Воровские гонки

- А что он за парень? Сколько ему лет?

- На вид - тридцать. А так... не пробовала. Может, и помоложе...

Дегтярь неспешно оделся, прожужжал замком-молнией брюк, подождал, пока Лялечка перекроет кран и только после этого спросил:

- Он, что же, квартиру себе в центре купил?

- Да, совсем недавно. Можно сказать, последним из директоров Рыкова.

- Хорошая квартира?

- Я не была у него в гостях. Голова болела. Рыков сам ездил. А что тебе дался этот Марченко?!

- Я должен обладать всей информацией об окружении Рыкова. Иначе я не найду его деньги...

- А что, найдешь?

Она вышла из кабины и через секунду превратилась из Венеры во вполне респектабельную даму конца двадцатого века. Оказывается, для этого достаточно всего лишь нырнуть в красное мини-платье из египетского хлопка и защелкнуть на шее золотую цепочку.

- Ты на машине? - радостно спросила она.

- Мой "жигуль" не на ходу.

- Но я тебя подбросить не могу. Сам понимаешь глаз...

- Понимаю.

Она оставила ему на память поцелуй в бороду и семилетней девочкой, легко и задорно, выбежала из комнаты, где все так же стояли всего два тренажера. Впрочем, второго Рыков не замечал. В его мозгу осталось ощущение от всего лишь одного - "мощного наездника".

Глава сороковая

ВОЛЧИЙ СЛЕД

Как только спали дожди, и солнце вспомнило о Сибири, и люди заулыбались и сбросили осенние куртки, что все-таки стоит жить и при этом жить долго и счастливо, к берегу Енисея прибило труп лысеющего мужчины примерно тридцати лет от роду, без ботинок, но в очень дорогом костюме. В нагрудном кармане пиджака лежал насквозь промокший паспорт на имя Кузнецова, а к страничкам паспорта приклеилась визитка Михасевича Ивана Ивановича, коммерсанта, проживающего в поселке Березовка.

Невыспавшийся майор милиции Селиверстов изучил визитку сквозь стенку полиэтиленового пакета, горько вздохнул и поехал с берега Енисея в камеру предварительного заключения городского УВД.

Через глазок он понаблюдал с минуту за березовским авторитетом Миханом, но поскольку тот спал и ничего подозрительного вроде бы не делал, Селиверстов повторно горько вздохнул и потребовал от контролера привести задержанного в его кабинет.

Там они посидели пару минут напротив друг дружки, и в какой-то момент Селиверстову почудилось, что он не на Михана смотрит, а на свое отражение в зеркале. До того одинаково заспанными и небритыми были их лица. Потом, впрочем, майор привстал и, разглядев в настенном зеркале свое настоящее, штатное лицо, понял, что только от усталости мог додуматься до того, чтобы посчитать Михана своим близнецом. Между ними лежало десять лет жизни и заборы, заборы, заборы - колоний, изоляторов, пересылок.

- Так и будешь молчать? - беззлобно спросил Селиверстов.

- Я все а... уже раскоцал, гражданин а-а... начальник, - тоже беззлобно, с привычным заиканием, ответил Михан. - Не надо меня а-а... масовать. Я фуфло не двигаю...

- Михан, давай без переводчика. Я феню не хуже тебя знаю. Короче, играем вчистую... Дело такое, что подставили тебя вторично. Понимаешь?

- Не клепай! - выпрямился на стульчике Михан и, вспомнив просьбу майора, тут же перевел феню на русский язык: - Не ври! Нет у Михана а-а... такого врага, чтоб подставил...

- Значит, есть... Трупик один нашли. С дыркой в башке. а в кармане у трупика - твоя визитка. Вот так-то. Погибший, кстати, тот, чьи ботинки мы нашли у деда, пришедшего к тебе в ресторан... Погибший - это Кузнецов...

Зав пару секунд лицо Михана стало чернее шахтерского, каким оно бывает после смены в забое. Он просрежетал зубами, явно истончив их на миллиметр, не меньше, и все-таки ответил. Но только вопросом:

- Визитка, а-а... говоришь?

- Да. Ты что, коммерсантом заделался?.. Давно?

- А что, а-а... нельзя?.. Это ворам в законе а-а... западло, а мене никто а-а... не короновал. Хочу - торгую, хочу - а-а... банкую...

- Капитал-то есть? - ухмыльнулся Селиверстов.

- Не бедные.

- Ну, ладно. Про бизнес разговаривать не будем. Мне это неинтересно. Мне другое интересно: ты давно эти визитки отпечатал?

- С месяц а-а... назад.

- Много раздал?

- Чего они, номерные, что ли?!

- А все-таки.

- Ну, штук а-а... тридцать роздал... Братве там, барышам, кошелкам а-а... новым...

- Кузнецову не давал?

Хитро, ох как хитро подкинул Селиверстов алиби. Если бы уцепился в него Михан, перестал бы он видеть в нем свое отражение.

- Не знаю я никакого а-а... Кузнецова! - огрызнулся Михан, и на душе у майора отлегло. - Я даже тому Кузнецову, что из братвы, а-а... еще не дал... Точно помню... А ты про какого а-а... лоха...

- Ну, на лоху он, предположим не тянул. Все-таки папа - миллионер. И вообще, Михан, ты запомни: об умерших или хорошо, или ничего...

- Это у вас а-а... так. А у братвы свои а-а... законы... Мы после кабака в сауну а-а... к девкам должны были а-а... катить. А ты всю а-а... малину испортил... Я спать хочу. Отпусти, а-а... начальник.

- Значит, кому раздавал, не помнишь?

- Я уже а-а... сказал, - отвернулся Михан.

- А если по месту?.. Березовским раздавал или в Красноярске тоже?

- Да чего ты пристал!.. Дай лучше закурить!

- Я не курю.

- Оно и видно.

В очередной раз горько вздохнув, Селиверстов наклонился на стуле вправо, открыл верхний ящик стола у соседа, выскреб оттуда пачку "Кэмел" и шлепнул ее на стол перед Миханом.

- Угощайся. Твои любимые.

- А огонек? - обрадовался задержанный. - Твои псы у меня даже а-а... зажигалку, отобрали. Между прочим, а-а... "Крикет". По ящику из Москвы а-а... показывали, что лучше ее на свете а-а... нету...

- Меньше рекламе верь, - положил Селиверстов рядом с пачкой спичечный коробок. - У меня во-он по тебе сразу три рекламы: ботинки, окурок и визитка. Хочешь, чтоб я поверил?

Зажженная сигарета опустилась в ослабевшей руке Михана. То ли он только что проснулся, то ли дошло до него, что визитка - это уже серьезно, но только в глазах появилась осмысленность. Их будто бы осветили изнутри.

- Значит, мокруху, а-а... мне шьете?.. Без понта?

- Без него самого... Въехал, родной?

- И никакой а-а... отмазки?

- Никакой.

- Неужели это а-а... они? - вслух подумал Михан.

- Кто? - так же лениво, словно о совсем ненужной вещи, спросил Селиверстов.

Наполовину выкуренная сигарета зависла над спичечным коробком, и Михан тут же раздавил ее об него. Так не докуривают даже новые русские.

- Не-е, на-ачальник... Западло а-а... будет... Я - не шестерка...

- Тогда загремишь, милый, на пятнашку... Или на "смерть в рассрочку"...

Так звали пожизненное. Михан замер, минуты три, долгих-предолгих три минуты подумал о чем-то своем, ему одному известном, повернулся к свету, режущему глаза через грязные стекла кабинета, и удивленно спросил:

- Дождь, что ли, а-а... кончился?

- Еще вчера.

- Надо же... А я думал а-а... все, кранты, до первого снежку а-а... лить будет...

Селивестров молчал, сверля взглядом дырку на столе. С год назад он дал перьевую ручку одному такому михану расписаться в протоколе допроса. Так тот с замаху врезал острием прямо по руке Селиверстову. Как он успел развести пальцы, майор даже не помнил. Ручка ножом раскачивалась между мизинцем и безымянным, и только шрам на перепонке, небольшой, на пару миллиметров, шрам остался на память о психопате. С тех пор Селиверстов начинал ведение протокола только после полной раскрутки. Лист бумаги - это тот же микрофон. Когда интервьюируемый его видит, он забывает половину слов.

- Можно еще одну? - показал на оранжевого верблюда Михан..

- Кури. Все равно не мои...

- Га-га, - показал он в улыбке гнилые зубы. - Вот это а-а... по-нашему!.. Раскурился?

На середине сигареты глаза Михана стали еще прозрачнее. Его будто бы кто изменял по ходу встречи, но изменял так медленно, что у Селиверстова могло не хватить терпения.

- А-а, ладно! - отогнал он дым от лица. - Беспредел - он и есть а-а... беспредел... Не по-нашему это... Ты суд над нашими а-а... березовскими мокрушниками помнишь? - спросил он Селиверстова.

- Это пацаны, что из-за копейки могли убить?

- Да-а!.. Пацаны!.. Там всякие были!.. Судили их, судили да не всех а-а... и не тех а-а... посадили...

- Не верю. Там хорошие оперативники работали, - защитил соседа, сигареты которого курил Михан, Селиверстов. - Все чисто. Кто орудовал, всех посадили...

- А главного-то и не взяли! - огрызнулся Михан. - Так-то!

- Хочешь сказать, что его убийства кто-то из сопливых на себя взял?

А это вы сами а-а... ковыряйтесь. А только я знаю, что а-а... самый крутой беспредельщик а-а... земельку на волюшке а-а... топчет. Он и ко мне а-а... нос совал, в контору а-а... на хлебное место а-а... просился. Не взял я в братву его... Мне волки а-а... не нужны...

- И ты считаешь, что вашей ссоры достаточно, чтобы тебя подставить? А дед, а ботинки? думаешь, у твоего волка на такой закрут мозгов бы хватило?

- Не знаю, а-а... гражданин начальник. А только я как в город а-а... на джипе ехал... Еще засветло ехал, вот... Так я его а-а... просек на веранде у дома а-а... культуры. Кабак у нас там. Как на западе... Под а-а... зонтиками... Так он а-а... стол кониной французской заставил...

- Коньяком, в смысле?

- Ага... Кониной... А знаешь, а-а... сколько ее одна бутылка а-а... стоит?

- Знаю.

- То-то... Я еще могу а-а... себе позволить, а он... Откуда а-а... у волка деньги? Не в тайге ж он их а-а... откопал!

- Волк, говоришь? - нахмурился Селиверстов и подумал, что пора доставать бумагу. - А как фамилия этого волка?

- Просюхин.

Глава сорок первая

ОБРЕЗАННАЯ НИТЬ

Сержантик милиции докурил сигарету "Прима", стрельнул ею через весь двор и по-хозяйски три раза врезал сапогом по двери.

- Просюхин, открывай! Разговор есть!

Дверь ответила гробовым молчанием.

Приложив ладошку ко лбу, сержантик попытался хоть что-то рассмотреть в закопченом окошке, но никого, кроме себя, не увидел. Окно хорошо отражало мир. Можно было подумать, что в серые доски врезано скорее зеркало, чем окно.

- Нет его, та-ащ майор! - обернувшись, прокричал сержантик.

Сидящий в милицейском уазике Селиверстов закончил изучение порезов на левой щеке, шее и подбородке, оставшиеся после бритья, оторвал глаза от зеркала заднего вида и в свою очередь крикнул сержантику:

- Дома он! Постучи еще раз! Может, спит! Его с утра пьяным видели...

Селиверстов не особенно поверил Михану. Таких оговоров на своем сыщицком веку он повстречал не одну сотню. Никуда от человеческой природы не деться. Когда плохо, когда страшно и близка расплата, хочется найти кого-то, на кого можно свалить свои беды. Иногда это оказывалось правдой. Но по большей части - враньем. К тоже же косвенно удар наносился по соседу Селиверстова по кабинету, а они были если уж не друзьями закадычными, то друзьями, скажем так, по службе.

- Просюхин, открой! - простучал сапогом что-то из азбуки Морзе сержантик.

"Прямо связист бывший", - удивился ритму радиоключа Селиверстов и подумал, что, во-первых, надо спросить у сержантика не служил ли он в армии связистом, а, во-вторых, оставить этого Просюхина в покое и ехать отсыпаться домой, в Красноярск.

