужно немедленно проверить. Прежде всего он позвонил на станцию и справился у дежурной телефонистки, откуда только что говорили с речной полицией. Получив номер, он по полицейской телефонной книге определил, что говорили из холла «Палас-отеля». Позвонил туда и, прервав чей-то разговор магическим словом «полиция», вызвал дежурного администратора. Но от него ему ничего не удалось узнать: по телефону в холле говорят в эти часы почти непрерывно…

Ничего не выяснив, Мак-Дональд решил ничего не предпринимать до подтверждения странного, похожего на провокацию сообщения.

Около полуночи в управление вернулся начальник, капитан Меллаус, сухощавый высокий офицер лет пятидесяти. Безукоризненная выправка человека, прослужившего двадцать лет в королевской морской пехоте, подстриженные седые усы, красное, обветренное лицо, начальнический взор ясных голубых глаз. Он был в тропическом военном шлеме, ослепительно белом кителе и таких же брюках. Этот типичный английский офицер делил белых на англичан и иностранцев, которых откровенно презирал. Китайцев считал людьми неполноценными, их трудолюбие и покорность — совершенно обязательными качествами, задачей полиции — держать их в повиновении.

Спокойно выслушав рапорт Мак-Дональда в не высказав никаких признаков удивления, начальник коротко приказал:

— Паровой катер! Вызовите этого русского волонтера Хрептовича!

После того как мотоцикл умчался за Хрептовичем, Меллаус прибавил:

— Вы тоже поедете, Мак-Дональд, и ещё один полисмен. Кто сегодня на реке в наряде? Донканен? Очень хорошо.

Через пятнадцать минут в управление вошел Хрептович. В руках у него была десятизарядная винтовка, на груди аккуратные карманчики кожаного патронташа, на широком поясе штык в ножнах и фляга. Ему очень шла форма английского tommy,[48] только возраст и округлое брюшко несколько портили впечатление.

— Хелло! Ну как ваши дела? Так поедем усмирять ваших соотечественников? Посмотрим, что это за бунт.

— Надо торопиться, сэр, — отвечал Хрептович, пожимая протянутую руку. — Там готовится самосуд над судовым врачом. Его заперли в каюте. Матросы вооружены, среди них есть опасные большевики. Вы бы взяли револьвер, сэр.

— Слишком много честя для ваших матросов. Перед начальником полиции никто не посмеет пикнуть. В Шанхае закон обязателен и для большевиков. Едем! Посмотрим, что там такое.

Сверкая огнями, полицейский катер шел вверх по реке. Под форштевнем катера ровно шипел бурун, в его чреве глухо стучала машина. В рубке китаец рулевой молча и сосредоточенно вертел штурвал. На палубе, впереди рубки, на тиковом диване сидели рядом Меллаус и Хрептович. Держа винтовку между колен, волонтер готовил начальника полиции к решительным действиям в затеянной им авантюре.

— Там у них давно заключен в каюте судовой врач, очень порядочный человек и способный медик. Боюсь, что большевики с ним расправятся. Его обязательно нужно освободить и увезти.

— Так это военный корабль или нет?

— Военный, сэр, но большевистский.

— Как же его пустили в Шанхай? Тут что-то не так. И при чем здесь врач? В чем его обвиняют?

— Так ведь там бунт. Нужно вмешательство полиции, сэр.

— Раз бунт, тогда другое дело, — ответил Меллаус и задумался.

Оба полисмена стояли у входа в рубку. Они переглянулись, Мак-Дональд пожал плечами. Откуда у этого волонтера такая информация? Уж не дурачит ли он полицию?

Катер дошел до границы вод Международного сеттльмента. Навстречу плыли по течению баржи, доверху нагруженные деревенскими продуктами. Дальше река круто поворачивала вправо.

— Так где же ваша русская яхта? Ах, у Кианг-Нанского арсенала? Так это в китайских водах!

Первой мыслью Меллауса было приказать повернуть обратно. Дальше вверх по реке действует китайская полиция. Но он колебался: поворот — удар по его авторитету. Приказав вернуться, он признает свое бессилие. А с китайскими властями он считаться не привык… Нет, надо побывать на этой странной яхте, где много золота и драгоценных камней.

Напечатанная в «Шанхайском новом времени» заметка о захвате японцами Командорских островов на «Адмирале Завойко» заинтересовала всех. День догорал. Команда уже поужинала, свободные от службы собрались на баке. В этом шумном клубе курящих и некурящих испокон веков было принято обсуждать все новости. Говорили о Командорах. Если японцы заняли острова, как же алеуты? Стреляли? Никто ничего толком не знал.

Ходулин вообще сомневался:

— Этого не может быть! Мало ли что пишут в эмигрантских газетах. Командоры открыты русскими мореплавателями, и японцам там делать нечего.

Однако такая аргументация мало кого убедила, и спор продолжался. Матросы-алеуты были в центре внимания.

— Ну как же ты теперь, Паньков? Что будешь делать? — с добродушной усмешкой на рябом лице спросил боцман.

Паньков лихо заломил фуражку:

— А мне што? Был бы шпирт да шало, а оштрова отобьем!

Взрыв веселого хохота был ему ответом. Иначе реагировал усатый гигант Попов. В его глазах блестели слезы:

— Штрельба будет, а дошку жалко. Кто его жнает, как она там?

Хохот замолк. Все сочувствовали Попову. Дочка была невестой удачливого охотника Сушкова, сопровождавшего на «Адмирале Завойко» командорскую пушнину в Петропавловск и успевшего всем понравиться.

Деловой и выдержанный Кичин подошел к вопросу совсем с другой стороны:

— Ешли оштрова штали японшкими, нужно требовать ш микадо дешать мильенов.

Опять грянул хохот: слушатели были в восторге от его наивной уверенности, что японцы заплатят. Подошел стоявший на вахте Глинков.

— Чего смеетесь? Если острова забрали, придется силой их отбивать, а это не шутки!

Подошедший комиссар успокоил:

— Все это слухи. Толком и белоэмигранты ничего не знают. Пока не будет подтверждения, нечего об этом и говорить. Наше правительство заявит протест. Вот тогда всё будет ясно.

— Стать к борту! — раздалась команда. Над притихшей рекой полились протяжные звуки русской зори. Им вторили трубы китайских горнистов со стоявших рядом крейсеров. Это был привычный ритуал спуска военного флага, но сегодня в этих рыдающих звуках была неприкрытая печаль. «Неужели Командоры для нас потеряны? — думал каждый, снимая фуражку по команде «Флаг спустить». — Японец сейчас силен».

Было уже темно, когда к кораблю с берега направилась шампунька. Штурман вернулся с берега с объемистым свертком в руках.

— Что это вы купили, Михаил Иванович? Кажется, книги?

— Ничего не покупал, Николай Петрович. Эти книги мне подарили.

— Все она?

— Все она.

— Наверно, захватывающий французский роман?

— Совсем не роман. Только что вышедшее в свет «Admiralty Manuel of Navigation».[49] —Штурман развернул сверток. — Вот, пожалуйста, посмотрите.

Нифонтов перелистал книги:

— Прекрасно издано. Какие четкие чертежи! Отличные фотографии, особенно облака… Теперь вы всех английских штурманов заткнете за пояс.

Штурман сделал вид, что не замечает иронии, и взял тон опытного педагога.

— Навигацию, Николай Петрович, по книге изучить нельзя. Хотя хорошая книга, конечно, большое подспорье. И не только английская или французская. Я предпочел бы русских авторов, Шейковского или Матусевича, например. Но в Шанхае их не купишь.

— Да и не только в Шанхае. В России сейчас вся бумага идет на политическую литературу.

— Не думаю, что вся, — улыбнулся штурман.

— Но почему на заглавных листах нет дарственной надписи?

— Она в моём сердце.

— Вот видите! А вы недавно объявили, что у вас нет сердца.

Все рассмеялись, штурман встал:

— Разрешите идти переодеться, Николай Петрович?

Нифонтов разрешил. Когда штурман снова появился в кают-компании, чтобы принять участие в чаепитии, старший офицер спросил:

— О Командорах ничего не слыхали, Михаил Иванович? Что их японцы заняли?

— Не слыхал. В сегодняшней «Шанхай Дэйли ньюс» ничего об этом нет. Наоборот, сообщается о заявлении японского дипломата в Вашингтоне, что Япония в этом году выведет свои войска с нашей территории. Оставит их лишь на Сахалине, до «урегулирования николаевского инцидента». О Командорах, наверно, утка. Уж кто-кто, а американцы бы об этом первые узнали…

— У Григорьева заболела жена, и я отпустил его на берег до завтра. Вам придется отстоять за него «собаку», а я хорошенько высплюсь.

— Побойтесь бога, Николай Петрович! — вмешался старший механик. — Ведь так можно и царствие небесное проспать. От обеда до ужина вы все время спали.

Нифонтов сложил губы трубочкой:

— Вы ошибаетесь, я не спал, а читал.

— И при этом храпели так, что в коридоре было слышно.

— Это у меня такая привычка, Петр Лукич: когда я читаю, обязательно храплю.

Штурман и механик засмеялись.

В полночь, сменив Глинкова, Беловеский вступил на вахту. На темном небе застыли свинцовые тучи. В просветах ярко сияли звезды. Дул слабый теплый ветерок. Вдали за Шанхаем полыхали зарницы. На мгновение небо освещалось дрожащими голубоватыми вспышками, резко обрисовывался зазубренный контур горизонта, черепичные крыши строений, мачты и трубы крейсеров, цилиндрические резервуары «Стандарт ойл» у поворота реки.

