Вещи мертвого человека

Глава 3. Вещи мертвого человека

Когда в тот раз селектор сработал, я как раз номер жены пытался набрать. Позвать ее куда-нибудь поужинать сегодня вечером. А то, когда уходил на службу, она еще спала.

Да это и понятно. У них ночью гонка была серьезная. Нелегальная, естественно. Уличная.

Стрит-мать-его-рейсинг.

Вот же – взрослый вроде бы человек. Ей бы, к примеру, нашими отношениями лучше озаботиться, которые в последние времена вообще к чертовой матери уже летят.

Ан нет.

Пришла в полчетвертого утра, полуживая. Но глазищи горят. Выиграла.

Адреналин…

Я с этой ее страстью уже и не борюсь, хотя раньше, было дело, переживал серьезно. Все-таки не совсем для девочек увлечение.

Потом – отрезало.

Не то чтобы смирился. Просто признал, что каждый человек имеет право рисковать жизнью, если есть у него в этом потребность. Иначе у некоторых жизнь неприлично пустеет и портится без того не самый простой характер.

Мы все-таки оба профессиональные журналюги, причем далеко не последние, поэтому оба прекрасно понимаем, что наличие или отсутствие сисек здесь особенно ни при чем.

Хотя… какой из меня «журналюга», в последнее-то время? Так, спецпроекты…

Поздравил, поцеловал в щечку, отправил спать.

И сам туда же поплелся.

А сейчас сижу в конторе, которую Главный специально под наши проекты и под меня организовал, чтобы глупых вопросов не было. Думаю – надо бы как-то отметить.

А тут этот селектор.

Нажал клавишу.

– Да, – говорю, – слушаю…

На том конце – секретарша. И голос чуть испуганный.

– Глеб Борисович, – говорит, – извините. Вас из милиции беспокоят. Какой-то капитан Мышалов…

Вот ведь, блин, думаю. Что еще за Мышалов? Чего надо? А, чего уж там…

Живя в нашей стране, милицию надо уважать. И по возможности – не раздражать. Даже если она уже и не милиция, а совсем наоборот – полиция.

И довольно давно…

Да.

Дела…

– Соединяй, – говорю.

Минута тишины. Сопение только какое-то в трубке.

Рожать-то будем?

– Да, – говорю наконец, не выдержав. – Слушаю вас.

– Здравствуйте, – отвечают, – Глеб Борисович, если я ничего не путаю? Это капитан Мышалов, убойный отдел. Вы такого Станислава Платова знали?

Я чуть прямо на стол не сплюнул. Опять этот во что-то вляпался. Жалко дурака, конечно, хоть мы с ним уже давно совсем не алё…

– Почему «знал»? – удивляюсь. – И сейчас знаю. И неплохо. Приятельствуем. Точнее – приятельствовали. Даже дружили когда-то. Было. Ну, по крайней мере, официально точно не ссорились…

На другом конце провода снова небольшая пауза.

– И все-таки – «знали», – поправляет. – Потому что час назад господин Платов найден в своей квартире с огнестрельным ранением, не совместимым с жизнью. Безнадежно несовместимым. Вы не могли бы подъехать?

– Вот ведь бл… – хватаю ртом воздух. – Конечно, еду. Ждите. А кто его?

– Да мы как раз пытаемся разобраться, – отвечает неизвестный мне пока что капитан Мышалов, причем даже немного виновато. – Возможно – и сам… О самоубийстве многое говорит…

– Стасик?! – кричу в трубку. – Сам?! Да вы что, охуели?!

Теперь плюются, кажется, уже с той стороны.

И тоже – прямо на стол.

– Вот подъезжайте, тогда и поговорим на эту тему, – отвечает сухо.

Несмотря на то, что торопился как мог, подъехал все равно только через час.

Пробки.

Подошел к молоденькому сержанту из оцепления, сказал, что к Мышалову, представился. Тот кивнул и позвал такого же молоденького лейтенанта, который зачем-то потребовал у меня документы.

Ну предъявил. Что спорить-то?

Лейтенант промусолил мой паспорт минуты три, потом с важной индюшиной миной сунул его себе в карман и говорит:

– Жди тут. Как будешь нужен – позову…

– Когда позовешь-то?

– Сказал – когда надо! Паспорт я забираю. Чё еще, бля?!

О как! Ну хорошо.

– А теперь, – говорю, – ты меня слушай, лейтенант. Я сейчас разворачиваюсь, сажусь в машину и уезжаю. А паспорт ты мне лично вечером в офис доставишь. Не домой, не в редакцию, а в офис, я не люблю, когда меня дома беспокоят. И – лично. С извинениями. Потому что сейчас ребята из службы безопасности одного известного федерального медийного холдинга свяжутся с твоим начальством. А оно знает, как я хамов «люблю». И что я могу и умею, твое начальство тоже хорошо знает. Усвоил?