Дверь распахнулась настолько стремительно, что сержантик, пытавшийся ударить по ней ногой со всей силы, провалился вперед, в черноту, и еле успел правой рукой ухватиться за деревянный брус, удерживающий навес над дверью.

- Грабить, с-суки, будете?! - прохрипела чернота.

- Ты это... Просюхин? - спросил ее сержантик.

Правое плечо заныло от слишком сильного рывка.

- Не да-ам! - в ответ водочной хрипотой отозвалась тьма и вытолкнула из себя длиннющего худого мужика в распахнутой на груди рубахе.

Сержантик вначале испугался его, но, вспомнив, что он все-таки милиционер и что тем более на него сейчас смотрит целый майор из города, выпятил грудь и со ступенек не отступил.

- С тобой хочет говорить следователь из Красноярска, - максимально строгим голосом объявил он.

- Не дам гра-а-абить!

Во вскинутой и тут же опустившейся левой руке Просюхина мелькнуло что-то некрасивое и странное, и отброшенный этим предметом сержантик как-то странно, спиной вперед спустился со ступенек, сделал два приставных шага вправо и упал ничком в лужу.

"Топор!" - увидел Селиверстов то, чем Просюхин нанес удар, и сунул руку к пояснице. Кобура не желала прощупываться, и он боком, продолжая исследовать пальцами пояс, вылез из "уазика" и только после того, как обеими ногами оказался на земле, вспомнил, что не взял на выезд штатное оружие.

- У тебя есть... пистолет? - сквозь одышку спросил он у шофера, плосколицего младшего сержанта. - Да проснись ты!

Шофер расклеил щелястые глазенки, мутно посмотрел на майора, потом на лежащего сержантика и, наконец-то заметив худющего мужика с перекошенным лицом, забыл обо всем остальном, кроме этого мужика.

- Мама! - заорал шофер и с такой скоростью вылетел из машины, будто и не сам он это сделал, а катапульта, спрятанная под сидением "уазика".

- Убива-ают! - бросился он со двора, на бегу придерживая фуражку.

- Стой, сволочь! - бросил ему в спину Селиверстов. - Отдай оружие!

Кривенькие ножки шофера мелькали быстрее, чем молотило всполошившееся сердце Селиверстова. Плосколицый так упрямо не отпускал руки от фуражки, точно именно в этой фуражке заключалась его жизнь.

- Все-ех! во-о-оров поубиваю на хрен! - рявкнул на полулицы Просюхин.

Качаясь на костистых журавлиных ногах, он все-таки добрел до упавшего сержантика и с полного замаха тюкнул в его замершее тело топором. Ржавое лезвие застряло в плече, и Просюхин на какое-то время замер над убитым в глубоком поклоне.

- Все-ех поубив... ваю... увовсех!

Что-то новое, прежде не испытанное Селиверстовым, бросило его вперед. Наверное, это была ярость, а может быть, страх или, скорее всего, бешенство. Чувство трудно запомнить. Чувство - это вспышка. Сверкнуло - и нет его в помине.

Но только именно это чувство, сделавшее Селиверстова раз в пять сильнее, чем он был на самом деле, заставило его пробежать двадцать двадцать пять метров до склонившегося Просюхина и впечатать ботинок ему под ребро.

В сухом, пронизанном сочным желтым светом воздухе хрустнуло что-то похожее на сломанный валежник, и Просюхин выпрямился во весь рост. В его левой руке раскачивался топор. Лезвие было черно от крови.

- И ты? - как-то безразлично поинтересовался Просюхин.

Селиверстова обдало едким перегаром. Такого зверского "выхлопа" он в своей жизни еще не встречал. Просюхин будто и не водку пил, а змеиный яд.

- Брось топор! - согнувшись в пояснице и медленно отступая, приказал Селиверстов.

- Не-ет, братан, отсюда не уйдешь!.. Зарою я тебя!.. Заро-о-ою!..

- Брось, говорю!

- У-ух! - сделал замах Просюхин со злой, звериной радостью рассмеялся. - Што, напужалси, вор-рюга! Не дам я денег! Не дам! Мои они!

- Я последний раз предупреждаю: брось топор на землю! я - майор милиции...

- А-ах! - бросил себя вперед Просюхин.

Топор просвистел у плеча Селиверстова, но отступить дальше он не успел. Сухое жилистое тело навалилось на него, и он, споткнувшись о ногу сержантика, упал, подчиняясь движению Просюхина. Спина мгновенно онемела. Ее будто бы враз заморозили.

- У-у... У-у... - действительно по-волчьи выл Просюхин и нащупывал костистыми пальцами путь к шее врага.

Топор отлетел в сторону и как-то сразу исчез из его памяти. Больше

всего в жизни Просюхину хотелось задушить человечка с изрытым

оспой лицом и смешным картошечным носом. Именно этот человечек

отпечатался в его пьяном мозгу главным грабителем. Они хотели

отобрать его деньги, огромные деньги - две тысячи долларов, заработанных за убийство лысого хлюпика, приехавшего в мебельный магазин на слишком красивой машине. Правда, в подполе, в шерстяном носке, лежали уже не две, а почти полторы тысячи, но это были его деньги, его, его, его...

- Не да-ам ни копья! - брызгая слюной, хрипел Просюхин. - Все - мои... Все... Теперь богаче меня во всей Березовке один Михан... Но я и его убью... И его... После тебя...

Пальцы все-таки нащупали короткую толстую шею. Пальцы еще никогда не подводили Просюхина.

- Свх... св... волочь... я... я... маю... майор... ми...

- Урою!.. В землю!.. Не дам ни копья!..

Коленом Селиверстов бил и бил в одно и то же место - туда, где, как ему казалось он сломал не меньше двух ребер ударом ботинка. Он бил и, уставая и слабея, с ужасом начинал понимать, что Просюхин не чувствует его ударов. Враг был обезболен спиртом. Его можно было рвать на куски - он бы не заметил.

В какую-то секунду Селиверстов ощутил безразличие ко всему происходящему. Наверное, так человек расстается с жизнью - как с чем-то уже ненужным, изношенным. Ему пришлось сделать усилие над собой, чтобы не раствориться в этом обтекающем тело безразличии. И как только сделал, понял, что не хватает главного - воздуха.

Ногтями впившись в запястья Просюхина, больше похожие, впрочем не на запястья, а на кость, плотно-плотно, без грамма жиринки, обтянутую кожей, он попытался разжать тиски и вдруг увидел из-под локтя врага кобуру. Она была совсем близко. Всего в полуметре. Кобура на пояснице мертвого сержантика.

В глазах засверкали звезды, начало темнеть. Селиверстов глупо подумал, что смерть - это все-таки ночь, и приходит она, как ночь, - с темнотой и звездами. Но рука хотела жить. Она дотянулась до кобуры, отщелкнула, сломав ноготь, кнопку, с усилием вытащила "макаров" и, сломав уже второй ноготь, сбросила предохранитель.

Выстрел качнул тело Просюхина и как бы удивил его. Показалось, что из земли проросла ветка орешника и проткнула его насквозь. Он попытался еще сильнее сжать пальцы на скользкой шее поверженного врага, но пальцы почему-то уже не хотели этого делать. Просюхин ощутил жуткое безразличие ко всему: к мужику в синей форме, к его шее, даже к деньгам, спрятанным в шерстяном носке. А когда проросли еще две ветки и безразличие стали неодолимым, он закрыл глаза и рухнул в черноту.- Жи... живой... Надо же... Жи-ивой, - бормотал, выкарабкиваясь из-под трупа Селиверстов.

Как только он освободился и сел, голова поехала кругом. Перед глазами на бешеных качелях раскачивались серый покосившийся домишко, спина мертвого сержантика, черные зубы Просюхина, оскаленные в предсмертной улыбке, две милицейские легковушки, влетевшие во двор в тучах пыли, выскочившие из них люди в форме мышиного цвета, с бронежилетами на груди и автоматами в руках, чье-то распаренное лицо, выкрикивающее, наверное, слова, а может, и не слова, но что-то очень на них похожее.

- Дайте ему укол! - выпрямившись, потребовал кричавший подполковник милиции. - противошоковый укол! Проверьте дом! Все оцепить! Всех обыскать!

Селиверстов ничего, совершенно ничего этого не слышал. Он не мог понять, почему не падают люди, бегающие по раскачивающейся земле. Неужели у них подошвы с клеем?

Он не ощутил укола, не почувствовал носилок. И только когда сухой ночной жар обдал его откуда-то изнутри, из самого сердца, и перестал раскачиваться мир, он вспомнил о себе.

- Где я?

- Он говорит, та-ащ подполковник! Идите сюда!

- Меня не убили?

Порывисто подошедший подполковник опять нагнулся к нему, по-докторски участливо заглянул в глаза и спросил:

Уже лучше?

- Это... Про... Пру... как его?

- Просюхин?

- Да!.. Он жив?

- нет... Три дырки. И все - в печени. После такого не выживают...

А сер... А-а, ну да... Он его...

- Да, к сожалению, сержант тоже мертв... Он и отслужил-то всего ничего. Только после армии.

- Он это... не связист был?

- Не помню. А это важно?

- Вообще-то нет...

От дома кто-то бодрый и службистский прокричал:

- Та-ащ подполковник, у него в подполе, в шерстяном чулке, доллары хранились!

- Много? - обернулся к горлану подполковник.

- Одна тысяча четыреста пятьдесят пять долларов. Разными

купюрами. И по сто, и по полтинику, и по двадцатке, и по...

- Еще что-нибудь интересное есть?

- Бутылок пустых много. Сплошной импорт. Коньяк, джин, ром, виски...

- Во допился, сволота!

- Еще вот куртку больно хорошую нашли. Кожаную. Не по размеру Просюхину...

Селиверстов попытался встать с носилок.

- Ты посиди, успокойся, - не дал ему этого сделать подполковник.

- Куртку... Прикажи, чтоб принесли...

- Это можно...

Через минуту Селиверстов держал ее на весу за плечи и медленно поворачивал, то заглядывая за спину ей, то изучая перед.

- Точно. Его куртка. Его...

- Просюхина? - удивился подполковник.

- Нет, - самому себе ответил майор милиции Селиверстов. - Это куртка Кузнецова-младшего...

Он только теперь понял, что убил не просто киллера, а убил самого важного свидетеля. Ниточка оборвалась. До клубка он так и не добрался. Заказчик убийства Кузнецова-младшего, разыгравший веселую сценку с ботинками и Миханом, растворился в солнечном воздухе Красноярска. Просюхин на такую инсценировку был не способен. Не те мозги.

В эту минуту Селиверстову жгуче, до боли в груди, захотелось на пенсию. У него всегда появлялось такое чувство, если он проигрывал.

- А ты молодец! - неожиданно похвалил его подполковник. - Мы этого Пролсюхина давно подозревали во всех делах банды... Ну, ты про суд слышал?

- Слышал.

- А теперь и улики есть, - обернулся он к вещам, которые выносил из дома и складывал на капоте "уазика" говорун-сержант. - Теперь хоть поселок вздохнет свободно...

Глава сорок вторая

ГОРНЯЦК - ГОРОД КОНТРАСТОВ

Дверь хлопнула взрывов, эквивалентным, как пишут в газетах, ста граммам тротила.

Вздрогнувшая Жанетка вскочила с раскладушки и в дверях единственной комнаты стандартной хрущевской квартиры лоб в лоб столкнулась с Жорой Прокудиным.

- Гребаный город! - выкрикнул он. - Теперь я понимаю, почему бастуют шахтеры! Здесь кругом бардак! Сплошной бардак и беспредел!..

- Жора, я уезжаю, - пытаясь еще плотнее запахнуть полы халатика, объявила она. - Мне до чертиков надоела эта гонка. За "бугром" у меня лежит "верняк" на сорок тыщ баксов. Мифические миллионы мне ни к чему...

- Забастовка? - уперевшись руками в дверной косяк и изобразив таким образом и шлагбаум, и распятие, иронично спросил Жора Прокудин. - На моей фабрике - забастовка? И уже выдвинуты политические требования? Может, мне в отставку подать?

- Жора, у меня нет сил...

- А я, думаешь, свеж как огурчик?

Она отвернулась, прошла к пустому, незанавешенному окну. От ее узенькой спины, от левой ножки, то выпрямляющейся, то расслабляющейся в коленке, от слипшихся волос веяло неприязнью. А может, даже ненавистью. Женщины редко бывают половинчаты в чувствах. Если уж любить, то на всю катушку, если ненавидеть - то до смерти.

