Верность

— Завтра я все улажу, — сказал Подъяпольский оторопевшим от таких новостей командирам.

Утром он в парадном сюртуке и при сабле поехал с визитом к генералу Хо.

В тот же день Клюсс получил телеграфный текст амнистии ВЦИКа всем белым морякам, если они до 1 января 1923 года вернутся на своих кораблях во Владивосток. Не вернувшиеся будут объявлены вне закона. Амнистию подписали Калинин и Енукидзе. Клюсс тотчас же заказал в типографии тысячу листовок с текстом амнистии.

Возвратившись, Клюсс пригласил к себе комиссара.

— Вот, Бронислав Казимирович, ознакомьтесь с только что полученным постановлением ВЦИКа.

Павловский прочел с громадным интересом.

— Позвать Дутикова!

Когда он вернулся с радиотелеграфистом, командир протянул тому текст:

— Товарищ Дутиков, передавайте по очереди всем, кто вам ответит.

— Радиотелеграфисты, конечно, разболтают на своих судах об амнистии, — заметил Павловский.

— Так-то так, — возразил командир, — но на это нужно время, а его у нас мало. А слухи об амнистии будут опровергать. Нужно дать людям в руки печатный текст… Позовите Глинкова. Может быть, втроем что-нибудь придумаем.

Глинков предложил оригинальное решение: нужно напечатать текст амнистии в белоэмигрантской газетке и разослать её по всем кораблям.

— Кто же в редакции на это согласится? — возразил Павловский.

— А я предлагаю без согласия редакции печатать в типографии.

— Но это будет подлог.

— Никакого подлога. Напечатаем вкладной лист тем же шрифтом, без названия газеты. На вкладном листе ведь его не требуется. А потом заменим их вкладные листы нашими.

Озадаченный комиссар молчал.

— Здорово придумано, — заключил Клюсс, — а главное — просто. Давайте, Павел Фадеевич едет в редакцию и вместе с Семешко готовит вкладной лист. Бронислав Казимирович организует покупку пятисот экземпляров завтрашнего номера «Шанхайского нового времени». А я позабочусь о средствах доставки. Это будут миловидные дамы-патронессы. Согласны?

Вернувшись на «Байкал», Подъяпольский сразу прошел к адмиралу.

— Полная неудача, ваше превосходительство. Китайский генерал меня не принял. Его адъютант сказал мне, чтобы мы воздержались от визитов. Что в Шанхай флотилия допущена не будет. Что китайское правительство не может признать нас воюющей стороной, так как гражданская война в России окончилась.

— Вот до чего дожили, Алексей Александрович! — с горечью сказал Старк, вытирая пот со лба. — Китаец не желает принять русского адмирала. Но чашу придется испить до дна…

Вошел капитан Вузунгского порта Тирбах.

— Разрешите, ваше превосходительство?

— Прошу, прошу… Вот вы, здешний старожил, скажите нам, что же всё-таки следует делать? Почему такое странное отношение?

— Начальник штаба обороны, ваше превосходительство, мне сказал, что они сейчас признают только московское правительство. Суда, не подчиняющиеся этому правительству, они будут считать пиратами, как только вы пустите в ход свое оружие.

— Пираты под андреевским флагом! Да он с ума сошел!

— Это понятно, ваше превосходительство. На маньчжурской границе около десяти красных дивизий. Англичане вас тоже не поддержат. Разве что французы и американцы…

Адмирал оживился:

— Французы, вы говорите? А их много в Шанхае?

— У французов здесь обширная концессия. Многие русские генералы и офицеры нашли там себе приют.

Вмешался Подъяпольский:

— Разрешите, ваше превосходительство, я съезжу с неофициальным визитом. Инкогнито, в штатском.

Старк выпучил на него глаза и молчал. Тирбах обратился к Подъяпольскому:

— Вам, Алексей Александрович, прежде всего нужно побывать у Гроссе…

При этом имени Старк очнулся.

— Да, да, Гроссе. Я совсем забыл. Долго был в Китае русским генеральным консулом…

— А сейчас, ваше превосходительство, помощник по русским делам Хзу Юаня, китайского комиссара…

Старк побагровел:

— И здесь комиссары! Ужасно!

Тирбах пропустил это замечание мимо ушей.

— Гроссе, ваше превосходительство, имеет большой вес и старые связи в консульском корпусе. Держит в руках двадцатитысячную русскую колонию. Многое может сделать.

На этом и порешили. Подъяпольский ушел собираться.

Гроссе принял его в домашней обстановке с грустным радушием.

— Слышал, слышал о вашем крестном пути. К сожалению, я немногим могу вам помочь, но сделаю всё, что в моих силах. Дело в том, Алейсей Александрович, что я в этом здании доживаю последние дни. В Пекине красный дипломат Иоффе на днях подпишет консульскую конвенцию, и здесь появится новый консул-большевик. В этом самом здании.

— А, простите, кто такой этот Иоффе?

— Бывший портной. Участвовал в заключении позорного Брестского мира. Сейчас Чрезвычайный московский посол… Так скажите мне, адмирал, что я должен для вас сделать?

Подъяпольского покоробило от этого титулования: что это, любезность или насмешка? Но он решил промолчать, а Гроссе был достаточно чуток и уловил неудовольствие собеседника после обращения «адмирал». Выдержав небольшую паузу, Подъяпольский ответил:

— Прежде всего нам нужно освободиться от 600–700 человек, пассажиров, так сказать. Среди них есть и больные и женщины. Затем сделать некоторым кораблям ремонт. Два из них нужно ввести в док. Продать мелкие суда, неспособные идти дальше. Наконец, получить уголь, воду и провизию…

— А куда, простите, дальше? В Сайгон?

— Да, адмирал Старк намерен идти в Сайгон и предоставить флотилию вместе с личным составом французам. Как морскую честь иностранного легиона, что ли. Конечно, с французами нужно заранее договориться. Кто их генеральный консул?

— Мосье Паскье. Очень образованный и приятный человек. Завтра я его повидаю и поговорю о ваших делах. Он снесется с губернатором Индокитая, и в зависимости от ответа… Думаю, всё удастся уладить. Только климат там… Вас это не пугает?

— Лишь бы политический климат был достаточно мягок, а жара, черт с ней, привыкнем. Ведь живут же там французы.

— Живут. И умирают. Да что я! Вы, наверно, голодны, Алексей Александрович? Давайте поужинаем и за столом продолжим нашу беседу.

Гроссе позвонил. Вошел слуга-китаец в голубом шелковом халате.

— Готов ли ужин? — спросил бывший консул.

…Ужинали втроём. Третьим был первый секретарь бывшего консульства Чистяков. За столом разговор зашел о шанхайских большевиках. У них уже есть стационер «Адмирал Завойко», своя газета, своя контора Добровольного флота. Они уже овладели в китайских водах тремя русскими пароходами, и скоро в их руках будут ещё три. Они ведут планомерное наступление на русскую колонию, и если бы не статусы Международного сеттльмента…

— Может быть, мы не ужинали бы сейчас в этой столовой, — с горькой усмешкой вставил Чистяков.

— Да, это наша вина, Иоганн Карлович, — покаялся Подъяпольский, — не сумели вовремя отобрать у большевиков этот корабль и ошиблись в его командире…

На Подъяиольского произвело большое впечатление великолепие консульства. Сияющий паркет зала и коридоров, лакированные панели стен, мягкие ковровые дорожки, тяжелая дубовая мебель, вылощенные служащие, выдрессированная прислуга, крахмальные скатерти и столовое серебро. Ночевал он в комнате приезжающих высокого ранга, на огромной кровати с балдахином накомарника и телефоном у изголовья.

«Жаль, что всё это поблекнет и придет в запустение, как только попадет в руки товарища советского консула», — подумал он засыпая.

В холодное декабрьское утро баронесса Таубе взошла на палубу блиставшего чистотой служебного катера, предоставленного ей капитаном порта. Над мутными просторами Вузунгского рейда возвышалась серая громада готового отплыть в Иокогаму трехтрубного лайнера, ближе к берегу вытянулись в две цепочки корабли белой флотилии. Они-то и были её целью.

Таубе-Волконская трезво оценила создавшееся положение и стала искать новые формы борьбы с большевиками и новых хозяев. Прежде всего она должна была выяснить, что собой представляют прибывшие моряки и можно ли их как-нибудь использовать.

Побывав на «Патрокле» и на «Магните», она явилась на «Батарею». Здесь чувствовался относительный порядок. Вахтенный начальник задержал её у трапа и послал к командиру угрюмого матроса с её визитной карточкой. Через пять минут её повели к нему. Бездельничавшие на палубе оборванцы-матросы бросали на проходившую даму неприязненные взгляды.

Чухнин принял её за представительницу американского Красного Креста и, путая английские слова, заявил, что готов к услугам миссис Моррисон. Заспанный вид сына известного черноморского адмирала не понравился баронессе. Не ответив на его английское заикание и грациозным жестом заставив командира посторониться, она по-хозяйски удобно уселась на диван.

— Всё спите, командир? Смотрите не проспите ваших матросиков.

Чухнин на миг растерялся: перед ним сидела со вкусом одетая, ещё не старая женщина. На лице насмешливая и, пожалуй, жестокая улыбка.

— Я не понимаю, кто вы, сударыня? Русская или американка? И потом что это за тон?

— Тон русской американки, капитан второго ранга. Везет мне на этот чин! Я к вам приехала поговорить о ваших делах, а вы мне даже не предложили сесть, даже не представились! — Она засмеялась.

— Скажите всё-таки, кто вы?

— Извольте. Была раньше Таубе. Слыхали о такой?

— Так это вы тогда с Хрептовичем на «Патрокле» ушли от большевиков в Нагасаки?

— Именно я. А сейчас поговорим о делах. Вы собираетесь захватить здешний большевистский стационер. Каким это образом? Нам с вами полезно обменяться мнениями. Ведь я уже больше года занимаюсь этим же вопросом.

«Так вот зачем она приехала», — подумал Чухнин. Решив, что баронесса может быть полезна в затеянной им авантюре, заговорил начистоту:

— Сначала, сударыня, я намеревался выйти в порт и схватиться с ним на абордаж. Тогда бы мы его взяли.

— Или они бы взяли вас. Последнее вероятнее: у победителей боевой дух сильнее.

— Это ещё вопрос, сударыня.

— Что же вам помешало? Местные власти не пускают в порт?

Чухнин молчал.

— Совсем недавно они собирались интернировать «Адмирала Завойко» за чрезмерную активность Клюсса. Но побоялись той самой армии, которая вас разгрохала. С вами, уж поверьте, церемониться не будут. Да и Клюсс настроен наступательно. Так что, я думаю, вам лучше с ним не связываться.

— Сейчас у нас другой план, сударыня. Уже двое моих офицеров побывали в гостях на «Адмирале Завойко»… В порядке разведки…

— Знаю. Наелись там пельменей и набрались большевизма от своих однокашников. Они скоро удерут от вас, командир, так я думаю о вашей «разведке». А устроить банкет на большевистском корабле и повторить историю с «Патроклом» — ерунда. Клюсс не командир «Патрокла» Кравков. Да и необходимый для нас человек сидит на «Адмирале Завойко» под замком и ждет трибунала. Так что оставьте ваш план и не компрометируйте и без того скомпрометированную флотилию… Газеты читаете?

— Я вас не понимаю, сударыня. Какие газеты? Английские?

— Да нет. Вот у вас на столе лежит «Шанхайское новое время».

— А-а. Это вчера вечером развозили по кораблям какие-то дамы. От русской колонии. Ещё не читал. А что?

— Да интересно там для ваших матросиков пишут. Достаньте из неё вкладной лист и прочтите, а я посижу.