Гроза бушевала где-то далеко над просторами Янцзы, и грома слышно не было.

Коротая вахту, штурман прохаживался со шканцев на бак и обратно, разглядывал силуэты барж и сампанов, проносившихся по темному коридору никогда не засыпавшей реки.

Вот пробили склянки.

— Фу!.. Фу!.. Фу!.. — раздалось на стоявших рядом крейсерах, как только замер звон рынд. Это по порядку номеров перекликались китайские часовые и вахтенные, давая знать, что они не спят и бдительно несут службу. «Неплохой обычай», — подумал штурман, вспоминая, что в старину в русской армии часовые тоже перекликались по ночам возгласами «слушай!».

На палубу вышел Глинков. Штурман подошел:

— Чего не спите, Павел Фадеевич?

— Нервы. Тюрьма из головы не выходит. Переживут ли оставшиеся там товарищи этот кошмар?

— Чего это вы? Не узнаю балтийского подводника.

— Вы вот никогда в тюрьме не сидели.

— Представьте, сидел. Не в тюрьме, правда, а на гауптвахте, но в ожидании расстрела…

— Не знал. Вы об этом никогда не рассказывали.

— Разве всё расскажешь!.. Веронал принимали?

— Я, Михаил Иванович, в лекарства не верю. Они или безвредны, или медленно действующий яд. Помните, кажется, Лев Толстой пишет: «Несмотря на то, что его лечили самые дорогие доктора и пичкали самыми дорогими лекарствами, его здоровый организм взял верх и он выздоровел». За дословность цитаты не ручаюсь, но смысл как будто такой.

— Помню, доктор, как будто именно так… Только что же вы не верите в свою профессию? Лев Толстой другое дело, но вам это не к лицу.

— Товарищ вахтенный начальник! К нам паровой катер! — закричали с мостика.

Беловеский поспешил к борту.

— Как будто действительно к нам… Таможенный или полицейский… Павел Фадеевич, я их встречу, а вы дайте авральный звонок и распорядитесь, чтобы на палубу выходили без шума. Вахтенный! Доложите старшему офицеру: подходит катер.

И штурман спустился по трапу на кормовой срез.

Опрятный катер с освещенной надписью: «Police», обогнув корабль, развернулся против течения и, сбавив ход, подошел к правому трапу. Раздался звонок, и его машина заработала задним ходом. Не ожидая остановки, на площадку трапа выпрыгнул высокий человек в белом форменном костюме. Трое других, один из них был с винтовкой, стояли на баке катера и тоже готовились прыгнуть на трап. Поданный с катера конец принят не был: по знаку штурмана вахтенный матрос выбросил его в воду. Коротким рывком Беловеский выхватил из кобуры кольт.

— Стойте! Ни шагу дальше! — скомандовал он по-английски.

Часовой у флага угрожающе щелкнул затвором и выставил штык.

— Как вы смеете! — закричал прибывший. — Я начальник муниципальной речной полиции! Именем закона приказываю вам убрать оружие! Видите, я безоружен. Мне нужен капитан.

— Очень хорошо, сэр, — спокойно отвечал штурман, держа в руке пистолет, — но вы выпрыгнули ночью на военный корабль, а я офицер на вахте. Законы у нас свои. Поэтому не откажите исполнить мое приказание: всем вашим помощникам оставаться на катере, а вас прошу в кают-компанию.

Начальник полиции медлил. Помолчав, штурман добавил:

— Если это вас не устраивает, сэр, мы вас посадим обратно на ваш катер и оттолкнем его от борта.

Английское хладнокровие помогло Меллаусу перенести дерзость этого улыбавшегося мальчишки, продолжавшего держать дулом вниз большой вороненый автоматический пистолет. Он ответил спокойно, но с металлом в голосе:

— Не смейте грубить, лейтенант. Я капитан Меллаус, начальник речной полиции, и с вами не намерен разговаривать. Позовите вашего капитана.

Штурман продолжал улыбаться:

— Наш командир, сэр, у трапа не ведет переговоров. Прошу вас за мной.

«Похоже, это действительно военный корабль, — подумал Меллаус, — надо или уезжать, или подчиниться», — и приказал старшине катера держаться у борта.

Беловеский вложил кольт в кобуру, часовой у флага четко взял винтовку к ноге. Вслед за штурманом Меллаус прошел в кают-компанию. Там уже ждал заспанный Нифонтов в помятом белом кителе.

— Вы капитан? — поторопился Меллаус.

— Я старший офицер. Командир сегодня ночует на берегу. Кто вы и что вам угодно? — Нифонтов с трудом подбирал английские слова.

— Я начальник речной полиции. Мне сообщили, что у вас на судне взбунтовалась команда, что офицеры арестованы, что у вас много золота и драгоценностей, которые матросы собираются разделить.

Нифонтов удивленно поднял брови:

— Кто же вам это сообщил?

— Ревизор вашего судна Григорьев.

— Лично? — На лице Нифонтова — испуг и удивление.

— Нет, по телефону.

Старший офицер покраснел от гнева.

— Объясните этому полицейскому, Михаил Иванович… Я не нахожу слов… Что звонок по телефону недостаточное основание для ночных визитов на военные корабли, где речной полиции вообще делать нечего.

Штурман перевел. Меллаус оглядел всех:

— Где у вас судовой врач?

— Вы больны? — спросил Нифонтов с наигранной тревогой, встал, открыл дверь в коридор и крикнул: — Попросите в кают-компанию доктора!

Через минуту вошел Глинков.

— Вот, Павел Фадеевич, — обратился к нему старший офицер, кивнув на Меллауса, — начальнику полиции нужна медицинская помощь. Михаил Иванович, спросите, что у него болит?

Штурман перевел, Меллаус с интересом смотрел на Глинкова:

— Вы судовой врач?

— Да, я. Что у вас болит?

— Нет, — отвечал Меллаус, — я совершенно здоров. Значит, вы не арестованы, как мне говорили?

Глинков не понял фразы, штурман перевел. Тогда он изумленно покачал головой и повернулся к старшему офицеру:

— Ему, Николай Петрович, наверно, нужен психиатр, а я профан в этой области. Пусть его отвезут в госпиталь.

Начальник полиции и без перевода понял, что сказал судовой врач. Он пришел в ярость, глаза его метали молнии, но традиционная английская выдержка одержала верх.

— Прошу извинить мой визит. Прикажите проводить меня на катер.

Нифонтов встал, холодно поклонился и вышел из кают-компании.

— Прошу за мной, сэр! — сказал штурман, направляясь на палубу.

…Резкий звонок разбудил Павловского. Тревога!.. Накануне он вернулся поздно, привез с собой купленный для него Клюссом кольт.

Вскочив, он надел брюки и китель, освободил новый пистолет от аккуратной магазинной упаковки, сунул его вместе с кобурой за пазуху и бросился наверх. У среднего люка он столкнулся с Глинковым.

— Что случилось? Белые?

— Нет, речная полиция. Нужно, чтоб матросы не напугали полицейского. Ты побудь на палубе, а я пойду распоряжусь.

Павловский подошел к борту и стал над трапом. Действительно, полицейский катер. На палубе два полисмена с револьверами в черной кобуре и какой-то английский солдат с винтовкой. Лицо его при свете люстры показалось знакомым. И вдруг Павловского осенило: да ведь это Хрептович! С винтовкой и патронташем! А внизу, в каюте, наверно, вся банда наготове!

Он вытащил из кобуры кольт. Хрептович, взглянув вверх, узнал комиссара, увидел в его руках пистолет, встретился с его ненавидящими глазами. «Еще пристрелит меня здесь», — подумал он и исчез в каютном люке катера. Оба полицейских с улыбкой посмотрели ему вслед.

Вскоре на палубу вышел штурман, пропустил вперед высокого пожилого человека в белой полицейской форме, довел его до трапа, и катер отвалил. Когда его огни удалились, прозвучал отбой. Павловский спустился в кают-компанию.

Там уже сидели Нифонтов, механики и Глинков.

Хлопотали вестовые: старший офицер распорядился подать чай и дополнительный, «ночной» завтрак команде и офицерам.

— Зачем приезжала полиция, Николай Петрович? — спросил комиссар.

— По-моему, Бронислав Казимирович, они хотели освободить Полговского. Полицейский говорит, будто Григорьев по телефону сообщил, что на корабле бунт.

— А разве он на берегу? Ведь он должен стоять на вахте?

— Я его отпустил на берег. У него заболела жена. Но я не думаю, чтобы он мог позвонить в полицию. Как вы считаете?

— Это нужно проверить.

— Проверка произойдет сама собой, — вмешался Глинков, — если Григорьев завтра явится на корабль, значит, он не звонил. Я лично в честности Якова Евграфовича совершенно уверен.

— По-моему, обстановка тревожная, и нужно сейчас же вызвать с берега командира, — предложил комиссар.

— Сейчас три часа ночи, Бронислав Казимирович, — отвечал старший офицер, — но если вы настаиваете, можно послать туда штурмана. Он, конечно, доберется, хотя бы пешком: напрямик через Наньдао не так уж далеко. Только небезопасно сейчас это.

— Не так уж и опасно. Я бы сам пошел, но на корабле быть обязан: мало ли что ещё здесь может случиться!