- А где Гомер современности? Где будущий лауреат Нобелевской премии? спросил о Бенедиктинове Жора. - Уже свалил? Уже покинул наши ряды?

- Я послал его за едой.

- А Топора я тогда зачем послал?

- Кильку в томате я есть не буду!

- В Горняцке, милая моя, акульих плавников в кунжутовом соусе не бывает. Здесь жизнь струится в первобытном ключе: хлеб, картошка, водка. Семгу здесь считают сортом семечек, а киви - огурцом...

- У меня твои остроты вот где сидят! - показала она ребром ладони на затылок. - Отдай мне мою долю, и я уеду в Москву.

- Ты лучше скажи, почему этот бледный пиит шастает за нами по всей стране?! На работу я его не брал. В нашем штатном расписании нет свободных мест! Понимаешь, нет!

- Пусть хоть один нормальный человек будет рядом. - Ах-ах-ах!.. Какие мы изнеженные!.. С чего ты взяла, что он - нормальный? Да у него на фэйсе написано, во-первых, что он крейзи, во-вторых, что он - тунеядец...

- Ну ты...

- А что? Не тунеядец? Он сам говорил, что как из института свалил, так нигде и не работал...

- Сейчас нет термина тунеядец. Это при социализме. Сейчас - временно безработный...

- Можешь, не волноваться! Он будет вечно безработным. Временник - я!.. До тех пор, пока свое дело в Штатах не открою! Въехала, психолог?!

- Отдай мне мою долю...

- Твою долю?

Он оторвал отекшие руки от косяка, вытащил из кармана джинсов мятые десять тысяч и, подойдя к Жанетке, положил их на пыльный подоконник. Купюра смотрелась крупным куском грязи.

- Это ровно одна четвертая часть от нашего золотого запаса.

- Ты врешь! - повернула она к нему вспыхнувшее лицо. - Мы продали видеокамеру перед отъездом!

- По демпинговой цене. "Бабок" хватило на четыре билета до славного города Горняцка и квартплату за месяц вперед спившемуся местному аборигену.

- В этом хлеву?

- На гостиницу, милочка, у нас точно не хватит. Вопросы есть? Вопросы просьба подавать в президиум в письменной форме...

- Я все равно уеду. Продам платье и уеду...

- Иди - продавай. Здесь половина местных теток всю жизнь мечтала ходить в прозрачном шифоне от Альберта Ферретти. Но ты учти: в провинции свой масштаб цен. Больше трех килограммов картошки и литра самогона первача за эту тряпку не дадут. Здесь в большем почете фуфайки и брюки на ватине...

- Хамло!

- В ярости ты мне нравишься еще больше.

Она на мгновение замерла. Женщина не способна без последствий для себя пропустить мимо уха сладкое слово "нравишься".

- Все равно хамло!.. Дай мне денег! Мне надоел твой Гвидонов и его мифические миллионы!

- Почему же мифические? Ты письмо помнишь?

- Босс и так уже ищет нас по всей Москве...

- В письме банкир прямо указывает: деньги - в надежном месте. Зачем ему врать дядюшке?.. "Мой дядя самых честных правил..."

- Виза уже открыта, а мы до сих пор не в Америке...

- В горняцке - бардак. Они уже снесли те дома, где жила девочкой мать Гвидонова. Адресные книги утеряны. На кой ляд Сталин придумывал прописку! У нас даже по прописке не найдешь человека!

- Значит, мы возвращаемся в Москву?

В уголках ее глаз блестели слезинки. Жору Прокудина никогда до этого слезинки не трогали. А сейчас что-то оцарапало душу, и он даже посмотрел себе на грудь. На майке с гербом Приморска следов крови не было.

С хрупаньем и хряском провернулся ключ в замочной скважине. Не обитая дверь открылась со странным звуком. Наверное, так зевает голодный лев перед охотой. Выспаться выспался, а в желудке - ветер.

- Жанюсик, ты где? - под грохот двери спросил из прихожей Топор.

- Ты не можешь без этих звуков?!

- Чего?

- Не захлопывай дверь! Прямо по мозгам! У меня разваливается голова... Надвое... От всех вас...

На стол, сиротливо стоящий в углу комнаты в окружении сонма из четырех погнутых и засаленых раскладушек, Топор вывалил из сумки полиэтиленовые пакеты молока, две буханки серого хлеба, палку вареной колбасы диаметром с голову ребенка и семь банок кильки в томате.

- Идиот! - не сдержалась Жанетка. - Ты будешь кильки в томате запивать молоком?

- А что? - искренне удивился Топор. - Разве не вкусно?

Зубами он отгрыз угол синего, медузой переваливающегося на ладони пакета, и жадно отхлебнул.

- А вы уже здесь? - перепугал компанию поэт Бенедиктинов.

Никто даже не услышал, как он вошел. Будто сквозь замочную скважину просочился.

- Вот. Я принес, - бережно выложил он на стол банку крабов и пакетик с нарезкой германской солями. - Икры в этом городе, к сожалению, нет. Я не знаю, почему...

От вида банки с распластанным на этикетке алым крабом Жора Прокудин чуть не сказал: "На тебе, Жанетка, деньги на билет - и вали в свою Москву!" Но он пересилил себя.

- Без картошки не пойдет, - со знанием дела произнес он и сунул в холодную руку Бенедиктинова две мятые купюры. - Иди купи пять кило картохи, сковородку, бутылку подсолнечного масла и соли. Гулять - так гулять...

- Дай ему на водку, - попросил Топор, еле оторвавший рот от пакета.

- Молоко на губах не обсохло! - сказал правду Жора Прокудин.

Синие губищи Топора, лишь чуть-чуть опавшие после избиения, были с белым налетом.

- Дай хлебну, - забрал Жора у него пакет и с первого глотка чуть не поперхнулся. - Оно ж прокисшее!

- Разве?

От двери вернулся поэт Бенедиктинов и смущенно попросил:

- Извините, но, видите ли, здесь не хватит на все... Картофель, сковородка, бу...

- У тебя, что, своих денег нет? - не оборачиваясь к нему, спросил Прокудин.

- В какой-то мере, знаете ли, есть, но...

- Вот и добавь своих или ты где отдельно питаться будешь?

- Но у меня последние, а еще...

- Иди-иди. Родина тебя не забудет!

За спиной Жоры Прокудина не раздалось ни единого звука, но он и без этого почувствовал, что Бенедиктинов ушел. Всегда приятно повелевать людьми. Впрочем, таким, как бенедиктинов, не очень. Они слишком легко подчиняются.

- Где ж ты, Топор, такое молоко взял? Корова, которая его дала, умерла, наверное, еще при Хрущеве...

- Сказали, что свежее...

- Мел они, что ли, в него засыпали?

- Жора, мне нужны деньги, - напомнила о старом Жанетка. - Я не буду участвовать в ловле твоего банкира. Я выбываю из игры...

- Мел... Мел... Мел, - задумчиво повторил Жора Прокудин. - Мел и молоко... Возможность заработать пятьсот долларов в месяц каждому! На работу ходить не нужно! Приносишь банку и получаешь вдвое больше, чем оставил в залог!..

- О чем это он? - открыл рот Топор.

- Не видишь?.. С ума сошел, - тряхнула грязными, пахнущими поездным дымом волосами Жанетка. - Крейзи!

- Будут тебе деньги! - швырнул пакет на стол Жора Прокудин.

По хлебу, по банкам кильки и пакетику с нарезкой салями брызнула смесь сыворотки и кусочков свернувшегося молока. Особенно хорошо она смотрелась на неестественно красной колбасе.

- Без денег вообще жить тошно, - по-ораторски махнул рукой Жора Прокудин.

Получилось эффектно и к месту. Как на митинге перед стотысячной толпой Не хватало только девяносто девяти тысяч девятьсот девяносто восьми слушателей. Но два уже стояли перед ним. Топор с яростью голодающего вгрызался в горбушку хлеба, а Жанетка стояла с видом дочери, впервые узнавшей, что ее отец - это не отец, а отчим.

- Мне нужны деньги сегодня, - с вызовом произнесла она.

- Всем нужны сегодня... А будут - завтра. Но это я тебе точно обещаю! Я слишком хорошо знаю человеческую природу. Думаю, что черняковцы не слишком отличаются от остального земного народонаселения...

- А этот... Гвидонов, - вспомнил Топор. - Ты его не нашел?

- Найду! Обязательно найду! Только нужны две вещи: время и деньги, деньги и время...

- Время - деньги, - услужливо повторила за Топора память уже однажды слышанную им умную фразу.

- Это у капиталистов они - синонимы. А в России мы их разорвем!.. Время и деньги! Время и деньги!

Глава сорок третья

СКАЛА ИГРАЕТ В ФУТБОЛ... ПО-МЕЛКОМУ...

Дегтярь соврал Лялечке о сломавшихся "жигулях", У него вообще ложь получалась лучше правды. Правда требовала какого-то усилия над собой, требовала преодоления невидимого, но что-то уж очень прочного барьера. Ложь скользила будто шайба по льду. Легкий щелчок - и она уже на стороне собеседника.

Забравшись в свои "жигули" и выждав, пока отъедет Лялечка, Дегтярь тоже последовал за ней в офис. Затесавшись в толпу зевак, он отыскал среди случайных людей одного неслучайного, в этой же фирме работающего, и длинной цепью вроде бы бестолковых вопросов выудил у него главное: во время взрыва в офисе не было Марченко. Все остальные коммерческие директора Рыкова общим числом три присутствовали, а директора номер четыре, то есть Марченко, не было и в помине.

Его "ауди" шестой модели подъехал к толпе только когда она начала редеть. Вальяжно, по-барски Марченко выбрался из машины и даже не дрогнул лицом при виде обугленных останков рыковского "мерседеса", вокруг которого выписывали круги следователи и репортеры.

Проходя мимо дегтяревского знакомца, он скупо спросил:

- Шеф не погиб?

- Нет-нет!.. Ни одной царапины!

- А растрезвонили по "мобиле"! Сор-роки!

В его мощной размашистой походке, в посадке головы, в холодных глазах, насквозь пропитанных презрительностью, даже в распахнутом по-особому, как-то смело, пиджаке читалась недюжинная внутренняя сила. Дегтярь уважал таких мужиков. Он и сам себя к ним причислял. По-всему чувствовалось, что Марченко знал себе цену, знал, чего хочет от жизни и, скорее всего, именно это и получал.

Сквозь окна офиса, на которых были испуганно вздернуты жалюзи, Дегтярь разглядел, как он вошел в одну из комнат, небрежно пожал руку Барташевскому и отвернулся, как от пустого места. И тут же вокруг него, как волны вокруг скалы забегали клерки. Марченко подписывал какие-то бумаги, небрежно поджав нижнюю губу, отвечал на телефонные звонки и попеременно бросал взгляды то на обитую черным дермантином дверь, то на часы. То на дверь, то на часы.

Минут через двадцать из-за двери вышла Лялечка. У нее был вид разъяренной пантеры. Она не ответила на приветствие Марченко и молнией вылетела из кабинета. Наверное, где-нибудь в соседнем дворе стояла ее "вольво", но Дегтярю была безразлична и эта "вольво", и Лялечка.

Минут через пять после нее из-за двери появился еще более злой, но злой как-то странно, удовлетворенно, Рыков. Он на ходу причесал свой ежик большой красной расческой, и Дегтярь чуть не улыбнулся. Он впервые видел человека, пытающегося причесать ежик.

Клерков будто волной смыло. Барташевский встал, поневоле насупился, чтобы не отличаться от шефа, и теперь в кабинете высились три скалы: Рыков, Барташевский и Марченко. И как-то так сразу очертилось, что две первые из них стоят почти слившись, а третья - Марченко - в стороне. Вдвоем они пытались что-то доказать ему, но расстояние, судя по всему, не сокращалось.

Впервые Дегтярь пожалел, что не пошел в свое время на спецкурсы по чтению беседы на расстоянии, по губам. Но то, что Марченко слишком часто говорил "Нет", он понял сразу. Говорил "Нет" и смотрел на часы. Говорил и смотрел. Потом махнул рукой, словно заменив этим жестом еще не менее сотни "Нет", и вылетел из комнаты.