Чухнин зашуршал бумагой и через минуту вспыхнул:

— Кто же это пишет такое? Здешние эмигранты? Как власти допускают?

— Большевики пишут, капитан второго ранга. В Шанхае свобода печати. И вам это пачками посылают в обложке эмигрантской газетки. А вы, не читая, команде раздаете. Сами у себя распространяете большевистскую агитацию!

— Я сейчас же прикажу собрать все газеты, сударыня, — отвечал Чухнин, нажав кнопку звонка на вахту.

— Бесполезно. Это уже делали на других судах. Газеты есть, а вкладные листы исчезли.

— Куда исчезли?

— Какой вы наивный! Матросики ваши припрятали. Оттого и волками на меня смотрят: буржуйка! Вот и ведите их на абордаж после большевистской амнистии!

Вошел матрос.

— Старшего офицера! — приказал Чухнин.

— Ну хорошо, — заключила баронесса, вставая, — вы в этой истории разбирайтесь, а я поеду к вашему адмиралу. Надо и с ним поговорить. До свидания, храбрый моряк! Только не спите одетым. У вас вся тужурка в пуху.

Улыбнувшись, она крепко пожала ошеломленному Чухнину руку и столкнулась в дверях со старшим офицером. Взбешенный, командир не пошел её провожать.

Спустившись в катер, баронесса подумала: «Какой всё-таки невежа этот адмиральский сынок. Будет меня помнить».

Старк принял в её присутствии начальника штаба. Галантно поцеловал руку, осторожно спустив перчатку. Усадил в мягкое кресло. В каюте было душно и жарко, пахло табаком и копаловым лаком. Баронесса попросила приоткрыть иллюминатор.

На её сообщение о вкладном листе Подъяпольский спокойно ответил:

— Главное в этой прокламации её стержень, так сказать, обещание амнистии добровольно вернувшимся. Все на флотилии давно знают об этом ходе Москвы, но никто не принимает его за чистую монету. Ни один матрос, ни один офицер не собирается добровольно отдаться в руки большевиков.

Баронесса недоверчиво улыбнулась:

— Я давно сняла розовые очки, Алексей Александрович. По-моему, ваши матросы, да и некоторые офицеры, скоро побегут. Это я прочла на их физиономиях. У вас создастся такой некомплект, что трудно будет уйти отсюда. А уходить надо. И поскорее.

Подъяпольский задумался. «Уходить. Но куда? Французы пока молчат». Адмирал тоже безмолвствовал, наморщив лоб и тяжело дыша. Наконец раздался его старческий, скрипучий голос:

— Этого же от нас требуют и местные власти, баронесса. Срок даже назначили. Но необходим ремонт и пополнение запасов. На это нужны деньги, а их пока нет. Гроссе обещал, но что-то молчит.

— И всех пассажиров или беженцев, как их теперь называют, надо где-то устроить. Ведь среди них женщины, дети, — добавил начальник штаба.

— Все это так, ваше превосходительство, но дело от этого не меняется… Сейчас я ничем не могу вам помочь. Могу только обещать от имени моего мужа: если решите идти в Манилу, мы вас встретим и как-нибудь устроим. Не всех, конечно, одинаково.

Подъяпольский и Старк провожали баронессу до трапа.

— Какая умная женщина, — прокряхтел адмирал, глядя вслед удалявшемуся катеру, — и как быстро устроилась. Её первого мужа я, признаюсь, недолюбливал: фат и лентяй. А этот Моррисон. Я встречал его на приемах у адмирала Найта. И кто бы мог подумать, что Софья Федоровна…

— Да, она очаровательна, ваше превосходительство, и может быть очень полезной, — заключил Подъяпольский, идя вслед за адмиралом. Визит баронессы влил в него новую энергию, энергию утопающего, хватающегося за соломинку, как он сам себе признался.

Но так или иначе, во второй половине декабря с двух канонерских лодок была снята артиллерия и выгружен боезапас. Начальник речной полиции лично убедился, что оба корабля разоружены, и разрешил их проводку в Шанхай. «Магнит», а за ним «Улисс», провожаемые завистливыми взглядами оставшихся на рейде, пошли вверх по Ванпу. Палубы их чернели от бушлатов ликовавших матросов. В Шанхае оба корабля стали в док.

Был ясный ветреный день шанхайской зимы. Днем, греет солнце, в пальто даже жарко, вечером прохладнее, а ночью холодно.

По Нанкин роуд, позванивая, гремел трамвай, резво бежали рикши, изредка проезжали автомобили. Тротуарная толпа изменила облик. Зима потребовала стеганых халатов, отороченных мехом шапочек.

Павловский, в неизменном летнем пальто, шагал по тротуару. Уже около года он брал уроки английского языка у старой англичанки. Для этого ему два раза в неделю нужно было посещать её на Баблинг роуд. Часто не удавалось: мешали дела на корабле. Мисс Мод сердилась, укоряя его, что он забывает уже пройденное, но деньги брала. Покорный, вежливый, постоянно рассеянный ученик, как будто несостоятельный, но аккуратно плативший даже за пропущенные уроки, был по душе старой деве. На все её деликатные попытки узнать что-нибудь о его профессии или хотя бы его адрес Павловский отвечал неуклюжими шутками.

Вот и сегодня, после десятидневного перерыва, он опять шел к ней, помня слова мисс Мод, что хотя успехи его весьма скромные, но всё-таки это успехи. До начала урока оставалось ещё около часа. Можно было спокойно идти пешком и глядеть по сторонам.

Внимание его привлекли вкрапленные в толпу китайцев соотечественники. Видимо, беженцы с флотилии, только что попавшие в город. Нечищеные ботинки на шнурках или пуговицах, сапоги, офицерские галифе, френчи, старомодные жакеты, дешевые кепки, не гармонировавшие с полувоенными костюмами. Все эти люди, выплеснутые за рубеж как вредный и ненужный хлам, с интересом рассматривали витрины богатых магазинов.

Всё это было им не по карману и большей частью бесполезные для них вещи: нет ни жилища, ни работы, ни даже знания языка. Какие уж тут электрические кофейники последней модели!

Всё вызывало удивление и зависть: «Вот живут! Не то что в Совдепии!»

Выглядывавшая из дворов и боковых улочек на Нанкин роуд нищета китайского трудового населения их не трогала и не удивляла.

«Китайцы везде так живут. Их много, и они так привыкли».

Вдруг общее внимание привлек роскошный шестиместный «роллс-ройс», который, шурша шинами, пробирался по запруженной рикшами мостовой. На подушках заднего сиденья две миловидные дамы в дорогих меховых манто весело беседуют. Впереди, рядом с бесстрастным шофером, мальчик лет двенадцати в черной шинели с золотом пуговиц, в фуражке с красным околышем и огромной солдатской кокардой. На плечах его красные погоны с трафаретом охрой «ХК» — Хабаровский корпус.

«Как левретку возят, — подумал Павловский, глядя вслед, — вот она, рекламная благотворительность, о которой постоянно твердит мисс Мод. Удел скучающих жен преуспевающих бизнесменов».

Ему стало противно и обидно за своих соотечественников, пусть политических врагов, но всё же своих, русских. Поймав себя на этой мысли, он вдруг осознал смысл подписанной Калининым амнистии. Ведь не все в этой толпе беглецов заслуживают непримиримого отношения. Например, этот двенадцатилетний мальчик в нелепой военной форме.

Он вспомнил, как мисс Мод удивилась, когда услышала от него, что неработающие не должны пользоваться всеми благами цивилизации.

— Но это хорошо только для среднего класса, — воскликнула она, — а богатые? Разве они, добившись богатств, не имеют права им наслаждаться? Ведь тогда никто не захочет быть богатым и все перестанут прилежно трудиться!

Вспомнил и впервые прочувствовал отвратительное лицемерие, которым приправлена грабительская колониальная политика «старой Англии». Решив больше не встречаться с добродетельной мисс Мод, он повернул обратно к Бэнду.

В кают-компании «Адмирала Завойко» было шумно и весело, когда неожиданно открылась дверь и вошел гость.

— Могу я видеть Николая Петровича Нифонтова?

Старший офицер вскочил и широко открыл глаза:

— Петр Петрович! Какими судьбами? Оказывается, и вы на этих «летучих голландцах»? По-прежнему на «Магните»? Раздевайтесь, садитесь к столу, здесь все свои. Вестовые! Прибор и чаю!

Штурман Волчанецкий несмело снял непромокаемое пальто. На нем довольно поношенный штатский костюм в полоску. На лице стыдливая улыбка.

— Видите ли, господа, я попал в Шанхай совершенно случайно. Во Владивосток мы не заходили и по сигналу адмирала пошли сразу в Гензен.

— Опоздали, значит, немного с Камчатки? — мрачно спросил комиссар.

— Да, шли из Петропавловска во Владивосток. Обычный рейс.

— Но случилось непредвиденное, — с усмешкой заметил Павловский.

— Вот именно, — охотно согласился гость.

Вмешался Нифонтов:

— Петр Петрович, вот пирог, вот бутерброды. Не стесняйтесь, сахар кладите. Так куда вы сейчас направляетесь?

— Видите ли, адмирал намерен идти дальше на юг, но очень опасается, что китайцы нас здесь задержат. А я лично…

— Удивительно, как до сих пор не задержали и не разоружили, — с мрачной улыбкой вставил Беловеский.

— Не перебивайте гостя, Михаил Иванович. Так вы, Петр Петрович, не хотите идти дальше на юг? Решили остаться в Шанхае?

— Я, Николай Петрович, с большим удовольствием вернулся бы во Владивосток. Снова преподавал бы, а летом плавал. Училище дальнего плавания там, наверное, сохранится?

— Так чего же проще? — улыбнулся комиссар. — Время ещё есть. Поворачивайте ваш «Магнит» во Владивосток, и всё. Об амнистии знаете?

— Читал, читал, как же. Не знаю вашего…

— Бронислав Казимирович, — подсказал Нифонтов.

— Читал, Бронислав Казимирович. Но ведь я сейчас на «Байкале» флагманским штурманом…

— Что ж, это ещё лучше: ведите во Владивосток всю флотилию.

— Так ведь я не адмирал, Бронислав Казимирович. Я только штурман.

— Тогда решайте хоть свою судьбу. Вы амнистию ведь до конца читали? С первого января вас объявят вне закона и во Владивосток вам будет закрыта дорога, — напомнил Беловеский.

— А скажите, гражданин Волчанецкий…

— Петр Петрович, — подсказал Нифонтов, но Глинков оставил без внимания эту подсказку.

— Там у вас на флотилии все знают об амнистии? Как к ней относятся матросы и офицеры?

— Знают теперь все, но большинство ей не верят. Считают, что это обещание дано, чтобы вернуть корабли. А потом Чека всех понемногу выловит. Не сразу, конечно… Но я верю. Ведь сам Калинин подписал.

— И хорошо делаете, что верите, Петр Петрович, — подбодрил гостя Нифонтов, — это уже полдела. Да и в чем вы виноваты? Штурманская служба почти невоенная деятельность. Ведь коммерческие моряки тоже возили каппелевцев на Камчатку.

Беловеский покраснел и не мог сдержаться:

— Наш командир тоже был раньше штурманом. И Анну с мечами за это получил. За невоенные заслуги её не давали.

Комиссар неодобрительно на него взглянул и продолжал разговор в примирительном тоне:

— Амнистия дает возможность каждому теперь же вернуться на Родину, Петр Петрович. Но меня интересует ещё и другое: все ли одинаково к ней относятся? Ведь идти дальше некуда и не на что, а главное, русский человек на чужбине жить не сможет. Тоска заест. А здесь на торговых флотах безработица. В городе на заводах и фабриках массовые стачки. Например, сейчас бастуют около ста тысяч человек.