— Хорошо, Бронислав Казимирович. Раз вы настаиваете, сейчас мы штурмана сменим, а на вахту вступлю я сам.

Съехав на берег и погрузившись в темноту безлунной ночи, штурман решил идти через китайский город, а не кратчайшей дорогой на французскую концессию. Прямая как стрела, эта дорога резала поля и огороды, шла мимо деревенек, жавшихся к глинобитной стене Наньдао, и по ночам была пустынна. «На ней, наверное, засады, — подумал он, — запросто в темноте подстрелят, а труп спрячут». Подтверждая его опасения, где-то вдали, похоже на этой дороге, как телега по булыжной мостовой, протарахтела длинная очередь. «Гочкис», — констатировал марку пулемета Беловеский и пошел через арсенал.

Обойдя сухой док и стоявшую в нем американскую канонерскую лодку «Хелена», с похожей на папиросу высокой желтой трубой, он повстречался с двумя возвращавшимися на неё матросами.

— Hallo, boys![50] — окликнул их штурман. — Как там китайские солдаты? Не стреляют ещё?

— Пока нет, сэр. Но нас спешили, рикш прогнали. От городских ворот топаем. Забрали бы черти в ад всех этих вояк с их храбрыми генералами! Теперь накажут нас за опоздание. — И матросы скрылись во мраке.

Вот наконец и ворота из арсенала в город. Они не освещены и заперты. В них смотрят два пулемета на смешных треногах, похожих на гигантских водяных пауков. Кругом толпа солдат. Сидят прямо на мостовой, за спиной неуклюжие ранцы, на коленях винтовки. Тихо разговаривают, пахнет луком и скверным табаком.

Штурман решительно направился к проходу через караулку. Щегольской костюм, американская фетровая шляпа и суровый взгляд произвели должное впечатление: пожилой унтер-офицер молча распахнул дверь а посторонился. Пройдя через караулку с её удушливыми запахами, Беловеский зашагал по давно не метенной булыжной мостовой.

Наньдао, казалось, вымер. На пустынную, не освещенную улицу, как глаза мертвецов, выпучились темные прямоугольники окон. Что там внутри? Есть ли люди? Не слышно даже детского плача. Только шаги гулко отдавались в ущелье между рядами четырехэтажных доходных домов. Ветер нес навстречу волны бумажного мусора и едкие запахи отбросов.

Но скоро он убедился, что спряталось и притаилось только население. Через несколько кварталов в переулках толпились солдаты, сверкали штыки, из подворотен торчали стволы пулеметов. На перекрестках рядом с полицейскими стояли пехотные офицеры с примкнутыми к деревянным кобурам-прикладам длинноствольными маузерами. При свете поднятого солдатом бумажного фонаря они подозрительно разглядывали шагавшего через город чужеземца и тихо переговаривались.

— Мэй-гуй,[51] — услышал штурман за своей спиной, но счел благоразумным идти не оборачиваясь. «Меня принимают за американца. Что ж, это безопаснее».

В кармане брюк он сжимал рукоятку тяжелого кольта. Прошел ещё несколько кварталов. Вот и круглая площадь перед Южным вокзалом. Но не видно обычной здесь толпы рикш. Вместо них — солдаты. Ровными рядами составлены в козлы ружья, нелепо торчат щиты и стволы двух снятых с передков полевых орудий. Тут его задержали. Несколько полицейских жестами направили его к группе китайских офицеров, окруживших легковой автомобиль. На заднем сиденье развалились американские морские пехотинцы, один из них, судя по нашивкам, сержант. Китайцы жестами и криками требовали, чтобы пассажиры вышли из авто, а они кричали шоферу, чтобы он ехал дальше. Но китаец шофер прекрасно понимал, чем кончится его попытка исполнить желание пассажиров.

Сержант, увидев подошедшего европейца, медленно встал и обратился к штурману по-английски:

— Чего они хотят от нас, сэр? Почему задержали?

— Вы с «Хелены», ребята? — спросил штурман.

— Совершенно верно, сэр. Мы были в наряде «эм пи».[52] Потом зашли к девочкам. Поужинали и поехали на корабль. Скажите этим вооруженным дикарям, чтобы нас пропустили.

Китайцы с интересом слушали этот разговор и, не поняв ни одного слова, тем не менее поняли смысл.

— Бусин! Бусин![53] — воскликнули они, дополняя свои возгласы взмахами рук по направлению к арсеналу. Штурман понял.

— Вам придется идти пешком, ребята, — сказал он американцам, — машину они дальше не пропустят, пешеходов пропускают беспрепятственно. Не теряйте времени, а то ещё у них начнется междоусобица и засвистят пули. Тогда будет труднее добираться.

Сержант, и два его товарища нерешительно вышли из машины, штурман сейчас же спокойно и неторопливо уселся на их место.

— Mister, money, money, please![54] — испуганно закричал шофер.

— Я заплачу, — успокоил его штурман.

— А вы в город, сэр? — спросил сержант, бросая шоферу горсть серебра.

— В американское консульство, — отвечал штурман, — нужно принять меры для защиты соотечественников, если эти дикари устроят свалку. Наверное, и вы потребуетесь, ребята.

— Только бы добраться на корабль, сэр. Тогда мы им покажем. Ну, пойдем, ребята. Счастливого пути, сэр. Простите, как вас зовут, на всякий случай?

— Джим Таннер, — назвал штурман первое пришедшее на ум имя и тронул офера за плечо: — Поворачивай обратно!

Морские пехотинцы зашагали к арсеналу, вызывающе насвистывая популярную песенку «Джимми, берись за свое ружье». Китайские офицеры, солдаты и полицейские расступились, пропуская машину в обратный путь на французскую концессию.

У запертых северных ворот Наньдао пришлось остановиться. Подошел полицейский в черном сатиновом мундире, фуражке с белым околышем и с винтовкой на ремне.

— Шуи цзай нали?[55] — обратился он к шоферу.

— Мэй-гуй! — с улыбкой отвечал Беловеский. Полицейский засмеялся и крикнул, чтобы открыли ворота. Машина выехала на французскую концессию.

Было уже светло, когда штурман позвонил в квартиру Клюсса на авеню Жоффр. Командир быстро оделся и, умываясь, слушал доклад штурмана о событиях минувшей ночи.

— Это хорошо, что вы задержали такси. Сейчас, Михаил Иванович, по стакану кофе — и поедем.

— Лучше бы на катере, Александр Иванович. Через Наньдао нас не пропустят.

— А мы и не поедем через Наньдао.

Командир избрал ту самую прямую дорогу, от которой ночью отказался штурман.

— Если там и были засады, то при дневном свете китайцы не посмеют в нас стрелять, — сказал он.

С широкой, благоухавшей садами авеню Жоффр свернули на просыпавшуюся рю д'Обсерватуар. У границы концессии шофер резко затормозил: асфальтированную ленту дороги пересекало сооруженное ночью проволочное заграждение, в вишневом саду безжалостно вырыты ячейки для четырех пулеметов, заборы повалены, кусты срезаны. На клумбах и грядках какого-то буржуа валялись в утренней истоме французские матросы. Кругом разбросаны их бескозырки со смешными ярко-красными помпонами, лопаты, кирки, составлены в козлы ружья.

Молоденький лейтенант, миловидный, как девушка, услышав свой родной язык и узнав, что едет командир русской канонерки, вежливо откозырял и приказал убрать рогатки, преграждавшие путь. Поехали дальше. Лучи солнца, вставшего из-за закопченных крыш китайского города, сверкали в капельках росы придорожных трав, в воздухе носились запахи болот и удобрений. На мокром асфальте за машиной оставался четкий след.

— Сегодня мы здесь первые, — заметил штурман.

— Кто же ещё, батенька, кроме русских и китайцев, поедет в такую рань, — усмехнулся командир.

На дороге не было китайских солдат, но слева, за деревенькой, штурман заметил совсем не замаскированную позицию полевой батареи. Промелькнул пустынный учебный плац, аллея тополей — и наконец машина у пристани.

На реке сыро и прохладно. Белеет стройный корпус «Адмирала Завойко», меняющееся течение медленно разворачивает серые утюги китайских крейсеров. Всё спокойно. Плывут, как ни в чем не бывало, джонки с их темно-коричневыми циновочными парусами, снуют шампуньки. Выше чернеют неуклюжие корпуса русских пароходов. Над их низкими трубами нет и признаков дыма: давно они стоят без угля и без пара в котлах, копя в жилых помещениях сырость и плесень.

Улыбающийся перевозчик Сэм, ловко действуя единственным веслом, подвел к сходне чисто вымытую шампуньку. Ему очень хотелось спросить, почему русский «большой капитан» приехал так рано. Но пережившие не одно тысячелетие правила китайской вежливости такого вопроса не допускали.

Нифонтов в присутствии комиссара доложил командиру о ночном визите начальника речной полиции. Клюсс задумался, затем спросил:

— Как Григорьев узнал, что у него заболела жена? Кто-нибудь приезжал с этим известием?

— К ней заходила моя жена, Александр Иванович. Нашла её очень больной. Елена Федоровна написала мужу записку, а Анна Ивановна послала нашего боя сюда.

— Когда Григорьев уехал?

— После ужина, сразу же как получил записку. В городе тогда ещё было спокойно. К подъему флага он должен вернуться.

— Ну что ж, подождем его самого, прежде чем делать какие-либо заключения, — сказал командир. — Пойдемте-ка пока завтракать. Дома я не успел и голоден как волк.