Сила силу ломит. Как ни казался могуч Марченко, но две сложенные вместе силы побороли его. Хотя, возможно, что хватило бы одного Рыкова. Но в закончившейся схватке как раз Рыков и не наседал. Он скорее поддакивал. А говорил и давил Барташевский.

К моменту, когда "ауди" с места рванула на всех ста кэмэ в час, Дегтярь уже сидел в "жигулях". Повторить маневр Марченко он не смог бы при всем желании. Барсук - не гепард. "Жигули" - не "ауди". Тем более шестой модели. Но прицепиться к нему он все-таки успел.

Впрочем, гонки не получилось. Марченко припарковал машину возле трансагентства у метро "1905 года" и нырнул вовнутрь стекляшки.

"Улетает... Или отъезжает..." - догадался Дегтярь и почувствовал, что в "жигулях" не усидит. Он должен был знать, куда берет билет Марченко. В одном здании находились и авиационные, и железнодорожные кассы, а сквозь грязные стекла не видно было, к какой именно кассе он подошел. К тому же справа от двери видимость закрывала бетонная лестница, ведущая на второй этаж.

Шагнув за дверь, Марченко как бы убежал от Дегтяря, исчез, а по законам наружки, или службы наружного наблюдения, даже секундная потеря контакта считалась провалом.

Одним нервным выдыхом выпустив из легких воздух, сыщик выбрался на вонючий асфальт и, так и не вдохнув, пересек пять метров тротуара и вошел в стекляшку. И сразу вдохнул полной грудью.

Контакт был восстановлен. Ссутулившийся Марченко стоял у самой крайней справа железнодорожной кассы с какой-то большой бумажкой в руке и, заглядывая через плечи двух джинсовых парнишек в газету, что-то быстро помечал на этой бумажке.

Дегтярь безмолвно занял очередь в хвосте у соседнего окошка и с радостью увидел, что холодный экран монитора в центре зала показывает вместо справок об отправлении поездов спину Марченко на фоне слишком оживленных, слишком непохожих на будущих пассажиров людей.

Ухо отсеяло все звуки зала, кроме тех, что доносились сзади, и Дегтярю поневоле пришлось поплотнее сжать губы. Люди, стоящие рядом с Марченко, говорили так сложно, так непонятно, будто они все были шпионами и теперь пытались доказать кто из них шпионистее.

- На "плюс три" не надо клевать. Будем в минусе...

- Может, рискнем на два и два?

- По какой позиции?

- Двадцать девятой...

- Не-ет... Лучше уж "верняк" по семнадцатой...

- На один и пять сотых? Это же слезы!

- Зато "верняк"!

- А если облом?.. А если они по нулям сгоняют?

- Думаете, "Динамо не забьет? - впервые подал голос Марченко, и Дегтярь разжал губы.

На темном экране монитора он наконец-то разглядел киоск в глубине зала. Над ним висела длинная вывеска, самым главным на которой были слова "Букмекерский отдел". Люди с горящими глазами и дрожащими пальцами делали ставки на игры.

Постепенно, если не врал монитор, и Марченко становился таким же взведенным, хотя и смотрелся на фоне остальных холодным скандинавом. Он сновал челноком от окошка кассы до прилавка у касс, где хрустели газетами джинсовые юнцы, внимательно прослушивал их разговор, опять возвращался к окошку, через плечо игрока, делающего ставки, следил за его выбором, что-то помечал на листке у себя и вновь бежал к юнцам.

За все время он задал лишь еще один вопрос кроме того, про "Динамо".

- А как сейчас Кафельников? Потянет? - спросил он у джинсовых юнцов.

Две прыщавенькие физиономии повернулись одновременно. Чувствовалось, что оба парнишки душой где-то на футбольном поле, а не на теннисном корте.

- Кафель-то? - первым очнулся ближний. - Мы вообще-то на теннис никогда не ставим. Они играют как попало. Но Сампраса Кафель, скорее всего, не пройдет. Он его, кажется, и не проходил ни разу в жизни...

- Проходил, - хмуро ответил Марченко.

- Ну его, этот теннис! Футбол или там хоккей - это сила!

Они опять зашелестели свежими номерами "Спорт-экспресса" и "Советского спорта", а Марченко, ссутулившись еще сильнее и на время как бы превратившись из волевого скалы-директора в робкого старикашку, подобрался к окошку кассы, наклонился и о чем-то спросил сидящую в киоске девушку.

Киоск съел его слова, и Дегтярь почувствовал, что пора рисковать. Он выскользнул из очереди, пристроился следом за Марченко и небрежно подхватил с подоконника новенький листок-ксерокопию со ставками.

- Три миллиона - это максимум? - спросил Марченко кассиршу.

- Да. Читайте правила на стекле... А-а, это вы? - явно узнала его девушка.

- Это - я, - смутился Марченко.

- Ну, как ваши дела? Как командировка? Избавились от лишнего груза?

- Какого груза?

- Ну, вы же сами в тот раз жаловались, что нужно от кого-то

избавиться... Или от чего-то... Я уже не помню... Избавились?

- Ну... да, - нехотя ответил Марченко. - Значит, три миллиона

- это максимум?

- А как там в Сибири? Тоже тепло? Как у нас?

- Что?

- Как погода в Сибири? Я ни разу не была в Сибири...

- Дожди там... Дожди... Много грязи... Слишком много грязи...

- Вы таким тоном говорите, будто дела у вас все так же плохи...

- Уже лучше... Несравнимо лучше... Дожди, кстати, помогли делам... Запишите мою комбинацию.

- Экспрессом?

- Нет-нет!.. Экспресс - это всегда риск.

- Извините. Я забыла, что вы не рискуете.

- Ничего с собой не сделаю. Характер... Значит, давайте так... Третья позиция - один, восьмая - один, двадцать восьмая - один...

Гелевая ручка Дегтяря еле успевала на бумаге за голосом Марченко. Сыщик старательно ставил галочки и не мог отделаться от ощущения, что над ним издеваются. Марченко голосом робота монотонно твердил: "Один... один... один". Двойки Дегтярь так и не дождался. Когда Марченко сунул руку в карман пиджака за кошельком, его острый локоть больно воткнулся сыщику в солнечное сплетение.

Коммерческий директор Марченко обернулся, чтобы извиниться, но сзади никого не было. Дегтярь успел шагнуть за киоск, несмотря на то, что задыхался и не знал, вернется ли к нему способность заполнять легкие воздухом.

Когда вернулась, Марченко уже подходил к двери трансагентства. Листок все еще белел перед его глазами. И только у порога он опустил его, тяжко вздохнул, выпрямил спину, словно вздохом сбросил с себя все тяжелое, что налипло на него у букмекерского киоска, и вышел вон...

У затора на Садовом Дегтярь еле нагнал его бордовую "ауди". Тонированные стекла скрывали от глаз ровный затылок Марченко. Впервые в жизни сыщик встретил человека, который за час с небольшим сумел побывать в трех ипостасях. Холеный барин в офисе, жалкий старикашка - игрок в трансагентстве и юморной парень, почти мальчишка на улице. Именно таким увидел его Дегтярь после выхода из стекляшки. Марченко "щечкой" отпасовал пацанам вылетевший к шоссе мяч, перекинулся с ними парой слов и после этого минут десять гонял в футбол, забыв о модных английских ботинках и итальянском костюме.

- Один... Один... Один, - с интонациями коммерческого директора изучил его ставки Дегтярь.

Машины стояли сбившимся голодным стадом. Могучий древний "КрАЗ" поливал их черными клубами выхлопа, а рейсовый "Икарус"- - гармошка сизыми. Смешиваясь, они создавали подобие речной дымки на рассвете. Только река была черная, асфальтовая, а дымка - ядовитая.

В московских заторах уже можно было читать в машине романы. Дегтярю хватило бумаги с букмекерскими ставками.

- Ну и жлоб! - только теперь понял он. - Он же поставил на самые стопроцентные результаты!

В чемпионате России по футболу он выбрал лишь пару "Локомотив" Москва - "Факел" Воронеж, где пятая по таблице команда не могла не выиграть дома у аутсайдера. В германской бундеслиге он поставил на победу "Баварии" в Мюнхене над середнячком "Вольфсбургом". Во французском первенстве обратил внимание лишь на один матч - лидера "Метца" дома со слабеньким "Бордо". А в теннисной паре американца Пита Сампраса и нашего Евгения Кафельникова, бодающихся на картах Цинциннати за два миллиона триста тыщ "зеленых" - на мирового лидера Сапраса.

Марченко не был жлобом. Он играл наверняка. И даже в "верняке" он не выбрал экспресс - систему, когда умножением коэффициентов можно получить лучший результат, чем простым сложением. Он не поставил ни на одну сенсацию. И от этого Дегтярь ощутил мурашки по коже. Такого осторожного и обстоятельного человека он встречал, наверное, впервые в жизни.

Может, и не ради ребяческой вспышки бросился он играть во дворе в футбол, а с умыслом? А если он проверял, какие машины останутся стоять припаркованными через это время? Дегтярь с раздражением подумал, что и сам не заметил, остался ли еще кто-то между бордовым "ауди" и его обшарпанным "жигуленком" шестой модели цвета сафари. Могли и не задержаться.

На Садовом, у троллейбусной остановки возле циклопической стройплощадки, Марченко неожиданно остановился и с резвостью мальчишки выскочил из машины.

- Ну-у, змееныш! - оценил его маневр Дегтярь, но тормозить не стал.

В зеркале заднего вида он рассмотрел на троллейбусной остановке низенькую девушку в платье красного горошка. Как только Марченко приблизился к ней, она отвернулась, и Дегтярь успел разглядеть белую сумочку у девушки на плече.

Расстояние съело фигуры, и раздражение вновь вернулось к сыщику. Сегодня все получалось не так, Как он планировал. Даже свидание с Лялечкой родилось в виде экспромта. А он страшно не любил экспромты.

Минут через десять марченковский "ауди" проехал мимо. Девицы в салоне не было. А может, и была. Матовые стекла мешали рассмотреть все точно, Дегтярь нутром почувствовал по нервному ходу машины, не было.

- За работу, Денисыч! - заставил он себя тронуть уснувший "жигуль" с места.

Не к месту вспомнился красноярский майор Селиверстов, его нефотогиничное рыхлое лицо, его отрывистая манера разговаривать. Из Селиверстова, подумал Дегтярь, получился бы хороший колхозный бригадир. Это раньше, до эры капитализма. А сейчас - фермер. Или грузчик на овощебазе. Но только не следователь.

На минуту Дегтярь даже ощутил желание позвонить ему в Красноярск и с легкой ехидцей спросить, нашел ли он похитителей или, точнее скажем, убийц Кузнецова-младшего. По опыту Дегтярь точно знал, что труп пропавшего парня найдут. Но по тому же опыту не хуже прочего знал, что убийцу поймают в одном случае из ста. И то, если сыщик - везунчик. Селиверстов на баловня судьбы не походил.

И Дегтярь передумал звонить в Красноярск.

- Опять тормознул! - обиженно отреагировал он на очередную парковку Марченко. - "Мост-банк"?

На этот раз сыщик угадал. Коммерческий директор и азартный игрок в тотализатор исчез за стеклянными стенами отделения "Мост-банка" и хоть этим одним успокоил его.

Появился он только через час с небольшим. За это время Дегтярь успел сделать несколько безуспешных попыток в поиске букмекерской логики Марченко. Сыщик решил, что продиктованные в окошечко цифры - не просто цифры, а шифр. И ставка - это не ставка, а сообщение о чем-то важном. Но кому и зачем? Девушка за окошком задавала слишком глупые вопросы, чтобы заподозрить и ее. Сибирь, командировка, дождь, грязь...

Догадка обожгла Дегтяря изнутри. Он смотрел на устало бредущего к "ауди" с папкой под мышкой Марченко и в мозгу сыщика начинала выстраиваться более длинная цепочка, чем он думал до этого. К звеньям: продавщица сестра - коммерческий директор Марченко - кредитные карточки Рыкова и Барташевского, - добавился новый ряд: Марченко - командировка - Сибирь грязь - избавление от какой-то помехи. Не от Кузнецова ли младшего?

Знакомая последовательность цифр на черной мыльнице "сотовика" набралась быстро. Даже как-то быстрее, чем это обычно получалось.