— Эх, Бронислав Казимирович, на Родину многие стремятся. Но куда же без своего судна? Поэтому большинство намерено держаться за свои корабли. Имеет значение и то, что это не боевые суда, на них и под коммерческим флагом можно работать.

— Под каким флагом?

— Да адмирал стремится к французам, в Сайгон.

— А личный состав пойдет с ним?

— По-моему, большинство пойдет. В него верят. И ядро команд везде подобрано из «месопотамцев». А это, знаете, люди с прошлым.

— А вам там не место, Петр Петрович… — снова начал Нифонтов, но его перебил Беловеский:

— С самого начала вам там было не место. Ведь вы прапорщик по морской части, черная кость. Ну при Колчаке служили это туда-сюда. Но при Меркулове Тачибанском… Мы все от вас этого не ожидали.

Волчанецкий поблагодарил старшего офицера и встал. Встал и Нифонтов. Прощаясь с кают-компанией коротким поклоном, флагманский штурман сказал:

— Простите, господа, мой поздний визит. Благодарю вас за гостеприимство и преподанные мне уроки. Теперь, конечно, каяться поздно. За службу у белых придется отвечать. Но к французам на поклон я не пойду. Придется остаться пока в Шанхае.

— Если адмирал разрешит, — с озорной улыбкой добавил штурман.

— До свидания, Петр Петрович, — заторопился Нифонтов, надевая фуражку, — останетесь здесь — заходите. Ведь не так уж мы и злы. Молодежь, конечно, любит крайности, это всегда было. Но наш командир может за вас походатайствовать…

Они вышли, дверь закрылась. Глинков взъерошил волосы:

— Вот этих прапорщиков из крестьян я совсем не понимаю. Ну кадровые, дворяне, это понятно. До последнего вздоха борются за старую Россию, где они как сыр в масле катались. А этот? И к павам не пристал, и от ворон отстал!

— Это почему же мы вороны, Павел Фадеевич? — улыбнулся вернувшийся старший офицер. — Что мы проворонили?

— Флотилию проворонили. Ведь уйдут, если китайцы не задержат.

— За-дер-жат, — уверенно протянул штурман.

«Магнит» уже третий день стоял в доке, и лейтенанта Дрейера угнетали неудобства: днем неугомонные пневматические молотки, по палубам и коридорам шляются грязные китайские мастеровые, в умывальнике нет воды, паровое отопление не действует, вестовые постоянно в отлучке, ночью приходится каждый раз одеваться и бегать за полверсты в общий доковый гальюн.

Да и дальнейшее плавание ничего соблазнительного не сулило. Волчанецкого взяли флагманским на «Байкал». А Буланин? Мичман, говорите? Совсем недавно выучился, или, вернее, недоучился, на офицера! За ним нужен глаз да глаз. Не раз вспомнишь Петра Петровича! Без него теперь и поговорить откровенно не с кем.

Дрейеру становилось совершенно ясно, что пора уходить в отставку. Уходить именно здесь, в Шанхае. Если Старку удастся расплатиться и двинуться на юг, флотилию всё равно интернируют в первом порту, где нет Гроссе и консульского корпуса. Тогда уже не будет выбора. А в Шанхае не так уж трудно устроиться, если владеешь английским языком. Уже не один год плавает по реке бывший командир «Орла» Афанасьев, по улицам города разъезжает под звон колокола брандмайор Бересневич, бывший морской летчик. Полидоров, бывший штурман крейсера «Баян», служит на английском пароходе. Да мало ли ещё?

Вошел вахтенный.

— Господин лейтенант, к вам пришел какой-то англичанин. Вахтенный начальник спрашивают, провести его к вам или сами выйдете?

Дрейер взял визитную карточку. На ней по-английски написано: «Джемс Д. Куртисс, корабельный инженер».

— Проведите сюда, — сказал он, поправил галстук штатского костюма: Он собирался на берег и ждал только возвращения старшего офицера.

Через минуту в открытую вахтенным дверь вошел незнакомый молодой человек в драповом пальто, с подстриженными по-английски усиками и густыми бровями.

— Are you captain, sir?[64] — спросил он.

— Yes, I am. Sit down, please,[65] — отвечал лейтенант, кивнув на кресло.

Сняв шляпу и расстегнув пальто — в каюте было сыро и холодно, — посетитель уселся.

— Я имею для вас, капитан, поручение от моего шефа, — продолжал он по-английски. — Ведь вы нуждаетесь в деньгах? Наша фирма может оплатить ваш ремонт, если вы примете наши условия.

Дрейер с любопытством смотрел на посетителя. Одет вполне прилично, в тоне и во взгляде какая-то нагловатая самоуверенность. Откуда-то узнал, что ремонт оплатить нечем. Говорит по-английски свободно, но не с лондонским выговором, грубее и немного картавя. Конечно, американец. Но что за странное предложение? Хотя в Шанхае всё бывает. И лейтенант спросил:

— Вы сообщите мне условия?

Инженер едва заметно улыбнулся:

— Вы их узнаете из письма, которое я вам должен передать. Но обязательно на берегу, а не здесь.

— Ещё одно условие?

— Вы правы, ещё одно.

— Очень хорошо, — отвечал лейтенант, — подождите меня у ворот, через пять минут я выйду. Мне нужно распорядиться, прежде чем покинуть корабль.

Инженер встал и поклонился:

— Буду ждать вас, капитан.

Не дождавшись Ипподимопопуло, Дрейер надел штатское пальто, шляпу и вышел.

— Я ненадолго в город, Игорь Николаевич, — сказал он вахтенному начальнику, — старший офицер должен вернуться с минуты на минуту, но я не могу больше ждать. Передайте ему, чтобы действовал по расписанию и никуда не отлучался.

Худой и долговязый Буланин почтительно приложил растопыренную ладонь к маленькой флотской фуражке и фальцетом скомандовал: «Смирно». Несколько матросов встрепенулось, но большинство продолжало сидеть на люке, провожая своего командира насмешливыми взглядами.

«Падает дисциплина, — подумал Дрейер, шагая по доковому двору, — и никакие греки больше не в силах удержать её на должной высоте». Инженер ждал у ворот, покуривая сигарету. Сделав несколько шагов навстречу, он предложил:

— Не хотите ли, капитан, зайти перекусить, я уже успел проголодаться. Тут поблизости есть приличный ресторанчик. Там и поговорим.

Немного поколебавшись, Дрейер согласился. Интуиция подсказывала ему, что это посланец из другого лагеря.

Когда они сели за столик совершенно пустого в эти часы зала и китаец бой ушел выполнять заказ, инженер вынул из нагрудного кармана запечатанный конверт и подал его лейтенанту. Прочитав надпись, Дрейер распечатывать конверт не стал. «Пусть не думает, что я сгораю от нетерпения». И, приняв безразличный вид, небрежно сунул конверт в карман.

За столом он обнаружил у незнакомца изысканные манеры. «Непохож на большевика. Кто же он и что в этом конверте?» Но решил также блеснуть английской выдержкой. Расправившись с холодной закуской и налив по второй рюмке джина, Дрейер достал и десертным ножом вскрыл конверт: на плотном листе дорогой почтовой бумаги было каллиграфически выведено по-русски:

«Командиру п. с. «Магнит» А. К. Дрейеру.

Приглашаю Вас для переговоров. Место и время назначьте сами.

Командир РКК «Адмирал Завойко» А. Клюсс.

Шанхай, Киукианг роуд, 14».

Прочитав и удивленно подняв брови, лейтенант аккуратно спрятал листок в конверт и положил его на стол. Чокнувшись со своим собеседником, он залпом выпил джин и, не закусывая, спросил:

— Вы, конечно, говорите по-русски?

— Конечно, говорю, — ответил «инженер» с невозмутимым видом.

— Письмо верните вашему командиру. Ответ будет по почте.

— Отрицательный?

— Как вам сказать? Я ещё не решил. Надо подумать. Что, собственно, он мне может предложить?

— По-моему, вам всем уже предложена амнистия на совершенно ясных условиях.

— Все её отвергли.

— А вы лично?

— Повторяю, я ещё не решил…

Доев яичницу с ветчиной, традиционный английский завтрак, налив последние рюмки, Дрейер заключил:

— Очень приятно было с вами познакомиться. Передайте вашему командиру, что он должен быть счастлив, имея в подчинении таких пронырливых офицеров.

Беловеский церемонно поклонился.

— Он-то счастлив. Хотелось бы этого же пожелать и вам, господин лейтенант, — улыбнулся штурман.

Выйдя из ресторана и вежливо приподняв шляпы они пошли в разные стороны.

Расставшись с Дрейером, Беловеский повернул к воротам доковой территории, чтобы встретиться с Глинковым, который «обеспечивал» его визит на «Магнит». Наблюдая за происходящим, он должен был в случае необходимости поднять тревогу.

По неметеной, грязной улице бежали кое-как прикрытые рикши и носильщики с бамбуковыми коромыслами на плечах. Холодный порывистый ветер нёс пыль и обрывки бумаги. Глинков стоял на углу и за кем-то наблюдал.

— Что там, Павел Фадеевич?

— Смотрите, какая пара: Ходулин и Ипподимопопуло. Прощаются, ручки жмут. Сейчас спросим, о чём это они беседовали.

И Глинков решительно пошел к воротам. Ходулин, в бушлате с красной звездочкой в бескозырке, на ленточке которой золотилась надпись: «РКК «Адмирал Завойко», подошел, улыбаясь:

— Знакомого встретил. В двадцатом году играли в теннис. Тогда он наш был.

— Наш, говоришь? — вспыхнул фельдшер. — Вывший и будущий белогвардеец! Много таких «наших» тогда служило. Он меня на Полтавскую тащил!

— Да что вы! Я не знал.

— Ну ладно, — вмешался штурман, — это всё было. А что он сейчас говорит?

— Да разное. Между прочим, жалеет, что попал к белым. Ведь вместе с Раскольниковым учился.

— Вместе-то вместе. А вот выучились разному: Раскольников свободу защищает, а этот грек — контрреволюцию. Значит, жалеет?

— Жалеет.

— Почему же к нам не идет? Ведь об амнистии знает.

— Поздно, говорит, менять курс.

— Лучше поздно, чем никогда.

— Нет, Михаил Иванович, — не согласился Глинков, — для него, пожалуй, поздно. Я лично его простить не могу.

— А этого и не требуется. В постановлении ВЦИКа ясно сказано об условиях амнистии. Но, похоже, Павел Фадеевич, в это постановление не только белогвардейцы не верят…

Глинков обиженно замолчал. Сели в трамвай и поехали на корабль.

На диване в каюте командира сидел только что вернувшийся с берега старший офицер и, пока Клюсс брился, докладывал ему, что вчера у него в гостях был Дрейер, командир «Магнита».

— Насколько я понял, Александр Иванович, он в смятении. Со Старком идти дальше не хочет. Спрашивал у меня совета, как быть.

— Что же вы ему посоветовали? — донеслось из-за занавески.

— Об амнистии напомнил и спросил, почему он не отвечает на ваше письмо.

— А он?

— Говорит, что переговоры о сдаче корабля для него неприемлемы. Ссылается на офицерскую честь. Вот если бы вся флотилия… Просил меня узнать, может ли он сам вернуться в Россию.

— Так ведь после первого января он будет вне закона. В постановлении ВЦИКа ведь так написано?

— Так, Александр Иванович, но он этому не верит. Выйдя из-за занавески, Клюсс рассмеялся.

— Действительно, смятение умов. В амнистию не верят и в то, что будут вне закона, также не верят. А в Старка и Гроссе верят. Почему бы это?

— Не знаю, Александр Иванович. По-моему, нужно время, чтобы им все это переварить.