Григорьев вернулся с берега, немного опоздав к подъему флага. Нифонтов сейчас же пришел с ним в каюту командира, где уже сидел комиссар.

— Здравствуйте, Яков Евграфович! Ну как здоровье вашей супруги? — отвечал Клюсс на поклон ревизора.

Григорьев доложил, что его жена сейчас почти здорова. Вчера, заподозрив приступ аппендицита, он вызвал доктора.

— Русского?

— Фортунатова, Александр Иванович.

— И что же?

— Он сказал, что никаких признаков аппендицита нет, прописал грелку и лекарство.

— По телефону вы никуда не звонили, Яков Евграфович? — спросил комиссар.

— Звонил. Доктору Фортунатову.

— Откуда?

— Из аптеки на рю де Консуля.

— А больше никуда не звонили?

— Больше никуда. Да и некому мне здесь звонить.

— А в полицию не звонили?

— Зачем, Бронислав Казимирович? — простодушно спросил Григорьев.

— Тут вот в чём дело, Яков Евграфович, — вмешался командир, — ночью на корабль приезжал начальник речной полиции и заявил, что ревизор Григорьев с русской яхты «Адмирал Завойко» позвонил ему по телефону, сообщил, что на корабле бунт, и просил вмешаться.

От обиды и гнева Григорьев покраснел:

— Это провокация, Александр Иванович. Не мог я…

— Успокойтесь, Яков Евграфович. Нет никаких сомнений, что это провокация врага. Интересно только, как они узнали, что вы, вместо того чтобы вступить на вахту, оказались на берегу у больной жены?

— Ума не приложу, Александр Иванович. Я ни с кем не встречался, был только дома. Да вот ещё в аптеку ходил…

Григорьев говорил срывающимся голосом, явно никак не мог успокоиться, поэтому Клюсс дружески прервал его:

— Никто вас ни в чём не подозревает, Яков Евграфович. Можете быть свободны.

Когда офицеры ушли, Клюсс обратился к комиссару:

— Давайте спокойно разберемся в происшедшем. Что произошло сегодня ночью? Нападение? Нет. Была попытка освободить Полговского. Причем при помощи муниципальной речной полиции.

— Но, Александр Иванович! Я лично видел на полицейском катере Хрептовича, переодетого в форму английского солдата. С винтовкой и патронами! Конечно, там были и ещё белогвардейцы, но они не показывались.

— Не так давно Хрептович вступил в шанхайский волонтерский корпус — вот что значит эта форма. Если он был на катере, то не как главное действующее лицо, а лишь в качестве проводника и переводчика,

— А кто главное лицо?

— Как кто? Начальник речной полиции. Но здесь не его епархия, да и корабль военный. Поэтому он действовал очень нерешительно. А наш вахтенный начальник, наоборот, действовал решительно и разумно. Только не вздумайте его хвалить.

— Почему?

— Неужели вы не знаете Беловеского? К счастью, всё хорошо кончилось. А если бы произошла стычка? Был бы международный скандал. Нас бы интернировали и могли даже судить. Все усилия сохранить в Шанхае военный корабль Дальневосточной республики пропали бы даром из-за какого-то арестованного фельдшера.

— Но у нас же договоренность с китайскими властями!

— Мы и перешли сюда, имея в виду эту договоренность. Если бы мы стояли на прежнем месте, в водах Международного сеттльмента, позиция Меллауса была бы гораздо тверже и неизвестно, что бы ещё получилось. Но должен вас разочаровать: сейчас к Шанхаю тянется лапа «мукденскбго тигра». Хо Фенг-лин ведь давнишний вассал Чжан Цзо-лина. Чтобы отрубить эту лапу, нанкинцы и хотят занять Наньдао, прогнать или убить Хо Фенг-лина. Это и вызвало вчерашний переполох. А Чжан Цзо-лин — ставленник японцев. Его вассалы, дай им полную власть, нас защищать не станут.

— Что же, по-вашему, следовало делать, если бы полиция ворвалась на корабль? Выдать им Полговского?

— Ни в коем случае! После такого прецедента нас бы перестали считать военным кораблем. Нужно было арестовать на борту весь полицейский наряд, применив, если бы потребовалось, физическую силу. А утром передать арестованных китайским властям. Это был бы конец карьеры Меллауса, а для китайцев весьма приятный и полезный для будущего урок.

— А если бы они стали стрелять?

— В это, знаете, я не верю. Угрожать оружием, может быть, и стали бы, но, так же нерешительно, как тот китайский пехотинец, которого разоружил Ходулин. Их так же легко было бы разоружить, если действовать решительно. Вот это и надо внушить всем!

— А как же с Григорьевым и Нифонтовым?

— Наши офицеры, да и матросы, Бронислав Казимирович, ездят на берег. У Нифонтова, Григорьева и у меня в Шанхае жены и дети. У других — знакомые. Берег через жен и знакомых неизбежно влияет на их настроения, а иногда и на действия.

— Этого не должно быть.

— Не должно быть, но это всегда было, есть и будет. Вот смотрите, приходит знакомый: «Николай Петрович дома?» — «Нет, он сегодня не будет, он на корабле». Значит, Клюсс сегодня ночует дома, заключает знакомый… Прибегает знакомая: «Ах, какой ужас! В городе будет резня! Бедняжка, вы одна в китайском квартале! Кто вас и ребенка защитит от этих варваров? Вызовите мужа, напишите ему, что вы заболели. Пусть за него кто-нибудь из холостяков постоит на вахте». Сидит знакомая и ждет, пока не придет муж. А раз приехал, можно от его имени и по телефону позвонить. Видите, как это просто?

На лице командира хитроватая улыбка. Комиссар тоже улыбнулся:

— Значит, вы уверены, что не Григорьев звонил. Кто же тогда?

— Не всё ли равно кто? Ясно только, что не Григорьев. Человек он скромный и очень честный. Как можно такому офицеру не верить?.. Одно плохо — нерешительный очень.

— А Нифонтов?

— А Нифонтов, Бронислав Казимирович, прошлой ночью вел себя, как и подобает старшему офицеру в отсутствие командира. Достоинства своего не уронил и никаких оплошностей не сделал.

— Напрасно он Григорьева на берег отпустил. И со мной это не нашел нужным согласовать.

— Может быть. Но в результате на вахте оказался штурман — хороший вахтенный начальник. Григорьев, вследствие недостаточного знания английского языка, мог бы и растеряться, и инициатива перешла бы к часовому у флага. Кто тогда стоял? Губанов? Этот запросто мог выстрелить. А там и пошло…

— Пожалуй, вы правы, — согласился комиссар.

— Ну а теперь я должен ехать к харбор мастеру и заявить решительный протест по поводу действий его речной полиции, — сказал командир.

Харбор мастер Шанхайского порта немедленно принял Клюсса. Это был седой благообразный англичанин лет шестидесяти с красным, обветренным лицом и ухватками старого капитана-парусника. Его давно интересовал русский корабль — белая паровая яхта, прибывшая с Камчатки и отказавшаяся идти во Владивосток. Говорят, прошлой ночью на ней был бунт. Интересно, как справился со своей командой русский командир? Ещё год назад, при первой встрече, он показался смелым и решительным. Вот такие прежде плавали здесь на русских военных парусниках.

В те далекие времена бунтовщиков вешали на реях. Теперь другие порядки. Их лишь сажают в тюрьмы. Корабли обзавелись высокими дымовыми трубами, обросли броней, с их мачт исчезли паруса, а с палуб Iron men of wooden ships.[56]

Русский командир вошел в полной форме, молча поклонился и, звякнув саблей, сел в предложенное ему кресло. На лице — сдержанный гнев.

— Насколько мне известно, сэр, — начал он без обычных приветствий, — речная полиция находится в вашем подчинении?

— В моём.

— Не откажите тогда объяснить, чем вызвано ночное вторжение на вверенный мне корабль начальника речной полиции Меллауса? Разве он не знает, что «Адмирал Завойко» военный корабль, на котором в любых случаях обходятся без полиции. Кроме того, я стою в китайских водах, вне зоны его деятельности. Чем же вызваны такие смелые действия полицейских чинов?

— Я ещё не имею донесения капитана Меллауса, сэр, но слыхал, у вас был бунт…

— А я, сэр, слышал другое: что у вас взбунтовалась речная полиция.

Оба обменялись сдержанными улыбками. Это сломало лёд и как-то сразу создало дружескую атмосферу.

— Похоже, что кто-то надул нас обоих, — отвечал харбор мастер.

— В этом я не сомневаюсь, сэр. И даже скажу вам, кто надул. Это исключенный с русской службы командер Хрептович, сейчас капрал волонтерского корпуса.

— Я его не знаю. Впрочем, вспоминаю, сэр. Это он полгода назад пытался взять на абордаж ваш корабль на Шанхайском рейде? Он не сумасшедший, сэр?

— К сожалению, не только он, сэр. Начальник речной полиции сделал свой ночной визит, имея его в свите.

— И он был у вас на борту?

— На корабль его не пустили, но на полицейском катере он был.

Харбор мастер удивленно поднял брови и отвел взгляд на модель любимого корабля «Летящее облако», на котором он обошел все моря и океаны. Корабля давно не существует, но искусно сделанная в Гонконге модель напоминала ему о молодости, о днях, полных отваги, риска, побед над стихией.