Гляжу – глазки забегали.

Сучонок. Такие только и могут что приезжих на предмет отметки о регистрации потрошить. А чуть что – сразу в кусты.

Хорошо, мимо какой-то мужик в штатском проходил. Подошел, поинтересовался, в чем дело. Я, естественно, рассказал.

Он взял у летехи мой паспорт, потом редакционное удостоверение, мельком проглядел.

Вернул.

Процедил лейтенанту:

– Испарись, животное…

И кивнул, чтоб я за ним шел.

Животное, кстати, испарилось. Моментально.

Зашли в подъезд, поднялись к Стасу в квартиру. Точнее, теперь уже не к Стасу, наверное. Кто у него наследник-то?

Леська, надо полагать.

Хоть и бывшая. Но там дети все-таки. Двое. Хотя злые языки говорили, что второй и не от него как бы уже…

Н-да…

– Игорь! – гаркнул провожатый в открытые двери. – Иди, встречай гостей дорогих. К тебе свидетель приехал…

Внутри что-то с грохотом падает, к счастью, вроде бы не шибко тяжелое. У Стаса вечно бардак.

– Пусть сюда проходит.

Ну прошел. На кухню.

У опера со смешной фамилией Мышалов было лицо смертельно усталого человека. Землистый цвет, круги под глазами.

Все как положено.

Как в хорошем кино.

– Здравствуйте, – говорю.

– Здравствуйте, – отвечает. – Я – Игорь Мышалов, капитан из убойного отдела. Вот, веду первичку…

– Понятно, – говорю. – Ну а кто я, вы и так знаете. Сами вызывали…

Кивает.

– Глеб Борисович, – спрашивает, – у меня к вам сразу вопрос: почему вы решили, что самоубийство Платова исключается?

Жму плечами.

А хороший, сука, вопрос.

– Стасик, – отвечаю, – слишком для этого жизнь любил. И себя в этой жизни. И никогда не принимал необратимых решений…

Мышалов устало щурится.

– Похоже, – кивает, – вы правы. Самоубийство – всего лишь имитация. Кто-то его хорошо напоил и пустил пулю в висок. А потом пальчики на рукоятке вытер и в руку ствол вложил. Экспертиза, конечно, даст точное заключение, но я и так вижу. Опыт. Пороховые газы хотя бы… Они не так ложатся, когда человек сам стреляется. У него враги были?

Я хмыкнул. Потом вздохнул.

– Курить, – спрашиваю, – можно?

– Да сколько угодно, – машет рукой. – Тут уже всем все равно. Так были враги-то?

Качаю головой.

Потом тру шею, что-то затекать начала. А ведь совсем молодой так-то мужик. Дед мне этим вечно в морду тычет: не по возрасту, мол, пессимистичен. И вообще себя здорово запустил.

Может, оно и так.

– Разумеется, – говорю, – были. Покажите мне человека, у которого нет врагов, и я скажу, что он жизнь напрасно прожил. Но вот таких, чтоб на тот свет отправить – не уверен. Медийка – бизнес интеллигентный…

– Ага, – вздыхает, – только шлепают вас больно часто…

Я только головой помотал.

Нет.

Я все, конечно, понимаю…

– Поверьте мне, капитан, – говорю. – Я на этом рынке почти десять лет проработал, пока в медиа окончательно не вернулся. Тут все просто: кто на что учился, простите. Нормальные деньги, но, увы, не мое. Так вот: ни у одного из так называемых «громких» убийств в рекламном мире не было производственных оснований. Ну, за исключением «наружников», разумеется. В смысле тех, кто рекламными щитами владеет. И продакшена. Но мы их как-то к своему цеху не особо и относим…

– А Гольдман? – спрашивает, напоминая давний громкий взрыв в центре Москвы. – Знатная история была…

– Господи, капитан, не надо пробивать меня на гнилые базары. Кто убил Борю Гольдмана, знают, наверное, все. Даже те, кто, как я, не удостоился по молодости знать Борю лично. Все знают, кроме полиции. Да и та наверняка знает, только говорить не хочет. Так что давайте лучше о Стасике.

– Давайте, – соглашается. – Вы его опознать сможете?

Киваю.

– Конечно, смогу, – отвечаю. – Мы же с ним столько лет приятельствовали. Да и работали когда-то вместе…

– А что расстались? – интересуется.