— Времени, Николай Петрович, нет. Старк тоже понимает, что делается у них в умах, и на днях уведет их отсюда.

Отпустив Нифонтова и написав коротенькое письмо командиру канонерской лодки «Улисс», Клюсс послал за штурманом.

— Ведь вы плавали со Степановым, Михаил Иванович? Попробуйте с ним поговорить. Он тоже стоит в доке. С Дрейером получилось у вас неплохо. Вчера он у Николая Петровича был, жаловался на свою судьбу, просил совета…

— Попробую, Александр Иванович. Но Степанов слишком прямолинеен. Пехотный офицер, Владимировское училище окончил.

— Всё-таки попробуйте. Как было бы просто: после выхода из дока отбуксировали бы «Улисс» на рейд Кианг-Нанского арсенала, и баста. Только действуйте осторожно и ничего лишнего не говорите. На корабль ни в коем случае не ходите. Могут взять заложником.

— Не возьмут, Александр Иванович. У меня кольт, — возразил штурман с озорной улыбкой.

— Если вас убьют, это ещё хуже. Так помните: на палубу «Улисса» вступать запрещаю. Поняли?

— Так точно, понял, — отчеканил штурман, не согнав с лица улыбки. — Разрешите идти?

…Нина Антоновна вышла в вестибюль вся в черном, с томно-печальным выражением лица. Схватив, как всегда, Беловеского за обе руки и без улыбки взглянув в его смеющиеся глаза, упрекнула:

— Я уже не надеялась видеть вас у себя, Михаил Иванович. Никогда не думала, что вы можете быть таким жестоким. Вы же знаете, что без вас я совершенно одинока в этом проклятом городе. Могли бы хоть записку написать.

— Моя вина, — отвечал Беловеский, — старая, как военный флот, трагедия: занятый службой мужчина и занятая только им женщина.

— Вы всё острите! Кстати, у меня остановился ваш однокашник Митя Глаголев. Хотите его видеть?

Штурман просиял.

— Немедленно, Нина Антоновна! — воскликнул он.

— Немедленно не выйдет, жестокий мальчишка! До вечернего чая вы будете только со мной! — И, смеясь, она увлекла Беловеского по винтовой лестнице наверх.

За вечерним чаем она посадила штурмана рядом с собой, а Глаголева — напротив, рядом с Жаннеттой.

Глаголев был в черном смокинге, держался весело и непринужденно. Жаннетта выглядела старше своих лет, но это делало её ещё интереснее, особенно когда в её больших глазах вспыхивал огонек веселья.

Разговор был живым и фривольным, на смешанном русско-французском языке. Беловеский любил эти вечерние чаепития, любил слушать пересыпанные остротами женские споры и малопонятную непосвященным пикировку, но всегда деликатную и дружескую. Любил принять из рук заботливой хозяйки стакан крепкого чая, щедро отрезанный ею кусок торта или пирога. Здесь было тепло и уютно.

Общим вниманием овладел недавно приехавший в Шанхай Глаголев. Он остроумно рассказывал о последних днях белой авантюры, о болезненном увлечении «чистой публики» православной верой, которая должна была победить безбожные идеи Ленина. О появившихся во Владивостоке дочерях Распутина и их похождениях. О том, как в «Би-Ба-Бо», веселеньком ресторанчике, судьба свела его с бородатым господином во фраке, оказавшимся игуменом Шмаковского монастыря. Монах искал капитана для только что купленной шхуны «Чайка», получившей повое имя — «Святая Анна».

— Под аккомпанемент скрипок, смех женщин и шарканье подошв я ему говорю: дни меркуловцев сочтены, ваше преосвященство, так как японцы вынуждены улепетывать на свои прелестные острова. Ещё до рождества Христова Здесь будут безбожники. «Святую Анну» заберут и переименуют в «Анюту» или «Аннет», если вам угодно, мадемуазель. — Перейдя на французский язык, он повернулся к Жаннетте.

Всё общество весело смеялось, Жаннетта улыбалась, не вполне понимая, в чём дело. Глаголев продолжал:

— Другое дело, ваше преосвященство, говорю, если шхуна будет записана на меня, как, скажем, «Тунгус» на Ставракова — был такой старенький пароход. Тогда ещё посмотрим: мелкие частновладельческие суда не подлежат у Советов национализации.

Подумав, святой отец внял голосу рассудка, и на другой день было выписано судовое свидетельство на моё имя.

Опять общий смех.

— Мне тоже пришлось выдать игумену нотариально засвидетельствованную расписку на стоимость шхуны…

— А как же вы ушли из Владивостока, Дмитрий Николаевич? — спросила хозяйка.

— Как все, Нина Антоновна. На Русском острове насажали офицеров с их семьями. Пришлось даже свою каюту уступить одной очаровательной штабс-капитанше. Комендантом назначили меня, так как я предусмотрительно надел военную форму.

Опять смех.

— В общем, пришли в Гензен и там застряли. Ну я и решил, что пора ехать по железной дороге, тем более что штабс-капитанша последовала за своим бурбоном на берег. И чтобы иметь деньги на билет первого класса, продал «Святую Анну» варвару и язычнику, господину Сато. Дешево, правда, но что делать? Война!

Все опять захохотали. Жаннетте перевели, она надула губки:

— Mais c'est sacrilege, monsieur![66]

— Filouterie, mademoiselle, s'il vous plait,[67] — смеясь, поправил Глаголев.

Под общий смех он закончил:

— Да и нельзя было мешкать: не я, так адмирал обязательно продал бы шхуну вместе с «Маньчжуром» и «Эльдорадо».

Беловеский вдруг помрачнел. Это сейчас же почувствовала Воробьева.

— Что с вами, Михаил Иванович? Жалко старика «Маньчжура»! — прошептала она ему на ухо. Штурман отвечал вполголоса:

— Жалко, Нина. И не только «Маньчжура», а всю нашу Сибирскую флотилию жаль. Где «Аскольд», «Жемчуг», «Орел», «Якут», «Печенга», миноносцы? Потоплены или проданы. А ведь должен быть русский флот на Тихом океане!

— Будет, Михаил Иванович. Если есть такие моряки, как вы и ваш командир. — И она под столом крепко пожала его руку…

Пора было идти, и Беловеский стал прощаться.

— А я думала, вы останетесь, — шепнула Нина Антоновна с обиженной улыбкой.

— Не могу, Нина, дорогая, в четыре мне на вахту.

— Вечно вы на службе, — с досадой громко ответила она, — но завтра обязательно приходите. В любое время, хоть днем.

— Обязательно, Нина Антоновна, — отвечал штурман, целуя ей руку.

— Я тебя провожу, Миша, — сказал Глаголев, надевая пальто, — вспомним, как плавали на «Улиссе». Между прочим, он здесь, в доке. Нам нужно побеседовать конфиденциально, — подмигнул он хозяйке.

— Смотрите, Дмитрий Николаевич, — заметила она, протягивая ему руку, — берегите моего штурмана: без него я не найду верной дороги.

Глаголев приподнял шляпу, почтительно поцеловал ей руку и вышел вслед за Беловеским.

Простучав каблучками по винтовой лестнице, Нина Антоновна убежала к себе и, упав на кушетку, разрыдалась. Она прекрасно понимала, что уже близок час разлуки навсегда.

Около полуночи Беловеский сидел за большим письменным столом в пустой конторе дока. Рабочий день давно кончился, освещение было выключено, телефоны молчали. На дворе шел упрямый обложной дождь, вода стекала по грязным стеклам больших окон. От двух наружных фонарей в конторе относительно светло. Столы были покрыты пылью, повсюду валялись бумажки и окурки, под подошвами шуршала успевшая высохнуть нанесенная со двора грязь. Рано утром помещение мыли и убирали, но за день посетители снова загрязняли его.

Беловеский ждал Глаголева, который пошел на «Улисс» за Степановым. Они организовали это свидание в конторе дока, хорошо угостив дежурного инженера, мрачного пожилого ирландца. Сейчас он громко храпел на диване в соседней комнате, рядом с начатой четырехгранной бутылью с изображением на этикетке вставшего на дыбы белого коня.

Медленно тянулось время, Беловеский поминутно поглядывал на часы. Придет ли Степанов? Он может отказаться. Наконец на дворе послышались приближающиеся шаги и приглушенные голоса.

— Я не знал, что это так далеко, Дмитрий Николаевич.

Беловеский сразу узнал голос своего бывшего командира. Скрипнула дверь, и он вошел в контору. Штурман не верил своим глазам. Степанов был в черном офицерском пальто, сиявшем золотом погон старшего лейтенанта. Всё на нём было в строгом соответствии со старой флотской формой.

Вслед за ним вошел Глаголев. Пододвинув Степанову стул, он занял позицию между ним и дверью. Степанов отодвинул стул в сторону и остался стоять. Его презрительный взгляд уперся в Беловеского, тоже вставшего из-за стола. Узнав наконец своего бывшего штурмана, командир «Улисса» насмешливо поклонился:

— Здравствуйте, большевик!

— Здравствуйте, Георгий Александрович, — спокойно ответил Беловеский, — имею к вам письмо от моего командира.

— Слышал об этом письме, но читать его не желаю.

— Ну что ж, дело ваше. Оно коротенькое, я вам сейчас его прочту.

Выслушав текст приглашения для переговоров, Степанов спросил:

— Только за этим вы меня и вызвали сюда?

— А разве это недостаточное основание? Ведь это последнее обращение России к вам лично, Георгий Александрович!

— Не смейте называть Россией вашу Совдепию!

— Так вы категорически отказываетесь от встречи с Клюссом?

— Я буду искать встречи для боя. Пусть он не надеется, что кто-нибудь из нас к нему перейдет. От всех сочувствующих вам мы постепенно избавляемся.

— Каким же способом? — с иронией спросил Беловеский. — За борт выбрасываете?

— Всеми возможными способами. И пусть господин Клюсс не думает, что его козни против нас не будут отомщены. Мы можем даже похитить его ребенка.

— Напрасно, Георгий Александрович, вы всё это говорите. Нет у вас ни территории, ни правительства. А преступников и в Шанхае судят.

— Будет и правительство, будет и территория. Мы еще вернемся в Россию, и всем вам не нездоровится.

— Что ж, простите за беспокойство. Пошли, Митя! — И штурман вежливо поклонился.

Степанов вдруг переменился в лице и сунул руку в карман пальто:

— Вы, большевик, отсюда не уйдете. Док окружен. Мы вас задержим до тех пор, пока господин Клюсс не отдаст нам Полговского.

Штурман мгновенно выхватил кольт из-за пазухи:

— Спокойно, командир! Наган надежное оружие, но из кармана вынимается плохо. А мой кольт уже смотрит вам в живот! Митя! Защищай дверь!

Глаголев тоже вытащил вороненый «саведж» и показал его Степанову:

— Забываете об офицерской чести! Вы же мне обещали. Если за дверью ваши бандиты, капитан, мы их просто перестреляем. Но первой жертвой будете вы, как нарушитель офицерской чести.

— Так что лучше давайте по-хорошему, Георгий Александрович. Но теперь придется просить вас об одолжении: проводите нас, пожалуйста, до катера и отпустите ваших матросиков.

Ошеломленный Степанов молчал, но руку из кармана пальто вынул. Глаголев распахнул дверь, в комнату ворвались сырость и холод.

— Идите вперед, капитан, и не бойтесь: заложником мы вас не возьмем. Для нас офицерская честь — святое понятие.

На дворе к каменному забору дока жались пятеро матросов в мокрых бушлатах и парусиновых штанах.

Степанов овладел собой.

— Идите на корабль, ребята, — крикнул он им, — я тоже сейчас вернусь.