«Русский командир прав, — подумал старый моряк, — речную полицию пора приструнить и вытравить из неё повадки королевской морской пехоты». Взглянув на Клюсса, он заключил:

— Я разберу этот прискорбный инцидент, сэр, и воздам должное моим подчиненным. А вас прошу принять мои искренние извинения.

Клюсс встал и, поклонившись, надел фуражку:

— Со своей стороны считаю долгом предупредить вас, сэр, об отданном мною распоряжении: если муниципальные полицейские ещё раз самовольно взойдут на борт вверенного мне корабля, они будут арестованы и переданы китайским властям.

Харбор мастер молча поклонился, подумав: «Русский медведь всё-таки не удержался и на прощание показал когти». Когда дверь за командиром «Адмирала Завойко» закрылась, он подошел к окну. У таможенной пристани покачивался моторный катер под русским военным флагом. Приняв на борт командира, катер отвалил. Баковый матрос, положив отпорный крюк, поставил на носу флагшток с длинным вымпелом, чтобы все знали, что на катере командир корабля. Глядя вслед удалявшейся шлюпке, харбор мастер подумал: «Вряд ли у этого офицера могла взбунтоваться команда. На большевика он тоже непохож. Загадочные люди эти русские».

Через неделю Глинков сказал комиссару:

— Думаю, Бронислав Казимирович, что уже можно провести организационное собрание партийной группы. По-моему, в первую очередь следует привлечь товарищей Шейнина, Дойникова, Дутикова и машиниста Губанова. Ребята все положительные, достаточно серьезные. С каждым из них я говорил отдельно и убедился, что по своим взглядам это преданные Советской власти люди. Все они написали заявления на твоё имя. Полагающихся по Уставу рекомендаций у них, конечно, нет, но одну каждый из них от меня получит.

Павловский остался доволен проведенной Глинковым подготовкой и предложенным составом партгруппы. Это были те самые люди, на которых рассчитывал и он. Было жаль, что среди них нет боцмана и котельного механика Панкратьева. И он спросил:

— А почему боцман и Панкратьев остались в стороне?

— Боцман говорит, что считает себя не готовым для вступления в партию. Не знает ни Программы, ни Устава. Знает только, что вождем партии большевиков является Владимир Ильич Ленин, что за ним идут рабочие и крестьяне, что он против капиталистов и помещиков… Просит разрешить ему посещать наши собрания.

— А ты как думаешь?

— Я лично убежден, что партийные собрания должны быть открытыми, если нет веских оснований их засекречивать.

— Но тут налицо такое основание. К тому же постоянно действующее. Ведь мы в непосредственном капиталистическом окружении. У наших бортов стоит империализм с его законами, нравами и вооруженной силой.

— Ну и что же? — не сдавался Глинков.

— Да то, что коммунистические партии, если они здесь существовали бы, были вынуждены прятаться в подполье и соблюдать строгую конспирацию.

Глинков задумался и наконец спросил:

— Значит, ты считаешь, что наша партгруппа должна быть организована так же, как и на дореволюционном русском корабле?

— Не совсем, но примерно так. То есть конспиративно.

— А зачем это нужно?

— Ты в тюрьме сидел? Значит, знаешь зачем. Вот когда уйдем отсюда, тогда другое дело. Но и тогда совсем без конспирации нельзя. Вот и полезно приучить будущих большевиков к конспирации.

— Сдаюсь, — сказал Глинков, — ты прав.

Он был удивлен и, пожалуй, обрадован. Первый раз в споре с ним Павловский твердо настоял на своей, как он теперь понял, правильной точке зрения. «Теперь я чувствую в нём комиссара», — с удовлетворением подумал он.

— Ну а офицеры? — спросил Павловский.

— Из командного состава я хотел привлечь в группу Панкратьева. Бывший матрос, участник революционных событий в Сибирской флотилии. Но он ответил мне почти то же самое, что и боцман. Говорит, грамоты не хватает. Есть у нас ещё бывший матрос и участник революционного движения — штурман. Но с ним я не говорил до твоего решения.

Комиссар несколько смутился:

— Я имел с ним разговор. Он не хочет вступать в партию. Отрицает необходимость партийной дисциплины в той форме, как мы её понимаем. Хочет по любому вопросу иметь своё собственное мнение. Признает только формальную военную дисциплину и офицерскую честь.

— Да, он такой. К нему особый подход нужен.

— А командир? Клюсс показал себя преданным Советской власти и справедливым человеком. Ты с ним говорил?

— Небольшой разговор имел. Создание партгруппы, или, как я ему назвал, группы сочувствующих, он одобрил. Но когда я спросил, думает ли он сам вступить в эту группу, он сказал, что Программу партии большевиков знает лишь понаслышке. Считает, что нужно сначала её хорошенько изучить, почитать партийную литературу. Вот, говорит, вернемся во Владивосток, тогда уж окончательно и решу этот вопрос…

Организационное собрание партгруппы провели в тот же день, после ужина, в каюте комиссара.

— В тесноте, да не в обиде, — заметил Павловский, рассаживая вошедших, — здесь мы можем поговорить без посторонних.

Действительно, было тесно и душно, но этого никто не замечал. Все были серьезны и сосредоточенны. Секретарем выбрали матроса Дойникова, рядом стал Глинков, взявший на себя роль председателя. Все остальные сели на диван.

— Так вот, товарищи, — начал Глинков, — сегодня мы собрались для того, чтобы организовать на корабле коммунистическую ячейку: один член партии, один кандидат и четверо сочувствующих. Конечно, если бы у нас было побольше коммунистов, мы бы просто избрали наших сочувствующих товарищей кандидатами в члены партии. А теперь придется ждать возвращения во Владивосток. Но это дела не меняет. С сегодняшнего вечера мы будем смотреть на наших сочувствующих как на большевиков и требовать с них больше, чем с беспартийных. Потому что большевик — это пример для всех и во всём…

Он сделал паузу и затем продолжал:

— Каковы задачи нашей партячейки? Первая и главнейшая Задача — сберечь корабль для Советской власти, привести его в родной порт под красным флагом. Эта задача требует неусыпной бдительности, постоянной готовности с оружием в руках отразить любое нападение контрреволюционеров. Но каждый из нас должен помнить, что контрреволюция может действовать не только оружием, но и недобрым словом. Мы не раз уже слышали на судне различные суждения, враждебные Советской власти. Всем подобным разговорам коммунисты должны давать немедленный решительный отпор. Никакого спуска вражеским болтунам!..

Из этой задачи вытекают и все остальные. Прежде всего надо широко разъяснять экипажу положение в Советской России и те задачи, которые ставит сейчас перед нами Коммунистическая партия и её вождь товарищ Ленин. Необходимо добиться, чтобы каждый на судне не только знал, но и глубоко верил в правоту Советской власти, что это его власть, которую он должен защищать до последней капли крови. А для этого необходимо самим быть политически грамотными. У комиссара есть очень нужная нам книжка — «Азбука коммунизма». Эту книжку мы должны изучить от корки до корки. Политическую учебу будем проводить раз в неделю.

— Одной «Азбуки коммунизма» мало, — вступил в беседу Павловский. — Я просил командира организовать с командой общеобразовательные занятия. Учителями будут офицеры. Штурман, например, берется читать алгебру и геометрию. Все члены нашей партячейки должны сами прилежно учиться и товарищам помогать. Но, кроме того, и это главное, все должны понять и всегда помнить: каждый коммунист должен крепко хранить партийную тайну и даже под пытками не выдавать её врагу. Такой тайной у нас на корабле, до возвращения его во Владивосток, является состав нашей партячейки и даже само её существование. Все, что говорится на собраниях, все постановления. Словом, вся её деятельность. Поэтому в протоколах партсобраний не должно быть ни одной фамилии. Всем присваиваются номера: Шейнину — помер первый, Дутикову — номер второй, мне — номер третий, Дойникову — номер четвертый, Глинкову — номер пятый, Губанову — номер шестой. А теперь пусть каждый скажет, что он думает, на что следует обратить внимание, что ему непонятно… Прошу вас, номер четвертый.

— Все ли в ячейке пользуются одинаковыми правами? — спросил Дойников.

— Какие права вы имеете в виду?

— Ну, говорить. Доказывать своё мнение. Если, например, не согласен.

— Все могут высказываться и спорить, доказывать свою правоту, — разъяснил Глинков, — но когда большинством голосов решение принято, все обязаны ему подчиниться и проводить его в жизнь.

— А если кто и тогда не согласен?

— Это уже нарушение дисциплины, товарищи, и за это на виновных накладываются взыскания: выговор, строгий выговор, исключение из партии, наконец. Это самое тяжелое наказание для коммуниста. И об этом каждый должен знать… Но сейчас главное — наша общая линия здесь, в Шанхае. Об этом я коротко хочу сказать, но так, чтобы все поняли. Ведь мы здесь в тесном капиталистическом окружении…

Все улыбнулись, но Глинков серьезно продолжал:

— Всякое тут может случиться, и многое уже случилось. Что нам нужно прежде всего? Конспирация, сплоченность, взаимное доверие. Командному составу и беспартийным матросам все мы должны доверять, но не слепо: доверять и проверять. Если возникнут какие-либо подозрения, нужно немедленно сообщать комиссару, выяснять, в чём дело, но дисциплины не нарушать. В свою очередь командир, комиссар и все офицеры должны быть уверены в каждом матросе, знать, что он не подведет…

Собрание затянулось до отбоя. Расходились с таким чувством, будто у каждого прибавилось сил. Партийная ячейка начала жить и работать. «Вскоре каждый на судне почувствует это», — подумал Павловский, ложась отдыхать.