– Расстаются с женщинами. А со Станиславом мы просто работали, пока обоим было выгодно. А потом он решил, что вырос.

Капитан поджимает губы.

– И правда вырос? – спрашивает.

Жму плечами.

Вздыхаю.

– А бес его знает, – отвечаю. – Я в его дела не лез. А он не отчитывался. Но, судя по всему, – не бедствовал…

– Понятно, – говорит. – Ну что ж, тогда – на опознание? Трупов не боитесь?

– Да что их бояться, – усмехаюсь. – Бояться живых надо…

Капитан несколько удивленно выгибает левую бровь домиком.

– Мудрая мысль, – хмыкает. – И где ж таким учат?

– А недалеко, – говорю. – В одной когда-то советской, а сейчас вполне демократической и почти независимой кавказской республике. Аж два раза. Первую кампанию с «калашом», в миротворцах. Вторую с «Бетакамом», через Рокский тоннель. Это такая не используемая сейчас тяжеленная телевизионная камера…

– Вот как? – удивляется. – Я тоже там служил…

Я хмыкнул.

Он подмигнул в ответ.

Пожали друг другу руки, перекинулись еще парой ничего не значащих фраз, он пригласил понятых, и мы прошли в комнату.

Стас лежал на полу.

Половины лица просто не было…

Блин, какая же все-таки хрупкая и ненадежная вещь – человек. Кто сильней: здоровенный, атлетически сложенный парень весом под сто кило и без единой капли жира под гладкой упругой кожей – или маленькая железяка весом всего-то в несколько граммов?

Вопрос, что называется, риторический.

– Он это, – говорю. – Разумеется. Даже сомнений никаких нет. Стас. Если хотите убедиться – у него на плече тату, наколка в смысле, японские иероглифы. Что они обозначают – не обессудьте, – не знаю…

Кивает, сдергивает рубашку с плеча.

Вон они, родимые.

– Глеб Борисович, – спрашивает официальным тоном, – скажите, вы у него здесь часто бывали?

Гляжу – оператор их, полицейский, – на камеру нас снимает.

Понятное дело: опознание, официальная процедура.

И протоколы писать, наверное, больше не надо.

Прогресс.

Отрицательно мотаю головой.

– Очень, – говорю, – редко. Пару раз с Ниной забегали чаю попить. В наших кругах не принято в гости друг к другу ходить. Как правило, все на нейтральной территории встречаются: в барах, ресторанах…

– Понятно, – говорит. – А Нина – это жена?

– Жена, – киваю.

– Она с ним тоже общалась?

– Да постольку поскольку, – говорю. – По касательной, что называется. Она эту часть моей компании вообще не очень-то жаловала…

– Извините, – говорит, – за не совсем корректный вопрос: а у них ничего не могло между собой быть?

Я, несмотря на наличие в комнате трупа хорошо знакомого мне человека, чуть не заржал в голос.

– А вот это, – смеюсь, – капитан, полностью исключено. И не потому, что я нахожусь в плену иллюзий по отношению к собственной жене. В этой жизни и не такое бывает. Да и хреново у меня с ней в последние годы, честно так говоря. Но тут – вообще ничего общего. По другим причинам, короче…

Капитан на секунду задумывается.

– Он что, голубой был? – спрашивает с интересом.

Вот ведь еще незадача. Но тут, думаю, капитан, у тебя тоже пролет. Не там ищешь.

Совсем, дружище, не там.

– Да нет, – машу рукой, – не голубой. И близко, что называется. Просто Стас дико не любил никаких осложнений в собственной жизни. Поэтому жены и подруги приятелей для него были под жесточайшим табу. А так… Ему после развода моделек и актрисок молоденьких вполне хватало…

Мышалов вздыхает задумчиво. Интересно, какие он выводы для себя делает?

Хотя мне-то это зачем…

– Понятно, – кивает. – А с кем он в последнее время встречался?

– С этой, – морщусь, – Надей из МХАТа. Если не выгнал, разумеется. Он после того, как с Леськой – с женой в смысле – расстался, их вообще, как перчатки, менял. Телефона, извините, не знаю, но найдете легко. Или сама проявится…

– А что морщитесь? – спрашивает.

И смотрит эдак заинтересованно.

Ну ладно, мне, в общем, не жаль.

– Да, – фыркаю, – тупая она, как сибирский валенок. И пить не умеет. Как нажрется, ко всем мужикам подряд в трусы лезть начинает. Несмотря на наличие и даже присутствие поблизости всяческих жен и подруг.

– Имели скандалы по этому поводу? – интересуется.

У меня аж глаза, признаться, на лоб полезли.