Матросы поплелись к зияющей пропасти дока, из которой торчали знакомая труба и мачты «Улисса».

Когда до пирса осталось несколько десятков шагов, штурман остановился и сказал:

— Ну прощайте, Георгий Александрович. Не наша вина, что не смогли принести вам пользу. Ещё раз простите за беспокойство.

Степанов со злобой взглянул на Беловеского и его пистолет, повернулся, засунул обе руки в карманы пальто и пошел обратно не оглядываясь…

В последних числах декабря Клюсс показал Павловскому только что полученный ответ китайских властей. Письмо было написано по-русски.

«Господину командиру посыльного судна «Адмирал Завойко»

гор. Шанхай.

В ответ на ваши неоднократные письма второй отдел бюро по иностранным делам имеет честь сообщить вам, что китайское правительство не считает возможным входить во внутренние дела Российского государства и потому не видит возможности к задержанию судов флотилии под командой контр-адмирала Старка.

Кроме того, вторым отделом получено несколько телеграмм из министерства, в коих предписывается флотилии в возможно непродолжительном времени покинуть Вузунг».

Павловский вопросительно взглянул на командира:

— Это окончательно, Александр Иванович?

— Думаю, что да. Они не могут интернировать флотилию. Мешает консульский корпус. А Иоффе в Пекине настаивает. Вот они и гонят её подальше отсюда.

— Значит, флотилия для нас потеряна?

— Нужно ещё сделать попытку задержать её на юге Китая. Там обстановка несколько иная. А пока посмотрим, как ещё Старк уйдет. Для этого нужны деньги и готовность команд плыть дальше.

Действительно, через два дня на «Адмирал Завойко» стали являться матросы-перебежчики. Они умоляли взять их и в один голос утверждали, что каждую ночь рядом с флотилией становятся на якорь китайские военные суда. На них тайно перегружают вооружение и боевые запасы, вывезенные из Владивостока. Офицеры объясняют — решено продать китайскому флоту избытки оружия и боевых припасов, чтобы расплатиться за уголь, ремонт и провизию. Об этом не должны знать большевики: они могут поднять шум, и тогда флотилию интернируют, а команды посадят в лагерь.

Клюсс нахмурился и сказал комиссару:

— В Шанхае матросов-перебежчиков задержат как дезертиров и отправят в Вузунг. Таково распоряжение муниципалитета. Так что придется брать их, хотя бы до Владивостока. Проверьте, конечно, чтобы к нам не заслали диверсантов. Вместе с Глинковым, Беловеским и боцманом поговорите с каждым персонально. Но прошу помнить, что право решать остается за вами. На ваши комиссарские права я не покушаюсь, — улыбнулся командир.

Из потока перебежчиков брали только тех, кого знали и за кого ручалась команда. Но было и одно исключение. Взяли сигнальщика с «Аякса», совсем ещё мальчика, его никто не знал, однако рассказанная им история побега с Вузунгского рейда внушила симпатию и доверие к нему.

Накануне с «Байкала» был дан сигнал: «Приготовиться к походу в полдень 10 января». Все суда грузили уголь, принимали провизию и разводили пары. Но тут за «Стрелком» и «Стражем» пришел иностранный буксир. Командам было объявлено, что эти суда отданы доковой компании в уплату за ремонт «Магнита» и «Улисса». На «Стрелке» и «Страже» экипажи взбунтовались, иностранный буксир отогнали, угрожая оружием. Когда по приказанию адмирала «Аякс» подошел усмирять их, со «Стрелка» кричали:

— Большевиков обвиняете, что торгуют Россией, а сами продаете русские суда!

Мичман Петренко, командир «Аякса», приказал дать очередь из пулемета в воду. Команды «Стрелка» и «Стража» убежали вниз. С «Аякса» высадился десант, команды были арестованы. При этом командир «Стрелка» ударил по лицу мичмана Петренко и обругал предателем. Его избили прикладами и бросили в трюм. Улучив момент, молоденький сигнальщик спрятался на «Страже», который затем был отбуксирован в Шанхай. Со слезами на глазах он требовал, чтобы его зачислили на «Адмирал Завойко». Он круглый сирота. У него только старший брат во Владивостоке…

Клюсс улыбнулся и развел руками, комиссар кивнул штурману, а Беловеский приказал:

— Утрите слезы и идите во второй кубрик. Явитесь к рулевому старшине Орлову.

Комиссар, улыбаясь, смотрел вслед:

— Хороший мальчик.

Последним перебежчиком был вестовой адмирала Старка, посланный в Шанхай получить в прачечной белье флотоводца.

Дорогой он решил расстаться с адмиралом и привез его белье на «Адмирал Завойко». Трушина знали Глинков, Нифонтов и многие матросы. Зачислили вестовым, посчитав за революционную заслугу тот факт, что он оставил Старка почти без белья.

Он рассказал, что «Магнитом» теперь командует Ипподимопопуло, так как Дрейер три дня назад отравился в гостинице и умер. В Шанхае осталось много матросов и несколько офицеров, в том числе и флагманский штурман Волчанецкий, положенный в госпиталь с воспалением печени.

10 января в Вузунг ездили комиссар и штурман наблюдать с берега уход флотилии. Холодный ветер бил в лицо и старался сорвать шляпы. В бинокль было хорошо видно, как белогвардейцы снимались с якорей вслед за «Байкалом» и вытягивались в кильватерную колонну. Скоро их скрыло бурое облако дыма.

— Отправились дальше торговать совестью, — сказал комиссар.

— Это сейчас не в цене, Бронислав Казимирович, — возразил штурман, — а вот кораблики эти ох как бы нам сейчас пригодились!

Комиссар молчал. Ему было обидно, что, несмотря на все старания, корабли покинули Шанхай. «Что-то мы недоделали», — говорил ему внутренний голос.

Вечером в каюту командира, где в это время сидели комиссар и Глинков, постучался Дутиков:

— Вот, товарищ командир, Ци Ка-вей уже третий раз передает.

Клюсс прочел вслух:

— «Байкал», адмиралу Старку точка Французский генеральный консул просил меня предупредить вас зпт что по распоряжению генерал-губернатора Индокитая флотилия не будет допущена французские порты точка Гроссе».

Все молча переглянулись. Когда Дутиков ушел, Клюсс сказал:

— Надо сейчас же писать Иоффе, чтобы он сговорился с Сун Ят-сеном о задержании флотилии, пока она не укрылась в Гонконге.

— Они не пойдут теперь в Гонконг, Александр Иванович, — возразил комиссар. — Скорее всего, пойдут на Филиппины, к американцам.

— Возможно, вы и правы, — отвечал командир, — но тем не менее писать надо: это теперь единственный шанс вернуть угнанные суда.

…После ужина у себя на авеню Жоффр Клюсс сказал жене:

— Как жаль, Наташа, что часть, в сущности, неплохих людей оказалась в эмиграции. Они очень сейчас нужны для возрождения русского флота, много могли бы принести пользы.

— Пройдет время, страсти остынут, и они вернутся. Если не во флот, то в Россию, — отвечала Наталия Мечеславна.

— Боюсь, что многие до этого не доживут, как уже не дожил Дрейер, например. За что они боролись и погибли? За японскую интервенцию? И ведь неглупые же люди. Безумие какое-то!..

Супруги Клюсс не подозревали, что в этот момент, живой и здоровый, Дрейер тянет коктейль в капитанской каюте быстроходного речного парохода, идущего в Ханькоу. Что он смеется и шутит в обществе капитана Афанасьева, авантюриста, которого ещё на крейсере «Орел» гардемарины прозвали старым жуликом. Что в письме к мужу баронесса Таубе, теперь миссис Мориссон, назвала Дрейера «our fellow of Ichang».[68]

В середине января полномочное представительство РСФСР в Китае известило Клюсса о предполагаемой поездке Иоффе в Японию через Шанхай и о необходимости поднять к его приезду на «Адмирале Завойко» советский военный флаг. Через несколько дней отдельной телеграммой било сообщено и описание флага. Командир вызвал штурмана.

— Прочтите, Михаил Иванович, нарисуйте и покажите мне, — сказал он, вручив Беловескому телеграмму. — Возможно, под этим флагом пойдем в Японию с полпредом Иоффе.

Штурман прочел: «Флаг красный гвидон середине синий якорь и буквы РСФСР». Через час рисунок был готов и, после небольших поправок, утвержден Клюссом. Затем в китайской парусной мастерской было заказано 12 комплектов кормовых флагов, гюйсов и вымпелов разного размера.

Когда готовые флаги доставили на корабль и штурман начал принимать их в свое хозяйство, собралась почти вся команда.

— Наконец-то дождались, — радовался машинист Губанов, — а то вс` какой-то маскарад: хоть мы и красные, а флаг андреевский, такой же, как у беляков.

— Значит, нельзя было иначе, — возразил Дутиков.

— Китайцы, скажешь, не разрешали? — не унимался Губанов.

— Чудаки, о чем спорите? — вмешался штурман. — Военный флаг поднимают только военные корабли, и он должен, как и сам корабль, быть всеми признанным. Андреевский флаг с Петра Первого всеми был признан. И вот теперь, когда дипломаты договорились, стало возможным заменить старый флаг красным флагом РСФСР. Это большая победа революции в мировом масштабе.

— Правильно, Михаил Иванович, — похвалил комиссар, спускаясь вниз.

— Товарищ штурман, — обратился к Беловескому матрос Шейнин, — вот мы с Донниковым поспорили: он говорит, что у китайцев не революционный флаг. А я говорю, раз красный, значит, революционный.

— Не всякий красный флаг революционный, тут вы не правы, товарищ Шейнин, — отвечал Беловеский. — Например, у английских торговых судов тоже красный, но совсем не революционный флаг. А у китайцев действительно революционный.

— Как же так? — удивился Губанов. — Ведь в Пекине прояпонское и совсем не революционное правительство?

Все о интересом ждали ответа.

— Этот флаг, — пояснил штурман, указывая на китайский крейсер, — дитя солдатско-крестьянской революции 1911 года. Тогда была свергнута династия маньчжурских императоров и провозглашена республика. Президентом стал бывший императорский чиновник Юань Ши-кай. После его смерти началась борьба за власть, борьба империалистов за сферы влияния, от республики и помину нет, а флаг остался. Так бывает.

— Какоq же у китайцев был военный флаг до революции? — спросил рулевой старшина Орлов.

— Желтый, с черным драконом во все полотнище, — отвечал Беловеский.

В кают-компании разговор тоже шел о флаге. Нифонтов жалел:

— Двести лет над русским флотом реял андреевский флаг. И вот сегодня последний день последнего андреевского флага.

Комиссар усмехнулся:

— Последнего, если предположить, что старковская флотилия уже интернирована и флаги на ней спущены.

— А что о ней слышно? — спросил ревизор.

— Пока ничего определенного, — отвечал командир. — Есть, правда, сообщение о прибытии в Манилу «русского адмирала».

Что-то мучительно соображавший старший механик вдруг выпалил:

— Очень даже странно: русский военный корабль — и красный флаг!

Все засмеялись, а командир ему возразил:

— Красное знамя для русских не такая уж новинка, Петр Лукич. Ещё до татарского ига оно развевалось перед многими дружинами. Правда, символом революции оно стало только в середине прошлого столетия.

Старший офицер добавил:

— Красный флаг, Петр Лукич, будет на революционных кораблях русского флота в течение переходного периода, Когда государство окрепнет, его опять заменят бело-синим, я в этом уверен. Может быть, не андреевским, во обязательно бело-синим. Этого требуют традиции.

Клюсс поторопился взять инициативу в свои руки:

— Возможно, вы и правы, Николай Петрович, но я полагаю, что наша с вами служба пройдет под красным флагом, Что значит для истории жизнь одного поколения! Так что давайте будем готовы защищать нашу Россию под красным флагом!