- Здравствуй, Иван, - поприветствовал Дегтярь генерала. - Керуешь?.. К министру надо бежать?.. Понятно... как там мой орел?.. Ну, из Шереметьево-два. Курьер с кредитками. Раскрутили?.. Ты премию получил?.. И часы?.. Поздравляю! Часы-то хорошие? "Сейко"? "Ролекс"? "Полет". Ну, тоже ничего. Не хуже их хваленых ролексов. Зато наше время показывают, московское... А негру чего-нибудь дали?.. Грамоту?.. Вот это по-нашему! Он всю жизнь мечтал нашу грамоту получить!.. Что?.. Да я не ерничаю. За державу обидно. Могли бы те же часы подарить... Что?.. Туго с фондами?.. Понятно... Что?.. Бежать надо?.. У меня к тебе всего одна просьба. Просто даже просьбочка. Для тебя - чепуха, а мне не осилить... Что?.. Ну да, одна просьба. Сегодня в "Мост-банке" совершил какую-то операцию с финансами некий Марченко Олег Феофанович. Мне нужно знать, что за операция. Записал его данные? Ну, и спасибо!.. Так я вечерком звякну?.. Ну, спасибо... У меня все. Беги. А то министр у вас строгий! Как по телевизору по кажут, так у него щеки аж лопаются от строгости!

Судя по гудкам, однокашник Дегтяря, выбившийся в генералы, последнее предложение не услышал. Может, и хорошо, что не услышал.

Бордовый "ауди" уже без спешки тронулся по горячему московскому асфальту, и Дегтярь решил, что на сегодня хватит. Другого "жигуля" у него нет. А если и дальше мозолить глаза Марченко, то он точно запомнит его номера. Уж слишком обстоятельным он оказался парнем. При прежней жизни такой уже точно дорос бы до секретаря обкома комсомола и не сам бы ездил, а возили бы его по Москве. Правда, не на "ауди".

"А не был ли я сегодня ближе всего к деньгам Рыкова и Барташевского?" - подумал Дегтярь, глядя на зеркальные стекла "Мост-банка". Они были с зеленым отливом. И почему-то напоминали доллары.

Глава сорок четвертая

РЕЗИНОВЫЕ ГВОЗДИ

На фасаде дворца культуры шахты имени Пролетариата Донбасса бронзовая вывеска. На крупных литых буквах - ни единой пылинки: "Российско-французско-итальянское предприятие - АОО "Резиновые гвозди".

За массивной дубовой дверью - два канцелярских стола. За одним из них восседает расфуфыренная Жанетка. За другим - поэт Бенедиктинов.

Перед каждым из них - посетитель. У Жанетки это - почерневший от угольного забоя рыжеусый шахтер неопределенного возраста, перед Бенедиктиновым - толстая тетка, завернутая в три халата сразу.

- А трудовую книжку не нужно? - первым подал голос шахтер.

- Не обязательно, - устало ответила Жанетка. - Закон фирмы - доверие к сотруднику.

Шахтер в третий раз отыскал глазами вывешенное на стену свидетельство о регистрации фирмы, с уважением изучил гербовую печать с двуглавым орлом-мутантом и все-таки достал из кармана тридцать тысяч рублей.

- Мне - на три нормы, - смущенно поморгал он черными ресницами.

- Хоть на все десять!

Отработанным движением Жанетка повернула по столу толстую складскую книгу и протянула шахтеру шариковую ручку.

- Распишитесь в получении!

Таким же отработанным движением Топор отсыпал из холщового мешка три почти одинаковые порции мела в три полиэтиленовых пакетика и бережно опустил их на стол рядом с деньгами.

- Значит, через пять дней принести сыворотку? - затаенно спросил шахтер у Жанетки.

- Да, ровно через пять. И получите за работу... а-а... у вас шестьдесят тысяч, то есть удвоенный залог за химический порошок.

- А что это? - понюхал пакетик шахтер.

Он пах побелкой и мышиным пометом.

- У вас в руках - тетрагидроканнабинол, - в тысячу первый раз назвала Жанетка слово, написанное ей пару дней назад на бумажке Жорой Прокудиным.

Слово звучало грозно и очень импортно. Особенно то место, где были "канны". Даже в Горняцке знали, что Канны - это что-то французское.

- А правда, в очереди говорят, что вы потом из этой сыворотки резиновые гвозди делаете?

Густо покраснев, Жанетка ругнулась про себя на Жору Прокудина, придумавшего такое дурацкое название фирме. Хотя, если глубоко копнуть, то что умного в "МММ"? Очень похоже на звук, издаваемый мужиком в туалете. Особенно при запоре. А "Властилина"? С ошибкой написано, а народ пер свои кровные, будто хотел поскорее от них избавиться.

- Да. Гвозди, - совладав с собой, зло ответила Жанетка. - Именно резиновые.

- А правда, в очереди говорят, что их сейчас западники для новых машин используют?

- Не просыпьте товар по пути, - ушла от прямого ответа Жанетка. Очень ценный порошок. Из Европы. Следующая партия будет только через месяц...

Встав с шаткого стульчика, шахтер прижал к сердцу три пакетика с самым обыкновенным мелом и вышел из дворца культуры.

- Сле-едующий! - впустил Жора Прокудин парнишку школьного возраста и подумал, взглянув на мавзолейную очередь, что люди даже глупее, чем он предполагал.

И еще он подумал, что не его дело процеживать очередь, когда в одном из домов города сидит и думает свою думу банкирскую Гвидонов.

- Тебе сколько лет? - остановил он за шиворот парнишку.

- Шестнадцать, - соврал он.

- За день "стольник" заработать хочешь?

- А кто ж не хочет!

- Тогда постой на контроле на входе до шести вечера.

- А это... порошок мне... Мамка ж послала...

- Получишь порошок бесплатно. Как временный наемный работник. Понял?

- Значит, вот тут и стоять?

- Да, у входа. Чтоб как к полу приклеенный стоял! В туалет - только после работы! Дотерпишь?

- Ага.

- Ну, и молодец! Копи начальный капитал! Вырастешь - Брынцаловым станешь!

- А кто это?

- Ты задачу понял?

- Так точно! - превратился в солдафона парнишка.

Крупные веснушки на его щеках смотрелись медалями.

- Сле-едующий! - с прокудинской интонацией впустил он в комнату дядьку с калмыцкими скулами, и Жора, подойдя к Бенедиктинову, склонился к его уху:

- Сколько у тебя?

- Что?.. А-а, это вы?.. Я сумму не считал.. Видите ли...

- Людей, говорю, сколько уже прошло? - прошипел Жора Прокудин и ощерил в улыбке белые зубы для посетительницы.

Тетка в трех халатах по очереди достала из каждого из них по мятому "стольнику" и бережно положила на край стола.

- По книге... вот... сто четыре за сегодня, - пролепетал Бенедиктинов. - Скажите, а зачем мы это все делаем?

- Тебе во всем нужен смысл?

- Ну, вообще-то...

- Считай, что это журналистский эксперимент.

- Я так и думал.

- Серьезно?

- Я думал, что вы журналисты... Вот... И пытаетесь найти интересный сюжет.

- Молодец. У тебя масло в голове есть, - погладил его Жора Прокудин по затылку как ребенка. - Получи от дамы-торговки первоначальный капитал, - и уже - тетке: Ну, как дела на базаре? Хорошо идут помидоры?

- Та яки там помидоры! - покраснев, махнула пухлой ручкой торговка. Отем усем кавказцы торгують! А в мэнэ - масло. Постнэ.

- Не горчит?

- Та вроде нет.

Десять целлофановых пакетиков бомбой грохнулись перед нею на стол.

- Фу ты! Напугав! - вскинула она глазки на Топора, уже, наверное, в десятый раз с подозрением изучила застарелый, черно-зеленый фингал под его левым глазом, кривой нос и шрам на левой губе.

- Через пять дней приходите за прибылью, - заставил ее на время забыть о подозрительном лице Жора Прокудин. - Знакомым и соседям порекомендуйте прийти к нам на работу. Дел - пустяк, а доход существенный!

- Я скажу, - с грустью посмотрела торговка на три банкноты в ящике стола, и поплелась к выходу.

- Впускай следующего! - крикнул парнишке Жора, а сам за локоточек увел Топора в комнату, до потолка забитую мешками с мелом.

- Слушай внимательно! - начал он инструктаж. - Останешься до вечера за старшего. Мне надо в три-четыре "точки" занырнуть. Во-первых, с ментами договориться, чтоб своего на входе поставили...

- А зачем? - скорее почернел, чем покраснел Топор.

Всякое упоминание о стражах порядка вызывало у него одну и ту же реакцию. Это было похоже на аллергию.

- Я уже сказал: для солидности. Да и вместо тебя надо человечка нанять. Боюсь, слава о твоей роже докатится до самых отдаленных уголков Горняцка...

- А что рожа?.. Нормальная рожа...

- Для тебя - нормальная, а люди разные встречаются... Тут слабонервных не меньше, чем в Москве...

- Жор, а если кто въедет в нашу дуриловку? - Посодют же!

- Не посодют! Пока до основания пирамиды не доползем, никто не тронет...

- Так это пирамида?!

- А ты что думал? Что у нас филиал "Дженерал Моторс"?! Сейчас не о морали и нравственности думать нужно. Их и так в мире нету. А думать о том, во что мы будем сыворотку сваливать. Завтра первые стахановцы с банками припрутся.

- Так и будем брать с банками!

- Ага! Так они тебе их даром и отдадут! Здесь банки - пушнина. Не меньше. Видел их погреба? В каждом дворе! А в каждом погребе - банки, банки, банки. С помидорами, огурцами, салом, тушенкой, повидлом, морсом...

- Даже летом?

- Дурак! В провинции у всех все стоит с расчетом на пять лет войны. Поэтому нас ни один враг одолеть не может!

- А если бидоны на молокозаводе взять? Алюминиевые такие, знаешь?

- Топор, не лезь в дела фирмы со своим умишком! Завтра будешь брать у граждан банки, уносить их в туалет и там выливать. Прямо в дучку. А банки возвращать. Понял?

- И это... Жанетка опять в Москву порывается. Говорит, ей четырех дней в этом дерьме достаточно!

- Потерпит. Деньги только-только пошли. Ты смотри, чтоб свидетельство о регистрации со стенки не украли. Я за него на местном базаре сто баксов заплатил.

- Значит, у тебя деньги были, - тихо-тихо, только самому себе ответил Топор.

- Что ты имеешь в виду?

- Ну... Жанетка...

- Пусть воду не мутит. Она мне сейчас нужна как цемент гру....

Если она свалит, я один останусь. А один я Гвидонова не поймаю

Понял?

- Это однозначно. Один - это мало...

- Только б он здесь был! А если в Москву ломанул?

Он боится Москвы. Ты ж сам говорил, он в розыске...

- Тетку я одну нащупал, - нехотя выдал тайну Жора Прокудин. - Она в соседнем доме на той улице, что снесли, жила. Сегодня она от дочки приезжает. Если она что-то про мамашу Гвидонова знает да если я ее на откровенность выведу...

- Бабы - это тяжелый случай...

- Ничего. Разжалобим. Наш народ добрый...

- То-олик, неси порошок! - позвала из своей комнаты Жанетка. - Четыре нормы!

- Иду!

На ходу подхватив со стола четыре пакетика из плотного строя уже нафасованных, он исчез за дверью, а Жора Прокудин обессиленно сел на плотный, будто не мелом, а спекшимся цементом набитый мешок.

Четвертый день народ нес свои кровные червонцы. Сначала посетителей можно было пересчитать по пальцам, но он дал на второй день рекламу в городской газете, дал по местному телевидению, нанял пацанов для расклейки объявлений. Он вложил все, что имел. Этих денег вполне могло хватить всей команде, включая приблудного поэта Бенедиктинова, на билеты до Москвы. Даже на самолете. Но это походило бы на бегство, на отступление. А Жора Прокудин еще не привык проигрывать. Он с легкостью сорил деньгами, начиная аферу с пирамидой, потому что избавляясь от них он избавлялся и от поражения. Он отрезал себе путь к бегству. А когда вечером вчерашнего дня у завуча школы, где училась мать Гвидонова, он узнал адрес ее бывшей одноклассницы, то ощутил странное зудение в носу.