– Да нет, – отвечаю. – Что, Нинка – совсем дура, что ли? Я онанизмом и в детстве-то не грешил, и сейчас тем более не занимаюсь.

– А он? – кивает в сторону тела.

– А его, – жму плечами, – видимо, устраивало…

– Понятно, – говорит.

Помолчали.

Я, не спрашивая уже разрешения, закурил.

– Глеб, – говорит, – у меня к вам огромная просьба. Вы не могли бы посмотреть его вещи? Просто свежим взглядом, что называется. Нет, я понимаю, что вы здесь нечастый гость. Он, похоже, действительно вообще сюда мало кого водил, даже девицу свою. Личная берлога. Тем страннее все, сами понимаете: убийцу, если был убийца, он сюда сам впустил. А так мы и вас-то по номеру телефонному в его мобильнике нашли. Но вдруг? Вдруг что-то пропало или, напротив, что-то в глаза бросится…

– Хорошо, – отвечаю. – Посмотрю.

И пошел.

Потрогал руками письменный стол. Солидный такой стол, с чувством собственного достоинства. На нем, как всегда, бумаги раскиданы. В известном только одному Стасу порядке, он их всегда как специально запутывал, даже когда мы вместе работали. Чтобы никто посторонний не мог ничего понять.

Кто в них теперь разбираться будет?

Книга у дивана, раскрытая обложкой вверх. Дэн Браун. До середины не дошел. Мама моя дорогая, Стасик, неужто ты так низко пал?

Но хорошо, что он хоть что-то читал.

А вот последнего Пелевина на столе он явно дочитал.

Я, кстати, так и не смог. Это вообще не книга – скорее игра, головоломка. Компьютерная инсталляция. А для меня, хоть и взрослый уже мальчик и в сказки давно не верю, книги все равно живые. То же, чем Виктор Олегович занимается в последнее время – самое настоящее труположество.

Некрофилия.

Хоть и довольно талантливая.

Все равно не хочу.

Фикус в горшке не поливали, наверное, пару недель. Странно: у него же вроде домработница? Или выгнал?

Там же, в горшке – несколько бычков. В том числе пара от беломора. Привет славному городу Амстердаму.

Не знал…

Свитер на кресле.

Само кресло, кстати, тяжеленное даже с виду, буквально вросшее в пол старой профессорской квартиры. С очень прямой и жесткой спинкой. Дико неудобное.

А ему нравилось.

Музыкальный центр.

Интересно, а что он слушал? Тьфу, говно какое… Не знал.

Книжные полки. Так, ну эта часть – от родителей. У него папа профессор МГУ был. А вот это уже сам покупал. О господи… Браун, Паланик, Хелл, Коупленд, Мураками.

Малый джентльменский набор.

Фактически, все говно.

Жесточайшее.

Лютая попса, рассчитанная максимум на то, чтобы произвести некоторое впечатление на телочку. Если у телочки, разумеется, есть некая претензия на интеллигентность. Не сама интеллигентность, разумеется, хотя я и саму «интеллигентность» тоже не очень люблю. Но тут – вполне довольно и претензии…

Часть книг даже не читана. Грустно, наверное, им.

Да…

И вообще – сумеречно в комнате. Плохо.

Затхло, что ли.

На полке, рядом с томиком Кастанеды – черно-белая фотография молодой красивой женщины.

Ирка…

– Знаете ее? – спрашивает капитан сзади.

Я сначала молча киваю. Потом сглатываю комок.

– Знал, – отвечаю. – Вот в этом случае точно «знал», капитан. Это – Ира Кондратьева, директор нашего ебуржского филиала в прошлом. И его первая и единственная любовь. Еще до первой женитьбы. Она умерла, уже больше десяти лет назад. Рак. Поздно спохватились. Ничего сделать было нельзя. Это старики этой гадостью могут долго болеть, а молодые в момент сгорают. Вот и она. За три месяца…

– Понятно, – говорит.

Да что тебе тут может быть «понятно», думаю, мент? Хотя ты вроде бы и нормальный…

Но молчу.

Иду дальше.

– Может, – говорит со вздохом, – они сейчас и встретятся, кто знает…

Я только головой покачал.

– Знаешь, – говорю, – капитан… Я всегда себе с ужасом представлял все эти фенечки типа встречи на небесах. Это ж ужас ужасный. И он за эти годы так изменился, что она его не узнает, да и она у него в воспоминаниях, наверняка, совсем другой стала. Совсем не такой, какой при жизни была. Так что ну его нафиг…

Он помолчал.

Потом тоже закурил, не выдержал.