Вошли штурман и сменившийся с вахты Глинков. Нифонтов повернулся к ним:

— Теперь уже вы не будете петь, Михаил Иванович: «Мы пред врагом не спускали славный андреевский флаг…» Спойте про красный флаг, Михаил Иванович, прошу вас. Может быть, это поможет избавиться от гложущих меня сомнений, — попросил старший офицер со странной улыбкой.

Штурман и Глинков переглянулись и вдруг в полный голос запели:

Лейся вдаль, наш напев, мчись кругом,

Над нами знамя наше реет

И несет клич борьбы, мести гром,

Семя грядущего сеет.

Оно горит и ярко рдеет.

То наша кровь горит огнем,

То кровь трудящихся на нем!

Все, кроме старшего механика, дружно зааплодировали.

— Спасибо, Михаил Иванович, — сказал старший офицер вставая, — теперь я спокойно лягу спать.

Наутро сигнал разбудил команду в пять часов. Было ещё темно, когда началась приборка. Полтора часа скоблили, мыли, драили палубу, начистили медь и орудие. Плотник Удовенко, седой черноморец, установил у основания бушприта гюйс-шток — сегодня впервые будет поднят гюйс.

Пролопатили палубу и только собрались на баке покурить, как всех согнала вниз дудка: «Команде одеть первый срок!» Все бросились переодеваться, наводить лоск на ботинки и пуговицы. Наконец зазвенели колокола громкого боя и раздалась команда: «Все наверх к торжественному подъему флага!»

Построились. На правом фланге празднично одетые офицеры. Нет только старшего механика, накануне подавшего рапорт о болезни.

— В самом деле болен? — спросил комиссар.

— А я почем знаю?

— Так ты же доктор, Павел Фадеевич!

— Ну и что ж из этого? Я его не осматривал. Переживает, наверное.

— Зачем он вам, Бронислав Казимирович? — вмешался старший офицер. — Сказался больным, и отлично: и вам и мне меньше забот.

Комиссар промолчал, а старший офицер подал команду «Смирно!». На палубу вышел командир. Поздоровавшись с командой и офицерами, Клюсс окинул взглядом палубу и рейд. На «Адмирале Завойко» торжественная тишина. Ниже по течению стоит китайский крейсер «Хай-чи» под адмиральским флагом. На нем тоже готовятся к подъему флага.

— Исполнительный до места! — доложили с мостика.

Стоявший на вахте Григорьев растерялся. Ему помог командир.

— На флаг, гюйс и вымпел! — раскатился по рейду его громкий, уверенный голос. Старший офицер выразительно взглянул на Григорьева. Под перезвон склянок раздалась торжественная мелодия «Интернационала»; обнажив головы, пел весь экипаж. Большой красный флаг, развернутый холодным утренним ветром, медленно взбирался по флагштоку. Часовые на баке и на юте держали на караул, «по-ефрейторски». Сквозь затянувшую горизонт дымную мглу так же медленно всходил над Шанхаем вишнево-красный диск зимнего солнца. Когда смолк «Интернационал» и вахтенный начальник скомандовал «Накройсь!», командир, надев фуражку, обратился к личному составу:

— Поздравляю вас, товарищи, с большой победой. Почти два года мы ждали этого дня. Теперь над нашим кораблем развевается флаг новой России, России, которой мы честно служим. Не сомневаюсь, что мы достойно пронесем его, следуя на Родину, в наш советский Владивосток. От лица службы благодарю всех вас за бдительность и постоянную готовность отразить нападение окружающих нас враждебных группировок, за стойкость в защите интересов Советской России.

В кают-компании Клюсс сказал Павловскому:

— Мне кажется, что следует донести рапортом на Родину о том, что мы здесь сегодня подняли советский Военно-морской флаг.

В тот же день рапорт был составлен и отправлен через Пекин в Россию.

«24 января 1923 года, — писалось в нём, — на стоящей в Шанхае яхте «Адмирал Завойко» под пение «Интернационала» поднят красный Военно-морской флаг РСФСР.

Крепко держа в руках оружие, мы полтора года сохраняли свой корабль и защищали честь социалистической Родины в Шанхае, переполненном белогвардейцами, рядом с захваченными ими судами. С их стороны были неоднократные попытки захватить и наш корабль.

Подняв красный военный флаг, мы с нетерпением ждем возвращения в Советскую Россию, где приложим все силы и знания на пользу первой в мире республики рабочих и крестьян. Просим передать дорогому товарищу Ленину наши пожелания здоровья и энергии в его неустанных трудах».

Встречать полномочного представителя на Северный вокзал поехали Элледер, Клюсс и доктор Чэн; кроме того, было наряжено двадцать три матроса под командой штурмана. Это был своего рода негласный почетный караул. Комиссар и старший офицер должны были остаться на борту.

Когда встречающая команда была выстроена и осмотрена старшим офицером, командир разъяснил задачу:

— Вы знаете, сколько в Шанхае всякой нечисти. О приезде товарища Иоффе объявлено в газетах, и на вокзале можно ждать любую провокацию. Для предотвращения этого мы вас и посылаем. Вы должны ещё до прибытия поезда занять перрон. Когда поезд подойдет, сгруппироваться у третьего вагона. Как только выйдет Иоффе и мы к нему подойдем, вы должны окружить нас плотным кольцом. Будут, наверно, корреспонденты и фотографы. Они очень назойливы. Оттесняйте их, по возможности вежливо. Если же появятся явные провокаторы-белогвардейцы… С вами идет ваш ротный командир, он подаст команду… В вашем же окружении Иоффе должен выйти из вокзала и сесть в авто. Нашим лозунгом сегодня должны быть: выдержка, бдительность и сила.

Поезд прибывал поздно вечером. На вокзал пошли пешком. Было тихо и довольно тепло. Шли не строем, но в ногу, тесной группой. Впереди, окруженный матросами, штурман в штатском пальто и шляпе. Шли, насвистывая военные и революционные песни. Редкие прохожие сторонились: так ходили обычно американские моряки, не приученные уступать дорогу. На рю д'Обсерватуар Беловеский поднял руку:

— Разбудим, товарищи, генеральшу Зайцеву! Припев «Варшавянки» один раз полным голосом!

На бой кровавый, святой и правый,

Марш, марш вперед, рабочий народ!

На баррикады, врагам нет пощады,

Красное знамя на бой нас зовет!

— Красные! — раздалось вслед чье-то восклицание.

Аннамит-полицейский провожал матросов восхищённей улыбкой; что они пропели, он не знал, но смело и бодро идущая команда заворожила его. Вот пойти бы с ними! Неосуществимая мечта: он на посту…

На другой день Клюсс беседовал с Иоффе в роскошном люксе «Палас-отеля». Присутствовали военный атташе Геккер и секретарь посла Левин. Иоффе и его молодой супруге очень понравилась встреча на вокзале. Сразу же по выходе из вагона они были окружены русскими матросами. Когда в вокзальной сутолоке замелькали бушлаты, бескозырки и молодые решительные лица, посол непроизвольно вспомнил слова поэта:

…Герои, скитальцы морей, альбатросы.

Застольные гости громовых пиров.

Орлиное племя, матросы, матросы…

Без них трудно воспроизвести в памяти любой эпизод русской революции: матросский отряд, матросский конвой, матросский бронепоезд. Ведь и Ленина на Финляндском вокзале первыми встречали именно матросы.

А вот и их преданный революции командир.

— С огромным удовольствием мы поехали бы в Японию на вашем судне, товарищ Клюсс. И политическое значение такой поездки было бы велико. Но, к сожалению, наша Советская Родина ещё недостаточно богата. Я привез для вас только две тысячи долларов. Остальные деньги вам придется ещё ждать.

Клюсс поблагодарил: две тысячи выручат корабль из крайне тяжелого положения, дадут возможность сделать часть неотложных платежей. Но они не покроют даже трети задолженности, а скоро наступит китайский Новый год, и, по местному обычаю, долги должны погашаться до его наступления. Поставщики сами зачастую являются посредниками и также обязаны произвести расплату в этот срок.

— Но я считаю, — заключил Клюсс, — что положение можно в значительной мере смягчить, если вы найдете возможным выдать мне авансом еще тысячу долларов.

Иоффе переглянулся с Левиным и улыбнулся:

— У вас скромные аппетиты, товарищ командир. Александр Иванович, если я не ошибся? Хорошо, дадим вам еще тысячу долларов из моих дорожных сумм. А в Москву я сегодня же дам телеграмму, чтобы там поторопились с деньгами.

Прощаясь, Иоффе обещал на другой день посетить «Адмирал Завойко» и познакомиться с его экипажем.

Утром для встречи посла была выстроена команда. Легкий верховой ветерок играл ленточками бескозырок. Большой паровой катер встретили «захождением». Все замерли. Слышно было только, как прозвонил малинный телеграф, как бурлила вода под лопастями винта. Тишину нарушил громкий, уверенный голос командира, отдававшего послу у трапа строевой рапорт.

В сопровождении Клюсса на верхнюю палубу поднялись Иоффе, Геккер, Левин и Элледер. Матросы с уважением разглядывали невысокую, слегка тучную фигуру посла и его окладистую черную бороду.

Поздоровавшись с офицерами и командой, Иоффе обратился к экипажу с речью, благодарил за верность Родине на чужбине, поздравил с подъемом красного советского флага.

Команда ответила громким «ура». Затем секретарь посла зачитал открытое письмо Иоффе, адресованное Клюссу:

— «Многоуважаемый Александр Иванович! В тяжелую годину измены и предательства на Дальнем Востоке вы с командой вверенной вам яхты «Адмирал Завойко» остались верны рабоче-крестьянскому правительству. В эти годы, даже вынужденные работать под андреевским флагом царизма, вы честно и энергично защищали интересы нашего Советского Отечества. Теперь, когда рабочие и крестьяне победили всех своих врагов и водрузили повсюду Красное знамя, которое развевается также и на «Адмирале Завойко», я передаю вам и всем вашим сотрудникам сердечное спасибо российского правительства в твердой уверенности, что под флагом нашей республики «Адмирал Завойко» ещё более отличится. В ознаменование сего прошу принять от меня всей команде «Адмирала Завойко» наградные, а вам препровождаю серебряный портсигар с Гербом РСФСР».

Получив наградные, Беловеский собрался к Воробьевой. Он застал её за укладкой чемоданов.

— Вот, кстати, Михаил Иванович! — воскликнула она. — А я уже хотела за вами послать.

— Чтобы проводил и простился? — отвечал штурман с печальной улыбкой.

— Да, Михаил Иванович. Послезавтра вы меня проводите, а не я вас в ближайшие дни. Всё равно перед смертью не надышишься!

— Так лучше?

— Не лучше, а для меня легче. Глупый мальчик, вы совсем не знаете, на что способна женщина. Провожая вас я могла бы потерять контроль над собой и наделать глупостей. Могла бы вас скомпрометировать. — Из её глаз хлынули слезы. Она не старалась их скрыть, не утирала их платочком, который машинально держала в руках, и не отрываясь смотрела в глаза Беловескому, пока штурман не обнял её и не привлек к себе. Вышколенная прислуга мгновенно исчезла, и они остались совсем одни.

Успокоившись, Нина Антоновна сообщила штурману подробности: она едет в Лос-Анджелес на американском грузопассажирском пароходе. Бордингхаус продан Нелли. Половину она получила наличными, на остаток выдан вексель. Жаннетту она выпишет к себе, как только устроится, и откроет там маленькое ателье дамских шляп. Американки так падки на парижские модели!