Целую неделю Хрептович переживал ночную неудачу. На обратном пути по реке Меллаус ему сказал:

— Я вам поверил, как офицеру. А вы обманом поставили меня в непристойное положение. Уронили престиж полиции. Это вам так не пройдет.

Угроза Меллауса напугала Хрептовича. «Выгонят еще из волонтерского корпуса, — думал он, — тогда легко и место потерять». Менеджер шанхайского отделения «Бритиш стил кэмпани» принял его старшим клерком с условием, что он немедленно запишется волонтером в его роту «Си».

Но менеджер по-прежнему был с ним на короткой ноге, и опасения несколько улеглись. Хрептович решил навестить Гедройца. Рассказал о неудавшейся попытке освободить Полговского, о том, как комиссар «прицелился в него из пистолета». Дымя дешевой сигарой, Гедройц возразил:

— Не всё еще потеряно, Виталий Федорович, не нужно сдаваться. Как это может быть? Держат большевики под арестом ни в чем не повинного человека, а полиция не желает вмешиваться. Нужно поставить этот вопрос перед консульским корпусом.

— Допустим, но к кому обратиться? Начальник полиции считает меня обманщиком. Не хочет даже разговаривать, прямо выгнал. Был я и в консульстве. Чистяков жалеет Полговского, но говорит, что Гроссе бессилен. Сам висит на волоске. Уйдут японцы, займут Владивосток большевики. Тогда и здесь появится советский представитель.

— Вы думаете, уйдут? А армия Приамурского правительства? Ведь это отборные, испытанные войска. И Спасский укрепленный район так сразу не прорвут. Ещё бои будут. До последнего человека наши будут драться, а Владивостока не отдадут. Да и союзники вмешаются, вот увидите… А представитель… Могу вас обрадовать, он уже здесь.

— Да что вы говорите? Кто же это?

— Фамилия его Элледер. Пока он большевистский агент Добровольного флота. Но подождите, будет и консулом. Как только китайцы большевиков признают.

— Это не так-то скоро будет. Ещё поживем. А об Элледере я уже слышал. Его не признают капитаны стоящих здесь судов.

— Вот и надо торопиться, пока не признали, — отозвался Гедройц, указывая вошедшему с подносом бою на накрытый скатертью стол.

Появились колбаса, ветчина, балык, рыбные консервы, паштет, несколько бутылок харбинской водки. Хрептович смотрел с удивлением на все это великолепие.

— Ведь вы же не пьете, князь! Вам нельзя. Зачем же такая батарея? Я не могу столько выпить. А, догадываюсь! Вы ждете гостей?

— Сейчас, Виталий Федорович, должны зайти капитаны русских пароходов. Они против большевиков, и, если придут, не обманут, мы с вами их уговорим помочь Полговскому. Они там рядом с «Адмиралом Завойко» стоят.

— Это баронесса денег дала?

— Нет, что вы! Я у неё доверием не пользуюсь. «Этому болтуну, — говорит, — ни гроша не следует давать. Он и так выманил все деньги у храброго капитана второго ранга». Вот какого она мнения о нашей дружбе, Виталий Федорович! Денег дал Чистяков. Обещал устроить паспорт Полговскому и приютить его у себя на первое время, как только удастся его освободить… А-а-а! Менеджер оф «Истерн Энджиниринг кэмпани»! Каким молодцом! Да вы на десять лет помолодели, полковник! Вот что значит подышать дымом отечества! Когда приехали? Вчера? Рассказывайте, что там хорошего во Владивостоке. Как там наши моряки? Адмирал, Подъяпольский?

Нахабов неторопливо, с подчеркнутой солидностью, сел в потертое плюшевое кресло, налил себе водки, выпил, понюхал корку хлеба и, не закусывая, стал раскуривать сигару.

— Хорошего мало, — пробасил он, — всё и все продают. На этом, правда, можно делать коммерцию, но со слезами.

— А вам это удалось?

— Как вам сказать? Купил всё, что мог, на что хватило денег. Вернулся без гроша. Весь мой капитал в обороте, и если этот оборот затянется, «Истерн Энджиниринг кэмпани» вылетит в трубу.

— Не вылетит, потому что лететь некому. Машинистку вы не рассчитаете, она вам нужна не только для машинописи. А китайские кузнецы и без вашей компании завалены заказами. А как все-таки дела во Владивостоке? Крепкая ли там власть? Поддерживает её население?

— Когда я приехал, там, видите, была такая обстановка: глава правительства объявил о роспуске Народного собрания, а Народное собрание — о низложении этого самого главы. Меркулова то есть.

— Вот это здорово! Ну и что же? Ведь это на руку большевикам!

— До большевиков не дошло пока. Народное собрание поддержали каппелевцы, третий корпус. Генералу Вербицкому, ярому стороннику Меркулова, пришлось уйти в отставку и уехать в Харбин. Командир корпуса, генерал Молчанов, потребовал ареста Меркулова и военной диктатуры. Солдаты и офицеры готовы в огонь и в воду за своим командиром. Все учреждения сразу же оцепили.

— Ну и как? Арестовали?

— Нет, помешали японцы. Это, знаете, «рыцари». Своих интересов никогда не уступят. Они пригрозили разоружить молчановский корпус, и каппелевцы притихли.

— А флот?

— Флот без колебаний поддерживал главу правительства. Моряки всегда на высоте.

— Я вижу, там было нечто вроде семнадцатого года в миниатюре. Чем же это всё кончилось?

— Появился военный министр, он же премьер, он же главнокомандующий. Знаете, такая седая борода, расчесанная на два клина. Старик, но орлиный взгляд. Настоящий царский генерал. Мало их уже осталось.

— Не понимаю, кто же это?

— Свиты его величества генерал-лейтенант Дидерихс. Он приказал поддерживать главу правительства, распорядился о роспуске Народного собрания и объявил о созыве земского собора, который и должен решать вопрос о власти. И что вы думаете? Все! Все без исключения ему подчинились. Народное собрание тихонечко разошлось. Вот что значит царский генерал! Православный генерал, как в старой солдатской песне поется!

— Да, могло быть и хуже… Ну а японцы как? Уйдут из Приморья? А-а-а! Вот и наши капитаны! Милости просим, господа! Ждем вас с нетерпением. Присаживайтесь сразу к столу. По морскому обычаю. Прежде всего нужно опрокинуть рюмочку, тогда и беседа пойдет веселее, и дела успешнее…

Гедройц так суетился, что Нахабову и Хрептовичу стало противно. И чего это он рассыпается перед этими штафирками! Подумаешь, мореходы! Однако они промолчали и налегли на водку. После второй рюмки капитан «Эривани» Гляссер приступил к делу:

— Мы только что с Оскаром Генриховичем были у харбор мастера и выполнили ваше поручение, Станислав Цезаревич.

— Ах, Лев Львович! Оскар Генрихович! Мы вам так благодарны, так благодарны! — заторопился Гедройц. — Ведь это такой тихий, скромный человек, талантливый врач. Многие в Шанхае обязаны ему исцелением. Ему непременно нужно помочь. Так харбор мастер обещал вмешаться и его освободить?

— В том-то и дело, что не обещал и вообще не хочет вмешиваться. Говорит, что такие вопросы в его компетенцию не входят. Советовал обратиться к китайским военным властям.

— Как жаль! Как жаль! К китайским военным властям! Это совершенно бесполезно, господа. Аресты и расстрелы у них самое заурядное явление, и их этим не заинтересуешь.

— Станислав Цезаревич прав, господа, — вмешался Нахабов. — Я хорошо знаю китайских военных. Какой же это начальник, скажут они, если он ни может арестовать и отлупить палками подчиненного. Они этим делом заниматься не станут, да и с Клюссом у них контакт после памятного инцидента с часовым. Нет, к ним обращаться бесполезно. Я бы рекомендовал поднять на ноги прессу, русскую и иностранную. Общественное мнение, знаете, может заставить даже большевиков…

— Именно, именно через газеты… Но есть ещё способ, — наморщил лоб Гедройц, — вот если бы оба капитана с частью своих команд явились на «Адмирал Завойко», ведь вы рядом стоите, и потребовали бы освобождения невинно арестованного… Люди труда, так сказать, кочегары, машинисты, матросы. Я думаю, тогда бы Александр Иванович его освободил. Ведь зачем ему, в сущности, Полговской? Павловский хочет на его крови сделать карьеру: вот какой я комиссар! Разоблачил и задержал шпиона!

Гляссер и Совик, капитан «Астрахани», переглянулись. Затем заговорил Совик, с эстонским акцентом, вертя в руках массивный серебряный портсигар:

— Это невозможно, господа. Мы даже у себя не можем навести должный порядок и, как требует контора, уйти во Владивосток. На наших пароходах тоже завелись большевики. Тут вы нам сначала должны помочь: прислать нам моряков, которые будут слушать только капитана. А пока у нас такой разброд, что не приходится и говорить о каких-либо организованных выступлениях. По-моему, в вопросе освобождения Полговского самое реальное — пресса.

Гедройц вытер салфеткой лоб.