– Интересный, – говорит, – у вас взгляд на вещи, Глеб Борисович. Нестандартный. У меня от таких взглядов мороз по коже…

Я невольно сглатываю.

Чешу в затылке.

– Капитан, – смеюсь. – Ты же не барышня, такого в жизни повидал… с твоей-то службой. Человек не одинаков в разные интервалы своей жизни. Помнишь, кто «остановить мгновенье» от Фауста требовал?

Он отводит взгляд в сторону. Кривится. Потом мотает большой, явно очень усталой головой.

– Нет, – хмурится, – не припомню…

Я коротко киваю. Неудивительно. И дело тут не в том, что вряд ли опер-убойщик капитан Мышалов слишком серьезно мог «Фаустом» заморачиваться. Тут всякое бывает. На это просто вообще немногие внимание обращают…

– Дьявол, – говорю, – Сатана. Понимаешь почему?

Он отворачивается к окну.

Вздыхает.

Смотрит на меня.

На портрет.

Снова на меня.

– Кажется, – кивает на труп, – догадываюсь. Для него время остановилось, так ведь? И для нее тоже…

Я снова киваю. Да, капитан. Остановилось. Причем теперь навсегда.

– Вот то-то и оно, – тоже вздыхаю. – Ладно, пойдем дальше…

– Пойдем, – соглашается.

А вот и моя фотография. Точнее – наша со Стасиком. На рыбалке.

Стоим.

Хохочем…

– Это вы где? – капитан спрашивает.

Я невольно улыбаюсь. Хорошие были времена…

– Под Астраханью, – отвечаю. – За судаком, помню, мотались. Рыбак он был знатный. Один из лучших…

– Вот оно что, – вздыхает. – Я сам туда каждый год езжу, если обстоятельства позволяют. Под Харабали…

Жму плечами.

Понимание тебе, капитан.

– Для меня, – говорю, – рыбалка вообще как наркотик. Как только свободные выходные – сразу или в Дельту, или в Карелию…

– Согласен, – кивает. – Только для этого деньги надо иметь.

Я киваю в ответ.

– На это пока, к счастью, хватает, – говорю.

– Завидую, – усмехается.

Я только еще раз плечами пожал. Точно ничего нового. По крайней мере, ничего не бросается в глаза. Да и давненько, честно говоря, я сюда не заходил…

– Все, – говорю, – капитан. Ничего особенного не разглядел. Кроме гильз от травки. Не знал, что он начал покуривать…

– Ну, это фигня, – морщится. – А больше – ничего?

Жму плечами.

– Ничего, – говорю.

– Жаль, – вздыхает. – Но все равно спасибо. Если что, я позвоню. И вы звоните, если вдруг что интересное услышите. Он ведь вам, судя по всему, не чужой был…

Я строю кислую мину.

– Да в последнее время, – тоже вздыхаю, – уже почти чужой. Все реже и реже виделись. У него своя жизнь, у меня – своя…

Отворачиваюсь.

Смотрю в окно.

Там снова начинается дождь…

– Так часто бывает, – говорит.

Я на него даже с интересом глянул.

– Первый раз, – говорю, – на моей памяти мент свидетеля утешает на тему, что тот уж не совсем неправильно жизнь свою ведет. Спасибо…

– Вам спасибо, – улыбается. – И до свидания. Мы вас, наверное, все-таки вызовем, когда в бизнесе его ковыряться будем.

Я наклоняю голову. Так-то не очень хотелось бы, разумеется. Но что делать…

– Да нет проблем, – говорю, – приду. А пока – всего доброго…

Вышел из квартиры.

Спустился на лифте, прошел ограждение.

Закурил.

Дождь.

Мокро, холодно.

На лужах крупная рябь, пересыпанная редкими, тяжелыми каплями, морщит тусклый свинец воды.

А по двору дети носятся. Да и что им? Уроки сделали, свободны… Собака вон ковыляет, на трех лапах. Четвертая поджата.

Бедолага.

Я водителю служебной машины махнул, чтоб подождал. Сел на скамеечку. Закурил опять, не обращая внимания на то, что джинсы мгновенно промокли на самом интересном месте.

Сижу, дымом давлюсь.

А ведь смерть, думаю, это очень просто. Это когда пробегающий мимо ребенок просто бежит дальше.

Но уже без тебя.

Докурил. Встал, отряхнул капли дождя со ставшего отчего-то непомерно тяжелым непромокаемого плаща.

И медленно пошел в сторону машины.

Да, думаю, с Нинкой сегодня в ресторан ужинать точно не стоит идти. Только настроение испорчу. И ей, и себе…