Беловеский рассеянно слушал болтовню о шляпах. Он понимал её назначение: отвлечь их обоих хоть на полчаса от главного — близкой разлуки. Он знал, что любим, да и сам успел привыкнуть и привязаться к теперь уже не загадочной для него женщине. Она всегда могла быть такой, как ему хотелось, могла разделять его интересы и некоторые чувства, доставала ему подчас редкую иностранную литературу, знакомила с интересными людьми. Могла быть отзывчивым другом, но только шанхайским. На большее она была явно неспособна и этого не скрывала. Теперь прощай, Шанхай, а значит, и Нина. Ни на мгновение у него не возникло намерения идти за ней или звать её за собой. После объяснения в Ханчжоу она это поняла и больше не пыталась даже намеками звать его в эмиграцию. Беловеский был ей благодарен за выдержку, бескорыстие и уважение к избранному им пути, жалел и щадил её позднюю любовь, но… такова жизнь: она состоит из встреч и расставаний. Именно поэтому она и прекрасна, думал он. Боль разлуки сменится радостью встреч в родном Владивостоке. Беловеский родился и рос в Петрограде, там и сейчас живет его мать. Но Владивосток лучше! Как много там знакомых и незнакомых. Он был наивно убежден, что все они его ждут и все будут ему рады. Одно его мучило: там уже не будет Наташи. Никогда для него её не будет. Она теперь чужая, иностранка! И никогда не умрут воспоминания о самых романтичных, самых прекрасных в его жизни встречах в Прохорах. Наташа навсегда осталась в его памяти такой, как тогда на вокзале во Владивостоке, с печальной улыбкой и нежным упреком во взгляде. Не будет Наташи, не будет Нины. Между ними уже ложится жестокая граница даже не государств — враждебных политических систем… Для того чтобы она исчезла, нужно много, очень много времени, усилий и перемен. Но один он не останется. На Родине он должен найти и найдет любящую и верную жену. Найдет внезапно, случайно. Как нашел Глинков. В это Беловеский верил с эгоизмом молодости, и это его утешало. Кроме того, ведь главное не женщины, а флот!.. Хуже обстоит дело у Нины, но чем ей можно помочь?

— Ты не спросил меня даже, почему я решила ехать к Наташе.

— А в самом деле, почему? Ты её совсем не знаешь, и вдруг…

— Какой ты все-таки глупый! Прости, недогадливый… Скоро, очень скоро у неё родится ребенок. Я уверена, что это будет сын. И я хочу быть около него…

Они долго молчали. Наконец Беловеский спросил:

— Это тебя утешит? Примирит с неизбежностью?

— Думаю, что да. К сожалению, я неспособна на то, на что оказалась способной Наташа. Неспособна от рождения. Именно потому у меня так трагично сложилась жизнь.

В этот вечер и ночь, которую они провели вдвоем, Беловеский узнал новости: Воробьева устроила Волчанецкого и Глаголева в английскую пароходную компанию «Батерфильд энд Свайр».

Оба уже в море. Хотела устроить и Буланина, который сбежал с «Магнита», но ни один капитан его не берет. Добровольский играл на бирже, нагрел какого-то филиппинского бизнесмена на кругленькую сумму и поспешил уехать в Канаду, забыв про свои обещания Жаннетте. Бедняжка была уверена, что он возьмет её с собой, даже чемоданы уложила. Нелли тайно повенчалась с Глаголевым. Пока это секрет. Особенно от Жаннетты, которая и здесь оказалась в проигрыше.

— Вот поэтому я и хочу взять её с собой, — заключила Нина Антоновна.

Беловеский знал, что есть и другая причина: Жаннетта была нужна самой Воробьевой: без неё никакого ателье не получится. Молодая пикантная француженка — живая приманка. А если бросить её в Шанхае, она от Нелли уйдет, сделается добычей иезуитов, которые упрячут её в свой монастырь. «Но какой у Нины такт и умение располагать к себе самых разнообразных женщин», — думал он.

Провожая её, на борту парохода он подарил ей случайно купленный у незнакомого белогвардейца восьмикратный «фоклендер»,[69] со спешно заказанной серебряной пластинкой, на которой было выгравировано: «Alea jacta est»,[70] с подписью и датой. Этот подарок ей очень понравился, и она даже улыбнулась сквозь слезы.

Чтобы «Адмирал Завойко» мог отбыть во Владивосток, требовалось около 26 тысяч долларов. Однако, несмотря на несколько телеграмм во Владивосток и в Читу, денег не переводили. Прошел месяц, Клюсс начал волноваться: необходимый морским силам Дальнего Востока единственный мореходный корабль без пользы простаивал в иностранном порту, увеличивая свою задолженность.

Глинков и Павловский советовали Клюссу не удивляться и терпеливо ждать: молодая республика переживает большие затруднения, торговые сношения с зарубежными странами только налаживаются, иностранной валюты мало, она на строгом учете. Очевидно, ещё не дошла очередь до нас. Но Клюсса, отчасти и Павловского, такое объяснение не могло успокоить. Командир и комиссар понимали, что нельзя не торопиться с возвращением во Владивосток. Перед выходом на Камчатку необходимо установить артиллерию, а это связано с корпусными работами, на которые уйдет не менее месяца.

Наконец от командира Владивостокского военного порта пришла телеграмма, сообщавшая, что деньги переведены в Пекин. Оставалось ждать вестей из Пекина.

Прошла ещё одна томительно долгая неделя. И вот в субботу после обеда в каюту командира вошел Белли, военно-морской эксперт чрезполпредства, он вручил Клюссу привезенную им сумму. Щелкнул замок денежного ящика. Клюсс и Белли сидели друг против друга и курили. Шипело паровое отопление, шуршал уголь, сыпавшийся в горловины бункеров, с палубы доносилась перекличка китайских грузчиков.

Осведомляясь у гостя о пекинских и московских делах, Клюсс внимательно его рассматривал. Так вот он, посланец Главного Морского штаба! Бывший лейтенант Владимир Александрович Белли, отпрыск известной морской фамилии. Но как он изменился, похудел, постарел! В этом штатском костюме его трудно узнать… Чтобы не будоражить прошлого, командир заговорил о текущих делах.

— Расплачиваться с поставщиками можно будет только послезавтра: воскресенье здесь свято чтут. Уголь, как видите, грузят. Вода уже принята. Провизия заказана. Остается решить последний вопрос: что вам сказал Давитян относительно пассажиров?

— Без разрешения Москвы нельзя брать никого, — после непродолжительной паузы ответил Белли.

— Этот запрет касается и семей командного состава? — взволнованно спросил Клюсс.

— Выходит, что так.

— Так поймите же, Владимир Александрович, ведь совершенно невозможно оставить семьи в Шанхае без денег. А вы привезли…

— Но поймите же и вы, Александр Иванович, что распоряжения заведующего консульской частью никто здесь отменить не может, — примирительно заметил Белли.

— Тогда что же мне остается? Не выполнять его?

— Конечно, возможен и такой выход, — быстро согласился Белли, — но тогда вся ответственность ляжет на вас. Нет сомнении, что во Владивостоке вас за это не упрекнут.

— Так я и сделаю, — сразу успокоившись, твердо заключил Клюсс.

Белли пожал плечами, давая понять, что такое решение от него не зависит и он умывает руки.

После того как уставший с дороги Белли ушел отдохнуть в отведенную ему каюту, Клюсс вызвал штурмана.

— Скажите, Михаил Иванович, у вас сохранилась шкурка голубого песца, которую вы привезли с Камчатки?

Беловеский смутился и покраснел. Конечно, командир знает, что, несмотря на строгий запрет, он купил эту шкурку на острове Медном. Ну что ж, отвечать надо правду.

— Сохранилась, Александр Иванович. Она выделана и к ней подшита шелковая подкладка.

Командир помолчал, что-то соображая, затем пытливо взглянул на своего штурмана.

— Что же вы намерены с ней делать? Везти во Владивосток?

Беловеский смущенно молчал. Взглянув на него с ласковой смешинкой, командир сказал:

— Так вот, Михаил Иванович, по-моему, эта шкурка вам не нужна. Жены у вас пока нет, да и не совсем прилично нашим женам выставлять напоказ командорских голубых песцов. Поэтому думаю, что вы согласитесь пустить её по дипломатическому пути: её следует совершенно официально, при соответствующем письме, подарить доктору Чэну. Он много для нас сделал и заслуживает ценного подарка. Согласны?

— Конечно, Александр Иванович.

— Так вот, я послезавтра к нему поеду с прощальным визитом.

— Я сейчас её принесу, — сказал штурман в ответ на крепкое рукопожатие командира.

В коридоре штурмана привлекли доносившиеся из нижнего кубрика звуки скрипки и голоса.

— Так будешь плакать? Тогда сыграю. А нет — зачем мучить других? Ведь серенада Брага на одной струне не очень-то хорошо выходит.

— Сыграй, прошу тебя: душа требует, — пробурчал хриплый бас кочегара Временщикова.

— Ладно уж. Только по случаю возвращения во Владивосток, — отвечал голос радиотелеграфиста, и скрипка запела.

Дутиков играл на однострунной китайской скрипке, декой которой служил короткий патрубок из ствола бамбука, с натянутыми на торцах, как на миниатюрном барабане, перепонками. Звук был сильный и чистый, но какой-то плачущий. Тембр старинного инструмента накладывал на хорошо знакомую мелодию экзотический колорит. Штурман невольно замер. Серенада разбудила воспоминания о первых днях на Дальнем Востоке осенью исторического 1917 года. Теперь серенада звала Беловеского обратно в этот город.

Боясь помешать, он осторожно заглянул в люк. Кубрик был полон народа, все молча слушали и тоже, наверно, думали о родном городе. Некоторые с тревогой: как-то их там примут, недавних матросов белой флотилии? По суровому рыжеусому лицу Временщикова действительно катились слезы. Что он почти два года назад оставил во Владивостоке? Штурман не знал. «А еще ротный командир!» — упрекнул он себя.

На другой день утром Павловский и Глинков пришли к Клюссу поделиться предпоходными соображениями. Ни тот, ни другой ещё не осознали подвига, совершенного экипажем «Адмирала Завойко», и даже мысль об этом не возникла в их сознании. Они не могли представить себе, что пройдут годы и люди по заслугам оценят их поступок, а их корабль будут называть дальневосточной «Авророй». Сейчас они думали только об ответственности за допущенные ошибки.

— Во Владивостоке нас после доброй встречи заставят держать ответ за все промахи. Каждое лыко могут поставить в строку, — сказал Глинков.

Павловский хмурился. Он знал, что сейчас начальником морских сил Дальнего Востока назначен Кожанов, тот самый Кожанов, который вместе с ним поступал в Гардемаринские классы, плавал на крейсере. Штурман был там членом судового комитета. А теперь Кожанов, овеянный славой и пороховым дымом гражданской войны, будет решать их судьбу. Какой он теперь? Как встретит прежних своих товарищей гардемаринов — теперешних комиссара и штурмана вернувшегося из-за границы корабля?.. Вслух он сказал:

— А грехов у нас накопилось более чем достаточно. С белой флотилии приняли группу матросов, поверив на слово, что они будут честно служить в Красном Флоте. Несмотря на запрет, взяли на борт пассажиров, не имеющих въездных виз. Восемь месяцев держим под арестом без суда и следствия изменника Полговского, вместо того чтобы расстрелять его, хотя этой участи он всё равно не избежит, — перечислял Павловский, загибая пальцы на левой руке.

Клюсс внимательно слушал, но легкая улыбка не сходила с его лица. Он не придавал серьезного значения тому, о чём говорили комиссар и Глинков. На душе было светло и радостно. Все невзгоды остались позади, все испытания пережиты, а что сделано не по правилам, так это продиктовано жизнью, и ответственность за это не страшна.

