Вещи мертвого человека

Глава 9. Долгая прелюдия

Юлька, может, и расстроилась бы, узнав, что меня приглашали не на «поебку». А может, и нет.

Много чести.

Да и ваш покорный слуга немного не в том социальном статусе уже, пардон, чтоб его без весомого повода на эту процедуру в начальственные кабинеты-то приглашать. А поводов… Поводов я не допускаю.

В принципе.

Это не так сложно, на самом деле. Достаточно многого не хотеть. Из того, что хотят остальные: должностей, наград, званий.

Славы, наконец.

Мне иногда и жить-то, честно говоря, не хочется – какая уж тут слава? Иди вон, выйди на улицу. Промокни, как следует. И все сразу пройдет…

Ну да ладно.

Зашел в кабинет. Пожал руку демонстративно-приветственно вышедшему из-за стола встречать «дорогого младшего друга» Главному. Уселся в кресло перед журнальным столиком, в углу кабинета, игнорируя большой «переговорный» стол.

Главный у нас человек эстетически развитый. Интимные вопросы предпочитает решать именно там. А я сейчас здесь, судя по всему, как раз по такому вопросу. Иначе б меня настолько настойчиво сюда никто не звал…

Главный, в свою очередь, остался посреди комнаты. Переминаясь с пятки на носок. Посмотрел на меня несколько наигранно-осуждающе. Типа, провел воспитательную работу.

Потом хмыкнул.

Крякнул.

Вздохнул тяжело.

Открыл прямо по экватору большой стилизованный под средневековые карты деревянный глобус. Откинув верхнюю часть, превращая почти музейно исполненный экспонат в пошлый и банальный бар, вынул оттуда аккуратно за горлышко бутылку очень хорошего – я знаю, о чем говорю – торфяного синглмолта.

Хорошего-хорошего, можете мне поверить.

Старший товарищ у нас – настоящий, сука, эстет: слушает классический рок-н-ролл, обожает Элвиса. Понимает импровизационный джаз. И в вискарях тоже разбирается прямо-таки изумительно хорошо.

Можно доверять, короче.

Сам предмет моих наблюдений тем временем нажимает пальцем свободной руки клавишу селектора громкой связи:

– Галочка, сообрази нам с Глебом пару кофе, пожалуйста.

Тьфу ты. Ну вот зачем такой радикальный контраст?!

Я недовольно морщусь. Более того – меня передергивает. Хотя последнее, может, и просто с похмелья. Но все едино неприятно.

– Бля, – говорю, – Евгений Васильевич, ну что за ебаная пошлость? «Галочка», «сообрази»… Вы же цивилизованный и утонченный топ-менеджер крупной медиа-корпорации, а не тринадцатый секретарь мухосранского райкома партии, который был распущен победившим капитализмом почти сразу после моего счастливого рождения. Не узнаю вас в гриме, короче.

Главный неожиданно с размаху хлопает крышкой глобуса, причем со всей пролетарской дурью и ненавистью.

Бутылки внутри жалобно звякают.

Ой…

– Да пошел ты в жопу! – ощеривается. – Я что, ради тебя тут турку для ручной варки кофе заводить должен?! Причем обязательно медную, и ручную мельницу в комплект? Мажор хренов. Как женился на генеральской дочке, так решил, что теперь из старой хорошей семьи? Не хочешь видеть Галку, так и скажи! Можно подумать, я не знаю, что ты и ее тоже в койку заволок! Ну, давай, будем отменять заказ. Я тебе растворимого заварю!

Чо это его так понесло? И ведь знает, что Геннадий Петрович – мужчина, конечно, видный, по-своему примечательный. Просто не может не знать, иначе напрасно ест свой жесткий редакторский хлеб с маслом.

А иногда – так даже и с черной икоркой…

В смысле Геннадий Петрович – это отец той самой «генеральской дочки», на которой я, типа, так выгодно и благополучно женился. Который – да, мужик так-то отличный. Но и пальцем бы ради меня не пошевелил. Разве что наверняка, с самого начала и для моей же, не сомневаюсь, пользы, просветил мою биографию, вплоть до самой жопы и иных темных пятен. Через свою не самую простую контору – возможностей там в этом плане до хрена…

Мне плевать на это дело. Абсолютно. Хоть Нинка и предупреждала, с изрядной долей ненависти к родителю…

Ну и что? Пусть просвечивают. Чисто там. Кроме излишней, возможно, пьянки и неразделенной любви к деньгам – никаких особых грехов. И не пошевелит, кстати, ради меня и пальцем товарищ генерал, если только совсем хреново придется. Тогда-то вытащит, наверняка.

А так – фигушки.

Принципы, понимаете, у него…

– Не надо мне растворимого, – бурчу. – Я его по командировкам да по поездам с самолетами так нахлебался, до сих пор при одной мысли тошнит. Даже на банки эти консервные в магазинах смотреть не могу, брюхо сводит. Согласен. И на кофе, и на Галку твою, кобру очкастую. Но пошлость в своих жестах, даже когда они заимствованы, все равно надо уметь замечать. И поправлять, особенно если начальник. Иначе со временем пошлость становится просто тобой. А я этого не хочу.

Он только сплевывает. Хорошо, что хоть в сторону, а не в морду.

– Сам не хочу, – щерится. – Но таковы правила игры. Тебе виски налить?

Таким он мне нравится больше, признаться. Когда внезапно теряет лоск большого медийного босса, а из-под него вылезает недовольная жизнью и поросшая трехдневной щетиной морда профессионального, временами сильно пьющего и потрепанного жизнью, но по-прежнему вполне дееспособного и злобного журналюги.

Не самого худшего в стране, замечу. Сейчас, по крайней мере, таких больше не делают.

Волк.

Элита.

Штучный, как говорится, товар…

– Наливай, – вздыхаю. – Разговор, чую, будет серьезным.

Женя наклоняет массивную голову вбок, брезгливо кривит уголок длинного, породистого, тонкогубого питерского рта. Не торопясь, аккуратно разливает тягучий и драгоценный янтарный напиток на два пальца каждому.

Лед здесь будет выглядеть немыслимой пошлостью.

Этот виски – его даже и охлаждать не надо. А вот водичкой родниковой если разбавить – самое оно будет. Пятьдесят семь градусов, как-никак.

Только где ж ее, суку, взять.

Ладно.

С учетом этой сраной ледяной воды, непрерывно льющейся с неба, с учетом этой тяжелой промозглости, вода родниковая тут могла бы только помешать. Иногда чистая, ничем не скрываемая голая функциональность и простота конструкции лучше любой художественной вычурной навороченности.

Закинул благородный напиток в рот. Обжег нёбо.

Поморщился.

Протолкнул внутрь одним, обжигающим душу и горло, глотком.

Ай, хорошо!

И крепость что надо, и послевкусие шикарное: зрелая, но еще не поздняя осень, прелый лист, тянет торфяниками с чистых, глубоких, поросших кривыми березками и чахлыми елочками северных студеных болот.

Даже согрелся немного.

И даже чуть-чуть, самую капельку, посвежел…