— Пресса, вы говорите? Что ж, попробуем здесь, в Шанхае. В Харбин напишем, во Владивосток. Но что это даст? Газетам нужна сенсация. Какой-нибудь громкий инцидент со стрельбой и кровью. Вот тогда бы писаки застрочили! Да и то их хватит на два, от силы три номера, а там новая сенсация на бесполезную для нас тему. События нужны, господа, создавать их надо. А мы… Да что говорить!

— Совершенно ясно, что с захватом «Адмирала Завойко» ничего не получилось, — пробасил Нахабов, — и в будущем не получится. Ведь так, Виталий Федорович?

Хрептович молчал, занятый своими ногтями.

— Так вот, господа, я думаю, что теперь нужно стремиться не к захвату, а к интернированию большевистского корабля. Это кратчайший путь и к освобождению Полговского.

— Вряд ли китайцы по нашей просьбе, Петр Саввич, захотят интернировать русский корабль, — поднял глаза Хрептович. — Для этого нужен какой-то повод.

— Повод обязательно будет. Но чтобы за ним последовало интернирование, надо действовать заранее через Харбин и Мукден.

Все с интересом смотрели на Нахабова.

— Почему, Петр Саввич, через Мукден, а не через Пекин? — спросил Хрептович, оставив в покое свои ногти.

— Потому, Виталий Федорович, что скоро Мукден будет в Пекине. Ха, ха, ха! — раскатился бас Нахабова. Он потянулся к графину и, налив всем рюмки, провозгласил: — Выпьем, господа, за некоронованного императора Маньчжурии, за «великого хунхуза». За восходящую звезду на политическом горизонте Китая, которая, бог даст, поможет нам!

Четвертые сутки канонерская лодка «Магнит» отстаивалась в проливчике между двумя островками. Ждали радиограммы о выходе из Шанхая «Эривани» и «Астрахани». Июльская жара, хотя и смягченная морем, давала себя знать. Горизонт исчезал во мгле, влага оседала на всем, одежда и обувь покрывались зеленой плесенью. А радио молчало.

Команда изнывала от жары и безделья. Офицеры с утра до вечера играли под кормовым тентом в «козла» и в трик-трак. Ночи были попрохладнее, мелькали зарницы. На рейд возвращалось много рыболовецких джонок, мимо проплывали их тусклые фонари. Не давали спать запахи улова и перекличка рыбаков. Утром обильная роса сгоняла вниз расположившихся на палубе.

Первые два дня купались в очень теплой мутноватой воде. Но после того как совсем близко от резвившихся матросов показался похожий на кривой меч плавник акулы, командир запретил это. Особенно огорчен был старший офицер Ипподимопопуло, непревзойденный пловец и ныряльщик. Его мечтой сделался бой с акулой. Для этого он приспособил себе на грудь огромный, острый как бритва кавказский кинжал. Но командир был мрачен и непреклонен.

«Хочет после Дальнего подтянуть команду и офицеров», — подумал мичман и в свою очередь стал придирчивым к подчиненным. Следуя принципу старого дисциплинарного устава «не оставлять проступков и упущений без взысканий», Ипподимопопуло стал наказывать за малейшие нарушения: например, за появление на палубе от подъема до спуска флага без фуражки или без белого чехла на ней.

Корабль покачивался на мертвой зыби. У каюты кондукторов переминался с ноги на ногу матрос-часовой в белом костюме и бескозырке. В каюте, совершенно голый, обливался потом кондуктор Гавин, арестованный командиром на десять суток «за пьянство и буйство в Дальнем», как было объявлено в приказе. Но все знали, что причина ареста гораздо глубже.

В 1916 году Гавин, бывший тогда младшим баталером,[57] и молодой лейтенант фон Дрейер прибыли во Владивосток в составе команды гвардейского экипажа для укомплектования выкупленного у японцев крейсера «Сойя», получившего георгиевский флаг и прежнее гордое имя — «Варяг». Дрейер хорошо помнил радостный день 27 марта. В бухте Золотой Рог снова стояли казавшиеся грозными броненосцы «Чесма», «Пересвет» и славный крейсер «Варяг». На них были спущены японские и торжественно подняты андреевские флаги. Прогремел орудийный салют с транспорта «Монгугай», все стоявшие на рейде суда расцветились флагами.

Но вечером с Дрейером случилось невероятное. Офицеры Сибирской флотилии устроили гвардейцам в ресторане «Золотой Рог» ужин, гвоздем которого был краб под соусом провансаль, блюдо, приведшее в восторг балтийцев и потребовавшее обильных возлияний.

Краб, говорили хозяева, любит жить на большой глубине, и смирновская водка сделала своё дело: сильно захмелевшего лейтенанта увезли в какой-то притон. Что там было, он совершенно не помнит. На другой день Дрейера нашел в номере гостиницы комендантский адъютант, кем-то вызванный по телефону. Он предложил ему одеться и ехать с ним. Но напрасно поручик терпеливо ждал его в коридоре. Исполнить это требование лейтенант не мог: не было ни одежды, ни денег…

Скандальный случай получил огласку, над ним много смеялись, называли имя авантюристки. Но для Дрейера это приключение едва не завершилось трагедией. Когда командир «Варяга» фон Денн объявил лейтенанту фон Дрейеру, что ему придется оставить крейсер, лейтенант решил застрелиться. Наган он считал надежнее браунинга, подаренного ему отцом при окончании морского корпуса. Но надежный наган дал осечку. «Значит, не судьба», — подумал Дрейер и перевелся в Сибирскую флотилию. С этого дня он не расставался с наганом.

Через несколько дней баталер Гавин был также списан с крейсера в морской госпиталь вследствие какой-то болезни.

Потом судьба свела их снова на «Магните» в Дальнем.

И вот в Дальнем этот самый Гавин, теперь кондуктор, полуофицер, позволил себе в нетрезвом виде так ответить ему, командиру корабля:

— Что вы меня укоряете, господин лейтенант? Что ж такого, что опоздал! Сам дошел до трапа! Одежда, деньги и часы при мне! Не так, как некоторые!

После этого наглого намека у выдержанного и хладнокровного Дрейера возникло желание застрелить на месте Гавина.

Но револьвер был в каюте, а задержка в таких случаях неуместна. И Гавин вместо пули получил десять суток ареста.

Медленно ползло время, корабль покачивался в ущелье между скалистыми островками. Сменялись вахтенные и часовые, матросы и офицеры бродили по раскаленной солнцем палубе, лениво пикировались. Иногда на палубе появлялась долговязая фигура ревизора Буланина, наблюдавшего, как артельщик покупает с подошедшего сампана свежую рыбу для камбуза. Но скоро минтай приелся, и ему стали предпочитать консервы «щи с мясом и кашею».

Два раза на небольшой быстроходной джонке с нарисованными на её скулах глазами — символ бдительности кормчего — приезжал торговец вразвоз.

Но ассортимент его товаров был беден, рассчитан на китайских рыбаков и их жен.

Покупали всё больше безделушки: бронзовые статуэтки Будды, деревянные расчески с затейливой резьбой, фарфоровые чашки и вазочки с лазурными орнаментами.

Большим успехом сначала пользовались ножи для разделки рыбы, но вскоре интерес к ним пропал: лезвия их были мягкими и быстро тупились.

Каждую ночь, в часы, установленные для связи с подходившими к Шанхаю судами, радист «Магнита» вызывал Цикавейскую радиостанцию и после многих попыток получал неизменный ответ: «Для вас ничего не имею».

Эти настойчивые вызовы, с неоднократным повторением международных позывных «Магнита», услышал в рубке «Адмирала Завойко» бдительно стороживший эфир Дутиков и доложил командиру, что «Магнит» где-то близко.

В одну из ночей, когда, несмотря на штиль, небо покрылось быстро бегущими серыми облаками, а в проливчик стала вкатываться с юга крупная мертвая зыбь, радио сообщило о приближении очередного тропического циклона. Штурман Волчанецкий стал уговаривать командира уйти с «тайфунного перекрестка». В подтверждение его опасений мощное приливное течение поставило канонерскую лодку лагом к зыби. Дрейер решил всё же не уходить, а сняться с якоря и спрятаться за островками.

Прогревали машину, на баке гремели якорь-цепи, на палубе началась предпоходная суета.

— Комендоры к канату! — хрипло прорычал боцман.

— По местам стоять, с якоря сниматься! — перебил его далеко разнесшийся по ночному рейду голос Ипподимопопуло.

Все с радостью разбежались по местам: конец нудной стоянке!

В этот момент на мостик принесли радиограмму, Дрейер прочел: «Эдик и Аня выехать не могут не пускает Василий Степанович точка Хозяин ждет вас домой — Князь».

«Лопнула затея Подъяпольского, Клюсс расторопнее и умнее, — подумал лейтенант. — Ну ничего, хоть в заграничных портах побывали. Вот только теперь бы в центр тайфуна не угодить».

— Стал якорь! — закричали с бака.

— Право на борт, — скомандовал Дрейер и дал машине полный ход. — Прокладывайте курс в Циндао, Петр Петрович! Я думаю, успеем туда заскочить, — сказал он штурману, весело улыбаясь. И через минуту ни к кому не обращаясь, добавил: — Как гора с плеч!

С крыла мостика старший офицер распоряжался крепить всё по-штормовому, офицеры бегом бросались исполнять его приказания.

Матросы суетились на освещенной палубе: основывали штормовые леера.