— Кого ещё возьмем кроме семей командного состава? — в заключение спросил комиссар.

— Возьмем инженер-механика Скворцова с «Байкала», он поможет штабу уточнить многие вопросы, — отвечал командир.

— Эх, Александр Иванович! Семь бед — один ответ! — воскликнул Павловский. — Возьмем уж и жену матроса Токарева. Удрала она из Владивостока по глупости. Нельзя же её здесь бросать. Раз взяли мужа, надо брать и её. Ведь ребенок у неё.

— Согласен, Бронислав Казимирович, возьмем. А штурман никого не просит прихватить?

— У штурмана не оказалось знакомых, стремящихся во Владивосток, — заметил Павловский. — Ему следует вспомнить об оставшихся в Приморье знакомых девицах. Не все же успели выйти замуж за эти два года.

— Так вот! Все пассажиры должны быть на борту в понедельник не ранее спуска флага и не позже полуночи. Снимаемся во вторник сразу после подъема флага. Пойдем без лоцмана.

Понедельник прошел в денежных расчетах. Целый день по палубам и коридорам сновали китайцы снабженцы. Разошлись все привезенные Белли деньги, только тысячу долларов командир запер в сейф, на случай вынужденного захода в какой-либо порт.

Вечером кают-компания тепло проводила в Пекин Белли. После спуска флага начали прибывать пассажиры. Во многих каютах раздались женские голоса и детский плач. Наконец всё стихло, корабль заснул перед дальним походом. Бодрствовали только вахтенные и часовые.

Павловский уже собирался раздеться и лечь спать, когда в дверь постучали.

— Да! — крикнул комиссар.

Дверь осторожно приоткрылась, и в каюту просунулось лицо Тимошевского, перебежавшего с «Магнита».

— Извиняйте, товарищ комиссар, может, я не вовремя. Тогда я могу уйти…

— Нет, зачем же! Садитесь, и поговорим.

— Вы уже знаете, товарищ комиссар?

— Ничего я пока не знаю, но вы мне расскажете. Садитесь, не стесняйтесь. Вот сигареты. Закуривайте.

Павловский распечатал свежую пачку и закурил первым.

— Ну так что? Я вас слушаю. Что-нибудь случилось?

Тимошевский мял сигарету. Закурив, несмело начал:

— Я на Камчатке, товарищ комиссар… был свидетелем… как офицеры партизанского командира убивали…

— А как фамилия этого командира, не знаете?

— Рябиков, говорили. Он на «Свири» долго в трюме сидел.

Павловский покраснел. «Значит, всё-таки убили Рябикова», — с ужасом подумал он.

— Расскажите подробно, товарищ Тимошевский, обо всём, что вы видели и слышали. Мы о смерти Рябикова ничего не знаем.

— Как его убивали, я не видел, товарищ комиссар. Но накануне нашего отхода с Камчатки после обеда вызвали меня на катер. Я мотористом был. Сам старший офицер Ипподимопопуло сел на руль, и пошли мы за Сигнальный мыс. Смотрим, там у скал, на берегу, человек пять армейских офицеров. Один с карабином. Вдруг видим: он размахнулся и бросил карабин далеко в воду, а сам пошел обратно к мысу. За ним остальные шагают. Тут мы подошли к этому мысу, застопорили мотор, и я увидел мертвое тело. Голова в воде, ноги меж камней раскинуты. Вода вокруг красная от крови. Ипподимопопуло приказал катерному матросу привязать к ногам расстрелянного колосник и крепкий линь. Отбуксировали мы тело подальше от берега и утопили. Когда топили, Ипподимопопуло нам сказал: «Ни за что погиб человек. Вечная ему память. А вы, ребята, если хотите жить, никому ни слова!» Вернулись мы на корабль, и мне казалось, что я его убил. Пособлял, во всяком случае… И сейчас не могу успокоиться. Вот и пришел к вам покаяться…

Павловский был потрясен. Прошла минута, пока он нашел нужные слова:

— Хорошо сделали, что рассказали, товарищ Тимошевский. Вы ни в чём не виноваты, кроме службы в меркуловском флоте. Но не вы один в этом виноваты.

— А во Владивостоке, товарищ комиссар, меня за это накажут?

— Свидетелем, если потребуется, вызовут. А раз мы вас приняли — значит, простили. Теперь вы должны честной службой оправдать наше прощение и доверие.

— Я постараюсь, товарищ комиссар.

Когда Тимошевский ушел, Павловский долго не мог заснуть. Он думал о том, сколько ещё таких подлых расправ спрятано в памяти белых солдат и офицеров. Теперь, когда они побеждены и изгнаны, совесть мучает лучших из них. И они ищут от неё спасения или в чистосердечном признании, или в беспробудном пьянстве, или, наконец, кончают с собой. Ему чудилось тело Рябикова, тайно погребенное в черной глубине Авачинской губы, и много других истерзанных тел, расстрелянных, зарубленных, запоротых белогвардейцами в городах, селах, на льду рек, в дремучей тайге.

Только под утро Павловский забылся тяжелым сном.

Во вторник после побудки загремели цепи: начались работы с якорями. Когда горнист протрубил повестку, «Адмирал Завойко» стоял только на правом якоре, разрезая форштевнем ослабевавшие струи прилива. Из трубы валил густой дым. Было пасмурное, но по-весеннему теплое утро. За кормой в легкой голубоватой дымке чернел силуэт пагоды, вокруг уже появилась нежная зелень молодой листвы: весна здесь начиналась рано.

Сразу после подъема флага снялись с якоря. Вызванные на палубу матросы построились двумя группами: на баке и на шканцах, лицом к левому борту. Прозвучал сигнал «захождения». На китайском крейсере труба задорно пропела ответный привет уходящему в море русскому кораблю, но сигнала флагами с традиционным пожеланием счастливого плавания поднято не было.

— Прощай, Шанхай! — оказал празднично одетый штурман, укрепляя на откидном столике у машинного телеграфа карту речного фарватера.

Клюсс молча усмехнулся и подумал: «Поздно мы отсюда выбрались. Всё проклятые деньги. Теперь рискуем опоздать на Камчатку к началу навигации. Ведь ещё и перевооружить корабль надо».

Озабоченный, но уверенный в себе, он стоял на мостике в длиннополом бушлате, щедро подбитом ватой в расчете на северный климат.

Обменявшись с иностранными кораблями трубными приветствиями, прошли вдоль парадного рейда Бэнда и начали лавировать по извилистому фарватеру Ванпу, в обгон целого флота парусных джонок. Через три часа вышли на мутные просторы Янцзы и по створам определили девиацию компасов. Было пасмурно и ветрено. Пассажиров начало укачивать. Только Наталия Мечеславна в сопровождении инженер-механика Скворцова бодро прогуливалась по палубе.

— Пойдем проливом Броутона, — сказал командир штурману, — подальше от благословенной Страны восходящего солнца.

Утром следующего дня Клюсс приказал опробовать орудие. Было сделано восемь боевых выстрелов, за наводчика стал комиссар. Ночью шли с затемненными огнями и склянок не били.

Пролив Броутона встретил «Адмирала Завойко» свирепым норд-вестом. Бак и мостик кропило соленой водой. Не успел штурман принять вахту, как лопнул штуртрос. Застопорили машину. Рулевые побежали на ют, немедленно был введен в действие рулевой привод Дэвиса, но корабль уже стал лагом к волне. Качка доходила до 30 градусов, а тут ещё сильный удар волны в перо руля поломал один из ползунов привода, руль окончательно вышел из строя.

— Руль на стопор! Одеть румпель! Завести тали! — командовал штурман, стоя по колено в воде на юте.

Работали быстро и слаженно: через три минуты был дан ход и рулем стали управлять румпель-талями по командам с мостика. Корабль снова стал носом против волны. Качка прекратилась, штуртрос срастили, и рулевое управление с мостика было восстановлено.

«Наверное, где-то здесь погиб «Лейтенант Дыдымов», — подумал штурман, меняя в своей каюте промокшее платье. Он ещё не знал о второй катастрофе, постигшей белую флотилию: у северной оконечности острова Формоза выскочил на риф и погиб тральщик «Аякс». Из всего экипажа и пассажиров спасся только его командир. Когда исковерканный и залитый прибоем корабль лег набок, Петренко ухитрился забраться в ещё теплую дымовую трубу. Она и защитила его от ярости грохотавших всю ночь и весь следующий день свирепых валов океана…

После шести дней бурного плавания завойковцы увидели наконец русскую землю. Это был полуостров Гамова, увенчанный горой Туманной, которую штурман сразу узнал. Клюсс сообщил во Владивосток, что предполагает быть на рейде с рассветом, и просил указать, где следует стать. Береговая радиостанция радиотелеграмму приняла, но ответа не последовало.

Когда уже совсем стемнело, открылся маяк Скрыплева, и около полуночи, включив ходовые огни, «Адмирал Завойко» подошел к проливу Босфор Восточный.

Командир вызвал штурмана:

— Передайте наши опознавательные, Михаил Иванович, на мыс Басаргина. Там должна быть батарея.

Штурман защелкал ширмой сигнального фонаря.

Вот наконец и хорошо знакомая бухта Золотой Рог. На палубу высыпали почти вся команда и все пассажиры. Тихо журчит вода, да хлюпает во чреве корабля мокровоздушный насос. В городе редкие огни. Бухта как будто пуста. Но вот у берега, почти у штабной пристани, огромный силуэт военного корабля.

— «Касуга»! — с удивлением узнал штурман. — Ещё не ушли, канальи!

— Смотрите за пеленгом! — отозвался командир.

Уже стали на якорь, когда со штабной вышки просигналили: «Какое судно пришло?»

— Ответьте ему только наше название и ни в какие переговоры не вступайте, — приказал Клюсс.

На мостике все притихли, лишь стучал ключ клотиковой лампы.

— Вот мы и дома, — сказал Глинков.

— На Родине, — взволнованно поддержал Павловский, пожимая руки Глинкову и подошедшему Клюссу.

Убирая в штурманской рубке карты, Беловеский вспомнил о Наташе, о жизни, полной опасностей и тревог. Он будто заново ощутил запах смолистого дыма костров, талого снега, душистого сена. Всё его существо охватила нежная грусть по манящим вдаль лиловым гребням хребтов, низкорослому дубняку, мерцающим огонькам спрятанных в тайге деревенек… Неужели всё это навсегда прошло? Прошло только потому, что Наташа, его Наташа, сделалась миссис Уиллбоу?.. Да… Перекочевав в другой мир, она умерла для него, хотя в сознании и продолжает жить её прежний образ… Он моряк. Важнее лирических воспоминаний военная служба. Ей он отдаст свои силы и помыслы…

А в каюте на нижней палубе арестованный Полговской переживал возвращение в красный Владивосток. Что его ждет здесь? Суд, суровая кара? Как ему вести себя? Раскаиваться или запираться? Ведь он ничего не успел совершить. Неужели расстреляют?.. Нет, не может быть, ведь, кроме разговоров разных, он ни в чём не повинен… А два спрятанных браунинга?.. И он снова то впадал в отчаяние, то утешал себя зыбкой надеждой.

Утомленный переходом командир, засыпая, думал о завершенной миссии с таким трудом сохраненного корабля, о его будущем: пополнении, перевооружении, походах на далекую Камчатку и Охотское побережье… Как много нужно сделать, чтобы выйти в эти походы.

На другой день трудящиеся Владивостока торжественно встретили моряков «Адмирала Завойко». Коллектив редакции и типографии газеты «Красное знамя», взявший шефство над кораблем, вручил отважным морякам бархатное красное знамя, на котором золотом было вышито: «Поднимайте паруса на великое плавание по океану Революции».