Хищник, живущий внутри каждого, но живущий по большей мере сонно, заторможенно, ожил в Прокудине. Сжав кулаки, Жора почувствовал боль от ногтей. Он не верил, что Гвидонов мог убежать из Приморска в другой город, кроме Горняцка. Человек слишком инертное существо. Большую часть того, что он делает, он делает по инерции. А тихий город Горняцк был слишком хорошей, слишком добротной схроней для Гвидонова. Судьба Соловьевой, хозяйки скандальной фирмы-пирамиды "Властилина", пойманной в окрестностях Москвы, не могла пройти для него незамеченной. Гвидонов не из тех ребят, что учатся только на своих ошибках.

- Сразу двадцать пакетиков берут! - перепугал призадумавшегося Жору возвратившийся Топор. - Крутой народ попер!

- Кто берет? - не разделил его радости Прокудин.

- Вот тот, напротив поэта! Стриженный!

Через щель в двери Жора изучил парня с обритой налысо ядреной головой. Маленькие дамские ушки и еще более мелкие глазки делали голову непомерно большой. Ни одна фабрика в мире не шила кепок на такие купола.

Челюсть парня работала с завидной энергичностью. Перемалывая жвачку, он во все глаза пятился на Жанетку. Такими взглядами мужики раздевают женщин.

- Проверь его деньги на просвет, - приказал Жора. - Только так, чтоб он сам этого не видел.

- А богатые здесь шахтеры! - восхитился Топор. Еле удерживая у груди сразу двадцать белых пакетов.

- У шахтеров таких рож не бывает, - пояснил Жора Прокудин. - Не-ет, надо точно мента сажать. И поскорее...

_

Глава сорок пятая

ХОРОШИЕ И ПЛОХИЕ НОВОСТИ

Рыков не стал менять кабинет. Только перенес стол к противоположной стене. Отсюда не были видны черные подпалины на асфальте.

Свежие стекла на окнах смотрелись прозрачнее воздуха. Хотелось подойти к ним и проверить пальцем, не испарились ли они. Рыков, скорее всего, встал бы и коснулся пальцем. Но вошел Барташевский с ярким пакетиком на ладони.

Хищный хруст наполнил кабинет. Барташевский со скоростью белки метал в рот чипсы и разгрызал их с яростью самой голодной белки в мире.

- Я только что позвонил в Красноярск, - чавкая, почти прокричал он. Плохие новости.

- Что-что?

- Найден труп сына генерального директора фирмы...

- Кузьмина? - вжался в кресло Рыков.

- Кузнецова... Он утонул...

- Или утопили...

- Я тоже так подумал, - обрадованно сообщил Барташевский.

Одним резким движением он скомкал цветной пакетик, по-баскетбольному швырнул его в пластиковую урну, но пакетик, недовольно выпрямившись, не долетел и упал прямо на пол. На желтом паркете он смотрелся вызывающе.

- Кто же его убрал? - не мог оторвать взгляд от жующих губ Барташевского Рыков. - Неужели сам папаша?

- Вряд ли. Я думаю, утопили те, кто работал с Кузнецовым-младшим в связке. Какие-нибудь красноярские бандюги. Папаша мог и не знать о делишках сына. Кстати, найден и убийца...

- Да ты что?!

Рыков вскинул опавшие было глазенки на Барташевского. С тех пор, как они стали друзьями по несчастью, он стал ощущать что-то отеческое к подчиненному. Как будто в его жизни начался мексиканский телесериал, и он впервые узнал, что у него где-то должен существовать сын такого же возраста как Барташевский. Не хватало лишь немного. Рыков не мог родить сына в девять лет.

- Хорошая милиция в Красноярске! - похвалил он сибирских стражей порядка.

- Хорошая, да не очень! - укоротил его Барташевский. - При

захвате убийца был ликвидирован. Все нити оборвались...

- Ну надо же! - хряснул по столу кулачищем Рыков.

Дерево застонало. Казалось, что если оно еще чуть-чуть поднатужится, то сумеет заговорить человеческим голосом и тогда уж точно выскажет все, что думает о Рыкове и его кулачищах.

- Но есть и хорошие новости, - примостился на стульчик Барташевский. Пошли первые деньги.

- Много?

- Сто семнадцать тыщ за полдня.

- Значит, ты все-таки дал рекламу? - покраснел Рыков.

- А какие вопросы? Мы же решили! Продаем метры по второму разу и самоликвидируемся! Отсидим пару месяцев в тени и соорудим новую фирму!

- А уголовка!

- Платоныч, ты меня удивляешь! Я же тебе сто раз объяснял, пока дома нет, мы за продажу его метража никакой юридической ответственности не несем. Вот если бы мы продавали квартиры в уже построенном доме или, тем паче, работали с уже используемым жилым фондом, вот тогда нас бы загребли под белые ручки...

- Сколько ты говоришь?

- Чего сколько?

- Ну, денег...

- Сто семнадцать тыщ за полдня, - гордо сообщил Барташевский. - Но были еще звонки. Люди должны подъехать... Не могут не подъехать. Я в рекламе дал цены на десять процентов ниже средних по микрорайону...

Веселое пиликание сотовика оборвало разговор. Впрочем, Рыкову телефонный сигнал почудился ревом аварийной сирены. Он взглянул на улицу. Его машина там больше не стояла, а значит, и взрывать было вроде нечего.

- Это они, - набычившись, прохрипел он.

- Покупатели? - не понял Барташевский.

- Нет... Банкиры... Точнее, их "быки"... Я - на счетчике. Ты что, забыл?

- Ты думаешь?

- Я чувствую, это - они!

- Кинь им в пасть эти сто семнадцать тыщ. Тем более - наличман, а не безнал. Скажи, что остальные получат через неделю.

- Они не поверят. Они...

- А куда им деваться? Тебя убирать у них тем более нет резона, совершенно спокойно сказал Барташевский. - Им не ты нужен, а деньги.

- Ско... сколько ты говоришь, уже есть?

- Сто семнадцать...

Дрожащая рука Рыкова еще нащупала на столе сотовик. Он никогда не чувствовал себя таким обессиленным. Как будто вся его мощь была в "мерсе", который уничтожили бандюги.

- Я готов к выплате первоначальной суммы, - глухо произнес в трубку Рыков.

- Это я - Дегтярь, - заставил его вздрогнуть знакомый голос.

- Какой Дег... А-а, это ты...

Облегчение, навалившееся на Рыкова, вдавило его в кресло. Он ощутил себя еще хуже, чем был до этого.

- Что у тебя? - устало спросил он, а свободной рукой махнул на Барташевского: уходи, мол.

А тот уже и без жестов понятливо встал, беззвучно задвинул стульчик и, ступая на носочки, вышел из кабинета. Только цветной пакетик остался лежать возле урны.

- Сейчас я буду сообщать вам кое-какие новости, - сухо заговорил Дегтярь. - ни могут вам не понравиться, но вы должны не реагировать на них словами. Понимаете?

- Это почему же?

- В вашем кабинете может быть прослушка... Скорее всего, она есть.

- Ерунда какая-то! - прогремел мегафонным басом Рыков. - Да я за это их в порошок сотру! Я их...

- Кого - их?

- Ну... их, - еле ответил Рыков и почувствовал правоту сыщика.

В той сфере, где существовал Дегтярь, волевые качества Рыкова никакого значения не имели. Канализационной трубе все равно, пронесся ли в воздухе над домом ураган.

- Ладно. Я помолчу, - сдался президент. - Что у тебя за новости?

- Значит, договорились: не реагируете никак?

- Да что ты заладил как попугай! Рыков слов на ветер не бросает!

- Новости у меня такие, - паузой подчеркнул их значение Дегтярь. У хорошего актера чем дольше пауза, тем величественней слова. - Сотрудник вашей фирмы Олег Феофанович Марченко перевел со своего счета в "Мост-банке" все деньги в Австрию. Возможно, вас несколько удивит сумма... Он перебросил за границу двести двадцать две тысячи долларов...

- Сколько-сколько?

- Мы договорились. Никаких слов, полезных для прослушки...

- Помню-помню! Гони дальше!

- Счет в "Мост-банке" был открыт через сутки после того, как из магазина электротоваров ушел груз в Красноярск. Сейчас мои люди выясняют, откуда он перебросил на него деньги...

- Ты хочешь сказать...

- Мне нужно личное дело Марченко и максимум сведений о нем.

- Это... это невозможно.

- Вы не верите, что вас мог обокрасть ваш коммерческий директор Марченко?

- Я... я уже давно никому не верю... Даже себе... Но то, о чем ты просишь, действительно невозможно.

- Почему?

- Он, - чуть не назвал его имени Рыков, - со вчерашнего дня уволен по собственному желанию. Он забрал свое личное дело у кадровика.

- Вчера же он продал квартиру одной риэлтерской фирме. Практически за полдня.

- Св-волочь!

- У меня нет с ним контакта. Где он еще может жить?

Вы должны это знать. У него есть девушка?

- Се...сестра...

- Нет этой сестры в городе! Ее в России уже нет!

- Как это?

- Уехала в Европу за счастьем. Или в Америку. Квартиру сдала. Неужели не ясно, что на - соучастник...

- С чего ты взял?

- Она работала в магазине, через который ушли ваши деньги.

- Ну-у, тварюга! Я ее...

- А девушка у Марченко, любовь и так далее... Была девушка или нет?

- Я не знаю... Я ничего про это не знаю... Он всегда был таким осторожным, таким тщательным, таким скрытным. Я его в фирму только из-за того взял, что протеже был нужным человеком. Очень нужным...

- В тихом омуте черти водятся! - пофорсил знанием народной мудрости Дегтярь. - Что за командировка была у него? Последняя командировка!

- Я не помню. Что-то в Сибири. Мы продавали, точнее, перепродавали жилье для переселенцев с Севера. Маленький кусочек от бюджетной программы. Это его идея. Он всегда работал только с беспроигрышными вариантами...

- Это я уже понял.

- А там что-то застопорилось. У нас сейчас даже государству нельзя доверять. Пошли длительные неплатежи из бюджета, все забуксовало... Я могу дать команду, чтоб бухгалтерия выдала тебе документы по его сделкам.

- Это потом. А что по адресу?

- Я... я не знаю. Я боюсь, что и в офисе никто не знает. У него не было друзей. Но, впрочем, не было и врагов. Неужели это он?.. Да его тогда, с-сученыша!..

- Мы договаривались.

- Тебе легко говорить, а я без денег, без надежды, без ничего...

- Для того я и работаю, чтобы к вам вернулись деньги.

- Боже мой!.. Австрия!.. Из них теперь зубами не вырвешь!

- Я вырву, - совершенно спокойно сказал Дегтярь.

- Как я его недоглядел! Как не раскусил! Чуял, что где-то рядом, что близко, совсем близко, а сам...

Рыков даже не заметил, когда вскочил из кресла. Шлепая по паркету ботинками сорок седьмого размера, он метался от стены к стене и каждый раз не мог понять, что же мешает ему пробежать дальше. Если бы не трубка в правой руке, он бы точно врезал кулаком по стене.

- Что? - не расслышал он слова Дегтяря.

- До свидания, говорю.

- До чего?

Трубка запиликала. Меленько-меленько. Будто стоял кто-то возле уха и едко смеялся. Хи-хи-хи-хи-хи. Хи-хи-хи-хи-хи.

Без замаха, так, как толкают легкоатлеты ядро из-под подбородка, Рыков метнул трубку в стену, но трубка не разбилась. Как-то странно провернувшись, она срикошетировала и упала к его ногам.

- Св-волочь!.. Марченко!.. Падла!.. Своими руками задушу...

Ботинки сорок седьмого размера с яростью глиномеса топтали телефон. Он обиженно хрустел и вздыхал. Никому не хочется умирать. Даже телефонам.

Глава сорок шестая

МЫТАРИ ПРИХОДЯТ НА ЗАПАХ ДЕНЕГ

Туалет пропах кислой капустой, хотя кислой капусты в нем никогда не было. Просто сыворотка из местного горняцкого молока давала почему-то именно этот запах и никакой другой. А может, мел был с примесью?

От едкого запаха у Жоры Прокудина задурманило мозги и он застегнул ширинку.

- Лучше уж где-нибудь в другом месте! - решил он, выскочив за дверь и прислонившись к ней спиной.

- Дор-рогу! - по-грузчицки прокричал несущийся навстречу Топор.