Китайский политический горизонт со всех сторон был обложен мрачными тучами. Временами гремели пушки и лилась кровь. Весной, как и предполагал Клюсс, произошло генеральное сражение. Сначала решительно наступавшим фынтянцам удалось прорвать центр противника. Началось преследование в беспорядке отступавших толп чжилийских солдат. Но на старинном мосту Лукоуд-зяо их встретил сам главнокомандующий, генерал У Пей-фу, и лично рубил головы своих струсивших командиров. В забрызганном кровью мундире, с кривым мечом в руке, он был страшен, заставил толпы подбегавших солдат повернуть на врага и лично повел их в атаку. Навстречу фынтянцам шла сама смерть. В их рядах началась паника, охватившая даже лучшие маньчжурские дивизии. Чжан Цзо-лин был далеко и не поспел к месту сражения. Вскоре всё было кончено: оставив на обезлюдевших позициях всю свою артиллерию и бросая оружие, фынтянцы всесокрушающим потоком быстро откатились за Великую стену. Победители не решились на преследование, опасаясь японских гарнизонов на линии Южно-Маньчжурской железной дороги.

Пекин и весь Центральный Китай остались в руках У Пей-фу. В Маньчжурии по-прежнему прочно сидел Чжан Цзо-лин, расстреливал попавших в опалу, переформировывал свои дивизии и детально готовился к реваншу. Поражение фынтянцев эхом отозвалось в далеком Кантоне: там было свергнуто правительство Сун Ят-сена. Он и его ближайшие соратники вынуждены были перебраться в Шанхай, в самый крупный пролетарский центр Китая.

В результате этих событий летом 1922 года в Китае создались три политических центра:

проамериканский — в Пекине, распространявший свое влияние на Ханькоу и Кантон, с генералом У Пей-фу во главе;

прояпонский — в Мукдене, объединивший всех крайних реакционеров под неограниченной властью «великого хунхуза» — Чжан Цзо-лина;

демократический антибританский — в Шанхае, неофициально руководимый Суя Ят-сеном, согласившимся на противоестественный союз с Чжан Цзо-лином для борьбы с пекинской диктатурой У Пей-фу. Здесь, в огромном торговом и промышленном центре, на фоне быстрого роста активности рабочего класса, сложилась весьма запутанная и неустойчивая обстановка, за кулисами которой стояли могущественные империалистические державы.

Всё это Клюсс знал и учитывал, когда ему доложили, что ночью стоявшие на Кианг-Нанском рейде русские пароходы приняли уголь и стали разводить пары. На «Астрахани» побывал Григорьев, и ему сказали, что по распоряжению меркуловского агента капитаны намерены своим ходом перейти в воды Международного сеттльмента, чтобы стать под погрузку для рейса во Владивосток. Клюсс съездил к Элледеру, агенту Добровольного флота, и, вернувшись, сказал:

— Нам придется немедленно вмешаться, иначе мы эти пароходы потеряем. Стоит им только перейти в воды Международного сеттльмента, и препятствовать их уходу во Владивосток мы не сможем. Разве только в море… Конечно, любое вмешательство — нарушение международного права. Китайцы это перенесут, а консульский корпус, где верховодит британский лев, немедленно примет против нас решительные меры: нас интернируют или потопят.

— Почему же нарушение международного права? — спросил комиссар. — «Эривань» и «Астрахань» русские пароходы.

— А потому, Бронислав Казимирович, что коммерческое судно любой нации, пришедшее в иностранный порт, находится в ведении властей этого порта. И если мы хотим его задержать, должны просить об этом иностранные власти пли делать это в открытом море. Таково международное право.

— Так пока пароходы здесь, проще всего обратиться к китайским властям, — возразил старший офицер.

— Поздно, Николай Петрович. Пока будем обращаться, пароходы перейдут в воды Международного сеттльмента. Да и выйдет ли что-нибудь из этого, кто знает? Поэтому, товарищи, мы вынуждены прибегнуть к самоуправству с точки зрения международного права. Риск, конечно, но без риска военный корабль не всегда может нести службу за границей.

Комиссар одобрительно кивнул головой.

…Перед посадкой десанта в шлюпки на палубе была выстроена вся команда.

— Товарищи, — сказал командир, — через два-три месяца белогвардейцы будут сброшены в море. Чтобы при этом не утонуть, им нужны пароходы. Сейчас у китайских берегов бродит белая канонерка. Она заходила в Чифу и пыталась захватить и увести во Владивосток стоящий там «Ставрополь», но сама чуть не была задержана китайскими властями. Сюда она не сунется, но местные белобандиты намерены захватить к вывести в море «Эривань» и «Астрахань». Видите, они уже разводят пары? Мы им должны помешать. Сейчас мы высадимся на эти суда, снимем с их машин кулисные тяги в привезем их к себе. Помните — наш долг задержать пароходы во что бы то ни стало! Я еду с вами. Назначенные в десант, по шлюпкам!

На высокий борт «Эривани» первым поднялся командир. За ним штурман, механик и восемь матросов. Навстречу вышел Рогов — второй механик парохода. На «Адмирале Завойко» знали, что он решительно против ухода во Владивосток.

— Пришли, Вавила Гаврилович, снять у вас кулисные тяги, чтобы вы не ушли во Владивосток, — сказал Клюсс, пожимая ему руку.

— Правильно, Александр Иванович, — улыбнулся Рогов, — сейчас провожу ваших в машину, на вахте Прозоровский. Мы поможем, пока никто не мешает.

На палубе парохода вместе с Клюссом остались штурман и два матроса, остальные с Роговым пошли вниз. Подходили эриванцы, с интересом посматривая на Клюсса и его свиту, некоторые бросали враждебные взгляды. «Как будто их стало больше, — подумал Беловеский, — и новые лица есть. Наверно, белоэмигрантов сюда подбросили». Наконец появился солидный моряк в белом кителе и форменной фуражке. Оглядев Клюсса, он не представился и молча стал в стороне.

— Где капитан? — строго спросил его Клюсс. Моряк смотрел на Клюсса исподлобья.

— Капитан со старшим механиком в конторе. Я старший помощник. Что вам здесь надо?

— Это вы узнаете из моего письма вашему капитану, которое я сейчас вам прочту.

— Почему мне прочтете? Письмо, говорите, капитану, пусть он и читает, когда вернется.

— По двум причинам: во-первых, мы не можем его ждать, а во-вторых, об этом письме должен знать весь ваш экипаж. Так вот, слушайте. — И Клюсс твердым и уверенным голосом стал читать.

Эриванцы подошли ближе и слушали с молчаливым интересом. Старший помощник Фолк покраснел от гнева: какое дело военным до пароходов Добровольного флота? Ими распоряжаются капитаны и агентство, а никак не морские офицеры. Фолку хотелось дальних плаваний, «хороших» денег, новых знакомств в портах южных морей. Только бы выбраться из Шанхая!

И вот именно этому намерен помешать командир «Адмирала Завойко». Он пришел в ярость.

— Какие машинные части?! Кто их вам даст? — Лицо Фолка стало мокрым от пота.

Клюсс оставил без внимания этот выкрик, протянул ему вложенное в конверт письмо:

— Передайте это вашему капитану и предупредите его, что в случае беспорядков на судне он будет смещен.

Сказанное строгим, уверенным голосом озадачило Фолка и его разношерстный экипаж. Все с недоумением смотрели вслед Клюссу, спокойно спустившемуся в катер со шлюпкой на буксире, который сейчас же отвалил на «Астрахань». У борта «Эривани» остался только вельбот с «Адмирала Завойко». Широко расставив ноги, его удерживал у трапа Папьков, на кормовом сиденье вытянулась богатырская фигура усача Попова.

Несколько минут ошеломленные эриванцы молчали, затем стали расходиться. Фолк решил заглянуть в машину, но у дверей машинного кожуха его остановил военный матрос:

— Сюда нельзя!

— Вы это что? — закричал Фолк штурману. — Хозяйничаете в чужом доме? Разбираете нашу машину!

Вокруг него собралось около десятка эриванцев, а он продолжал кричать:

— Берите пожарный инструмент! Прогоним их с судна! Поднимите сигнал, что нас грабят!

Штурманский ученик побежал на мостик, на палубе появились люди с пожарными топорами, баграми и ломами. «Похоже, прольется кровь, — подумал штурман, — скорей бы вернулся командир».

Из двери в машинное отделение показался запыхавшийся механик с большим разводным ключом под мышкой.

— Осторожнее, Губанов! Держите крепче! Не оступитесь! — распоряжался он. В дверях показались спины двух машинистов, тащивших что-то тяжелое.

Штурман взглянул вверх по реке. У борта «Астрахани», похожей на обшарпанный паровой утюг, белел катер, едва заметная струйка газа вилась у его кормы. «Сейчас отвалят», — с надеждой подумал Беловеекий, оборачиваясь на шум.

— Смотрите, что они делают! Уносят части машины! Оставят нас без судна! — кричали сбежавшиеся моряки.

— Бей их! Чего смотрите! — закричал ставший пунцовым Фолк. Сгрудившиеся вокруг него эриванцы стали медленно и нерешительно приближаться к выходящим из машинного отделения.

Штурман выхватил огромный кольт:

— Стой! Ни шагу дальше!

Наступавшие, увидев дуло оружия, замерли.

— Смелее, ребята! — подбодрял Фолк. — Он не посмеет стрелять! Мы в иностранном порту!

— На это не надейтесь, — с мрачной улыбкой сказал штурман, взводя курок, — я буду стрелять, даже если меня за это повесят!