Руки бывшего метателя мячиков удерживали в плотном объятии не менее пятнадцати стеклянных банок и одну жестяную, из-под томатной пасты. В них плескалось белое мутное вещество, выращенное заботливыми жителями города шахтерской славы.

- Как ты его только нюхаешь? - брезгливо скривил благородное лицо Жора Прокудин.

- А принюхался уже!.. У меня дядька... Это еще в Башкирии было, при той жизни... Так он говновозом работал...

- Ассенизатором, милый мой!

- Ас... Ну, так от него за километр говном несло. А он ничего не чуял. Так и говорил: ничего не чую!

Жора учтиво открыл дверь, впустил жонглера с банками в туалет и вспомнил, что кто-то к нему пришел. В своем положении генерального директора блефовой фирмы он не ждал приятных визитеров, но все-таки испытывал интерес к первому гостю. Почему-то казалось, что это налоговая полиция. Хотя по опыту других подобных фирм Жора Прокудин знал, что государевы мытари являются лишь тогда, когда навара переваливает за миллион долларов. Ему до таких вершин требовалось при нынешних темпах и при всеобщей провинциальной бедноте не менее месяца.

- Здравствуйте! - удивленно пожал он руку розовощекой тетке в белом халатике. - Мы врача не вызывали.

- Добрый день... Я не врач. Я - замдиректора молокозавода.

- Очень рад! - действительно обрадовался Прокудин. - Присаживайтесь.

В огромном дворце культуры шахты имени Пролетариата Донбасса имелось все два приличных кабинета. В одном восседал монументом директор, во втором лишь изредка появлялся зам по материально-техническому обеспечению. Именно в одно из этих редких появлений везучий Жора Прокудин застал его на месте и через три минуты уговорил на аренду. Зам тут же вскочил из своего кресла-вертушки и потащил гостя дальше по коридору. Директора они уговаривали уже вдвоем. Таких монументальных лиц Жора не видел даже на полотнах брежневской эпохи. К торсу директора хотелось возложить цветы. Он терпеливо выслушал обе стороны, пошевелил бровями, что на время сделало его из памятника живым человеком, и поинтересовался: "Что я с этого буду иметь?" Жора приписал на бумажке много-много нулей к единице и угодливо подвинул ее по столу к животу монумента. "В год?" - спросил монумент. "В месяц", - мгновенно сообразил Прокудин. "Бумажки с печатями в норме?" снова спросил монумент. "Как в лучших домах", - ответил Жо ра и получил благосклонный кивок.

В черном кожаном кресле-вертушке зама по материально-техническому обеспечению любой смотрелся бы не хуже премьер-министра. Опустившись в него, Жора Прокудин действительно ощутил, будто из нутра кресла мимо него поднимаются некие опьяняющие пары. Сразу захотелось отказать, указать на дверь, запретить и вообще продемонстрировать, что планета закончит вращение, если в кресло посадить кого-то другого.

- Что у вас? - тоном судьи спросил он у посетительницы.

- Меня послала директор. Она предлагает заключить с вами договор.

- Я вас слушаю.

Нет, голос, измененный парами кресла, определенно стал суше и величественнее.

- Управлению завода хотелось бы знать, какой тоннаж молока необходим на данные сутки...

- В каком смысле?

Даже волшебное кресло не спасло Жору от замешательства. Он ждал просьб о материальной помощи, а его спрашивали о такой глупости, как тоннаж.

- Понимаете, после появления в городе вашей... организации у населения возрос спрос к молоку. Мы не справляемся с заявками магазинов. Мало того. Со вчерашнего дня осажден в буквальном смысле молокозавод. Люди приезжают на грузовиках, с большими емкостями и требуют отпуска продукта. Мы вынуждены были приостановить производство кефира, сметаны, творога... Ну, и так далее...

- Значит, мы сделали ваше предприятие прибыльным?

Краснощекая тетка сразу после вопроса стала выглядеть еще здоровее. Улыбнувшись, она горестно вздохнула и поделилась наболевшим:

- Если бы не налоги... У нас же госпредприятие. Увеличение сбыта на зарплате не сказывается...

- Это пережиток прошлого!

- Но вы же тоже платите налоги...

- Безусловно!

Призрак налогового ведомства все равно возник в кабинете. Видно, деньги имеют одну особенность. Там, где они собираются в большую кучу, неминуемо жди мытаря.

- У нас честная компания! - пережал с пафосом Жора Прокудин. - К тому же со смешанным капиталом. В том числе и иностранным. Видели вывеску?

- Да. Очень солидно. У нас на молокозаводе такой нет.

- Так какой, вы говорите, договор?

Тетка до смерти надоела Жоре. Она была похожа на колхозницу с серпом, стоящую в паре с рабочим молотобойцем возле ВДНХ, хотя Прокудин ни разу не посмотрел, сколько ни проезжал мимо, на лицо металлической колхозницы.

Он просто был уверен, что похожа, и очень бы удивился, если бы его начали разубеждать в этом.

- Договор? - встрепенулась она. - Очень простой договор. В конце рабочего дня мы хотели бы получать от вас данные о том, на какой тоннаж молока заключены сделки. И все...

"Ни фига себе номер! - подумал Жора Прокудин. - Так они ж наш доход сразу высчитают!"

Тетка все больше казалась переодетым налоговым инспектором. Почудилось, что она вот прямо сейчас поведет плечиком, сбросит халатик-маскировочку и предстанет во всей красе мундира. От блеска звезд на погонах ослепнешь.

- Мы обдумаем ваше предложение!

Легкий страх, на время отрезавший от прокудинского тела волшебные пары кресла, вытолкнул его с сидения. Тетка послушно встала и протянула пухленькую ручку. Жора Прокудин с дурацкой улыбочкой поднес ее к губам и сочно поцеловал.

Лицо тетки превратилось в эталон красного цвета. Его можно было показывать художникам, чтобы они больше не врали с красным цветом в своих картинах.

- Я подъеду завтра... В это же время... Или чуть позже...

- Да-да, пожалуйста! - своим движением подтолкнул он ее к

выходу, еще раз поцеловал ручку и с облегчением закрыл за теткой

дверь.

- Идиоты! - ругнулся он на них.

- Вы что-то сказали? Опять появилось ее лицо в дверной щели.

- Очень рад был познакомиться! - кисло улыбнулся он.

- Я - тоже.

- И я...

Дверь закрылась и тут же открылась. Жора Прокудин залил лицо еще более приторной улыбкой и чуть не вскрикнул.

На том самом месте, где еще секунду назад красовалось краснощекое личико тетки, тщательно разжевывали жвачку челюсти вчерашнего посетителя. Вблизи его лицо казалось не просто страшным, а ужасным. Таких "быков" Жора не видел даже в Москве. А уж там был полный набор всего и вся.

Лицо выплыло из щели, поднялось к потолку, и у Жоры перехватило дыхание. Он ни разу в жизни не попал на матч баскетболистов. Ему не с чем было сравнивать посетителя. Разве что с фонарным столбом. Но у столбов нет таких голов.

- Хорошо сидишь, пацан! - прорычал гость и заполнил собою весь кабинет.

Прокудин еле успел скользнуть в кресло, чтобы оставить за собой хоть этот клочок кожи.

- Канконы ты мочишь крутые! - уверенно сел гость на три стула сразу. В нашу "дыру" такие фраера давно не залетали!

- Видите ли, я вас несколько не понимаю, - соврал Жора.

Жаргон "быков" он знал. По всей территории великого и могучего русского языка термин "мочить канконы" означал только одно: "делать что-либо запрещенное".

В эту минуту Жоре стало не хватать рядом Топора. Без его носа он смотрелся жалко и беззащитно.

- А чего тут понимать! - с размаха пришлепнул муху на столе гость. Сразу видно, что ты - мазь1)...

____

1) Мазь (жаргон) - мошенник высшего класса.

____

- Наша фирма мазями не занимается...

- Фирма веников не вяжет! Короче, давай забанкуем! Базар такой: моя кодла охраняет твою контору, а ты отстегиваешь нам э-э... по штуке на рыло в сутки...

- По сколько?!

- По штуке... Ну, короче, по тыще "зеленых". Идет?

- А сколько рыл? - принял его жаргон Жора Прокудин.

- Немного. Семнадцать лбов.

- Да ты что!.. У меня в день не больше пяти тысяч... если в долларах... чистой прибыли, а ты...

- Не гони! Мы все просекли! У тебя в день не меньше сорока тыщ баксов выбегает!

- Откуда!

- По толпе. Мы все сосчитали. Усек?

- А ты думаешь, они все только и делают, что деньги оставляют?! Они еще и забирают. Бывает, что и побольше, чем приносят. Они...

- Кор-роче, наше слово такое!

- А потом что это за услуга такая - охрана?! Меня и без того уже менты охраняют.

- Кор-роче, вечерком я занырну. За "бабками"...

Он встал и подпер головой потолок. Перед людьми такого роста и таких габаритов ощущаешь себя как перед вулканом. Короче, ощущаешь червячком. Или муравьем. Но что не человеком - это точно.

"Бык" грохнул на прощание дверью. На серванте в дальнем углу

комнаты ванькой-встанькой покачался глиняный горшок с дурацкой

пластикой гвоздикой и, на секунду перестав быть ванькой-встанькой,

все-таки упал. Жора видел падение, видел разлет осколков, но все

равно вздрогнул, будто звук удара оказался для него неожиданным.

- Началось, - сквозь зубы процедил он.

Мытарь все-таки пришел. Не официальный, не в мундире с надраенными звездочками, не с красной "корочкой". Но удивляться было нечему. Чья власть в городе, те сборщики налогов и появляются первыми. Хорошо еще что не пришли и те и другие одновременно.

Сбежав по лестнице с управленческого этажа, Жора Прокудин с минуту постоял на дальнем краю холла. Жанетка все за тем же столом восседала уже не как царица, а как продавщица эпохи развитого социализма. Она хамила посетителям, отказывалась давать сдачу и всем видом показывала, что на земле не осталось человека, к которому она бы испытала хоть каплю любви. Поэт Бенедиктинов, получивший с барского плеча Прокудина секонд-хэндовский немецкий костюмчик, изображал из себя крутого банковского клерка. Он впервые узнал, что смысл есть еще в какой-то работе кроме стихосложения, и это его чрезвычайно забавляло. Топор носился метеором от столов к туалету и обратно. Никто в мире не перенес у сердца так много простокваши, как он. Фирме можно было подавать на него заявку в книгу рекордов Гиннеса, но Жорик не знал, принимают ли заявки от липовых фирм да к тому же на такие нелепые рекорды.

На стульчике у дверей сидел пузатый милиционер с выбритыми до синевы щеками. Щеки хорошо гармонировали с цветом его формы, и вообще старший сержант стопроцентно вписывался в образ постового милиционера. Он даже в помещении не снимал фуражки, хотя в холле было душно, жарко и мерзко.

- У меня к тебе вопрос, - поднял его со стульчика одним своим приближением Жора Прокудин.

Старший сержант вежливо промолчал. На его синих щеках блестел пот, и оттого щеки казались налакированными.

- Ты видел мордатого парня? Он недавно вышел.

- Софрона, что ли?

Он ответил так, будто незнание этого Софрона равнялось незнанию чего-то самого элементарного. Например, того, куда все-таки впадает река Волга.

- Значит, этот фрукт - Софрон? - самого себя спросил Жора Прокудин. Из судимых?

- А как же! У нас полгорода судимых! - радостно ответил старший сержант.

- А вторая половина их обслуживает?

- Чего?

- Он, что, этот район пасет?

- Софрон, что ли?

- Ну не я же!

- Не-ет! - с чувством удовлетворенности ответил старший сержант. Софрон из центровых. А здесь пролетарские орудуют...

- Это по названию шахты?

- Ну да!

- А главного у этих... пролетарских знаешь?

- Хрипатого, что ли?

Опять прозвучала учительская интонация.

- Это фамилия?

- Кликуха, господин директор.

У Жорика отлегло от сердца. Легкий прогиб старшего сержанта сходу перечеркнул все плохое, что он породил своей предыдущей снисходительностью, и Прокудин почувствовал даже что-то родное в потном милиционере с синими щеками.

- Ты его ко мне позвать можешь? - попросил он стража порядка.

- Хрипатого-то?

- Да, именно его...

- Ну, если он в городе. Он тут на днях на сходку ездил. В Ростов-папу...

- На вора в законе хотел короноваться?

- А зачем? Он и без того здесь в авторитете.

- Тебя через сколько сменят? - посмотрел Жора Прокудин на новенький "Citizen" с титановым корпусом.

- Двадцать семь минут еще мои.

- Так позовешь?

- Как прикажете...

- Ну, раз ты так привык, считай, что приказываю, - устало вздохнул Жора и наконец-то закончил в голове подсчет, который вел с самого начала разговора с синещеким старшим сержантом.

По всему выходило, что за сегодня больше десяти тысяч долларов они не набирали никак. А мордатый Софрон требовал почти в два раза больше. И бабка, бывшая соседка матери Гвидонова, никак не приезжала от дочери с Урала. И сам Горняцк, серый, закопченый, насквозь пропитанный запахом угольных топок, начинал казаться мышеловкой. Сыр-то он ухватил, а вырвать никак не мог из боязни отшибить пальцы. Хотя, скорее всего, никакого сыра не было и в помине. А принял он за него смоченный в простокваше кусочек желтой мочалки.

Глава сорок седьмая

Считается, что самое плохое в мире - ждать и догонять. Если это так на самом деле, то нет хуже работы, чем работа сыщика.

Дегтярь сидел в раскаленных "жигулях" метрах в пятидесяти от троллейбусной остановки на Садовом кольце и ждал уже восемь часов подряд. За это время он досконально узнал, когда собирается больше всего пассажиров, а когда их нет вообще. Узнал последовательность, с которой сменяли друг друга номера маршрутов. Мало того - теперь он узнавал водителей троллейбусов. Хорошо хоть те на него не обращали внимания.

А Дегтярь все ждал и ждал, и порой ему казалось, что и не живого человека он стремится увидеть на остановке, а совершенно неодушевленные вещи - платье в красный горошек и белую сумочку. Девушка, отвернувшаяся на этой остановке от Марченко, была его последней надеждой. Девушка не могла возникнуть случайно. Марченко был не из тех, кто способен притормозить у тротуара при виде незнакомой красотки. Он играл только наверняка. И то, что девушка отвернулась, означало только одно: на этой ставке он еще не сорвал куш.

Примерно час назад Дегтярь связался по сотовому с генералом-однокашником и узнал от него то, что и ожидал узнать. За последние трое суток на имя Марченко Олега Феофановича не были куплены ни авиационные, ни железнодорожные билеты. Это означало, что он либо выехал за границу на кровной "ауди", либо все еще обретался в первопрестольной. Больше хотелось второго, хотя с каждым часом ожидания Дегтярь все заметнее верил в первое. С другой стороны, командировка в Австрию тоже выглядела заманчивым мероприятием. А если бы Рыков не дал на нее денег?

Расстегнув третью, уже третью, пуговицу сверху на рубашке, Дегтярь мутно, почти ничего не видя, посмотрел на разжавшиеся двери-челюсти троллейбуса. Белое пятно на боку одной из вышедших пассажирок он принял за часть платья, но она как-то уж очень резко сместила пятно с бока к груди, и сыщик по-лошадиному фыркнул, сгоняя с лица дрему.

- Она! - самого себя постарался убедить он. - Или не она?

Девушка щелкнула замком сумочки, переместила ее на привычное место, к бедру, и долгим взглядом посмотрела вдоль шоссе в сторону Садово-Кудринской. Это был взгляд ожидания. Но какой-то странный, можно сказать, тревожный. Наверное, точно таким же взглядом последние часы всматривался в людей на остановке Дегтярь.

Не хватало малости - платья в горошек. Да и девушка выглядела чуть выше, чем та, прежняя, из вчерашнего дня. Но Дегтярь уже стал рабом сумочки. Если бы сейчас рядом с девушкой появилась еще одна с такой же сумочкой и даже в платье с красным горошком, он бы последовал за первой.

Выбравшись из машины, Дегтярь с удивлением ощутил, что вне ее воздух не так горяч и липок. Девушка направилась к наземному переходу, и он пошел за ней метрах в тридцати. На противоположной стороне Садового кольца он ощутил себя неуютно, потому что поневоле нагнал девушку.

А она и не думала оглядываться. Медленно, слишком медленно для человека ее возраста она проплелась по Садово-кудринской, свернула на Спиридоновку, бывшую улицу цэковских номенклатурных домов - "кирпичей", вошла во двор одного из таких домов, и Дегтярю захотелось провалиться сквозь землю. Или раствориться в желтом летнем воздухе. В общем, стать невидимым.

Во дворе, прямо у "ауди" шестой модели стоял высокий джинсовый парень со свежей щетиной на лице. Щетина, скорее всего, была первыми ростками бороды, но одновременно и маскировкой. Она проросла еще слишком слабо, чтобы в достаточной мере изменить внешность Олега Феофановича Марченко, бывшего коммерческого директора фирмы Рыкова.

- Наташа, ну где ты ходишь?! - метнулся он к девушке.

- Ты все-таки вернулся, - нервно ответила она.

Раздражение в ее голосе смешивалось с удивлением.

Дегтярь старательно делал вид, что читает на ходу газету, но читает слишком внимательно, чтобы ускорить шаг. Он прошел мимо парочки, никого из них не задев.

- Я не могу без тебя, - с отчаянием в голосе произнес Марченко. - Если я...

- Олег, это нереально. Это сюжет из Кафки. Неужели ты не видишь?

- Ну, почему?.. Почему?

- Неужели ты не понимаешь?

- Ладно. Давай поговорим откровенно. Давай?

Она достала из сумочки ключи, раздраженно вскинула подбородок и предложила:

- Пошли ко мне...

Через час с небольшим с артиллерийским грохотом хлопнула дверь подъезда. Марченко вылетел на улицу с перекошенным от бешенства лицом. Он проиграл эту ставку. Хотя, возможно, она только казалась ему беспроигрышной.

- Ну надо же! - присел он у спустившего заднего колеса "ауди".

Пнув кроссовкой обмякшую шину, Марченко открыл багажник и с удивлением обнаружил, что домкрата в нем нет.

- А был же! - удивился он. - Ну что за день! Неужели забыл в гараже?

- Что, обломался? - сочувственно спросил у него Дегтярь.

Его "жигули" стояли метрах в десяти от "ауди" с распахнутыми задними дверцами.

- У меня тоже чего-то с движком, - подошел он к Марченко.

Замасленная тряпка в руках, о которую Дегтярь излишним старанием пытался вытереть чистые пальцы, смотрелась самым убедительным доказательством поломки.

- О-о! Колесо! - с еще большим сочувствием произнес сыщик. - А домкрата, конечно, нету?

- Спасибо... Я сам, - отвернулся от незнакомца Марченко.

- Я тоже.

Сбросив тряпку с пистолета электрошока, Дегтярь ткнул им в бледную шею Марченко и еле успел поймать его под мышки. Спина заболела так, словно он удерживал не человека, а машину "ауди".

- Ему плохо? - выплыла из тени подъезда опрятненькая старушенция.

- А вы не видите?! - огрызнулся Дегтярь. - Помогите донести до машины!

- Боже мой! - закричала старушенция. - Может, я лучше наверх сбегаю, вызову скорую?

- Ерунда! Это солнечный удар!

Безо всякой бабкиной помощи Дегтярь дотащил чересчур тяжелого Марченко до "жигулей", вбил его на заднее сиденье и, совсем не слушая заботливую старушенцию, впрыгнул в машину.

"Минут двадцать. Не больше, - оценил он возможности пленника.

Раньше очухаться не успеет. Дотяну".

И он действительно дотянул до гаража в закоулках Магистральных

улиц.

Марченко открыл глаза чуть позже, чем ожидал сыщик, и это понравилось Дегтярю. Поправив омоновскую шерстяную маску-шапочку на своей слишком крупной для данной шапочки голове, Дегтярь отрывисто спросил:

- Очухался?

Наручники, защелкнутые за спиной, остановили руки Марченко. Он дернулся на стуле и чуть не упал. Промасленные веревки, перехватившие бедра, сделали человека и стул единым существом.

Свет грязной лампочки слепил глаза, мешал разглядеть помещение, и Марченко для начала подумал, что он в подвале, а у дальней стенки стоят то ли трое, то ли четверо грабителей.

- Что вам нужно? - еле укротил он желание ругнуться матом.

- А ты до сих пор не понял?

- Кажется, понял... Деньги?

- Молодец! Я люблю догадливых мальчиков.

Четыре положенных друг на друга колеса - неплохое сидение. Немного жестковато, но зато в полной гармонии с гаражом. Дегтярь чуть попрыгал на своем новом кресле и подумал, что стул под Марченко смотрится каким-то чужим в этом помещении.

- Сколько... денег... да, сколько вы хотите? - сухими губами еле выжевал вопрос Марченко.

- Все... Ровно двести двадцать две тысячи долларов ноль-ноль центов...

- Да вы что!.. У меня нет таких денег!

- Молодец! Не врешь! Почти не врешь! В Москве действительно нет, а в Вене, в Австрии?

Даже плохой свет электролампочки передал смену красок на небритом лице Марченко.

- Ка... какая Ав... стрия?

- Которая южнее Германии. И севернее Словении. Принести политический атлас мира? Или ты будешь настаивать, что Австрия находится в Африке.

- Я вас не понимаю...

- Нехорошо, Олег... Нехорошо... Я старше тебя на четырнадцать лет. Ты только учился ходить на горшок, а я уже стоял у станка. Ты знаешь, что такое станок?

- Где я нахожусь?

- Номер счета в "Мост-банке" назвать?

Глаза Марченко постепенно привыкли к тьме в дальнем конце помещения. Он с удивлением обнаружил, что напротив него сидит всего один человек, а все остальное, что он принял за людей, одеждой висело на трех гвоздях. Но еще больше его удивило лицо собеседника. Оно было негритянским. И только когда враг вскинул руку и поправил что-то возле уха, Марченко уловил белизну кожи на этой руке.

- Так и будешь изображать глухонемого? - спросил Дегтярь.

- Где я?

- Думаешь, я не доберусь до твоей сестрички-лисички?

- А при чем здесь она?

- Олег, ты поставил на проигрыш, - съехидничал сыщик. - Ты только раз выбрал вариант не один и одна десятая, а двести двадцать два к одному. Тебе почудилось, что ты выиграл. Но это был блеф. Ты проиграл. И я - расплата!

- Я никогда не ставил двести двад...

- А с Рыковым?

- Что?.. Что с Рыковым?

- Будешь и дальше строить из себя цацу?

- Откуда вы знаете Рыкова?

- Ну, ты меня извел!

Нащупав на шине коробок пульта, Дегтярь с удовольствием вдавил в него кнопку, и спина Марченко дугой выгнулась на стуле.

- А-а!.. Что это?!. Что?!

- Легкий разряд тока, - сплюнул сквозь прорезь в маске Дегтярь. - Ты сидишь на электрическом стуле. Чем дольше ты будешь упорствовать в даче показаний, тем злее будет кусаться стульчик. А может и навеки загрызть... Ты видел когда-нибудь съемку казни на электрическом стуле? Американская штучка! Р-раз - и в дамки!

- Что тебе нужно?

- Ладно. Не будем вилять, как маркитантки перед гусарами... Мне нужны украденные тобою в сговоре с твоей сестрой деньги Рыкова!

- Деньги Ры... Ах вот в чем дело!

Марченко вскинул подбородком и громко, вызывающе громко рассмеялся. Палец Дегтяря поплясал у кнопки на пульте, но давить на нее не стал.

- А что, я слишком туманно спрашивал до этого? - зло спросил сыщик. Нужно было разжевывать?

- Видите ли, я только сейчас понял, почему вы меня тут... Я думал, это банальное ограбление. С "ауди" я простился. Мысленно. А теперь я понимаю: вы - милиционер, следователь. Верно?

- Мне нужны деньги Рыкова...

- У меня их нет.

Палец прыгнул на кнопку. Марченко дернулся настолько сильно, что упал вместе со стулом на грязный бетонный пол. Голова колоколом загудела от удара. Теперь он не мог понять, что было больнее - разряд тока или ушиб о пол.

- Ты идешь по ложному следу, - лежа на боку прохрипел Марченко. - Тебя обманули...

- А что ты делал в Сибири? А-а? Кедровые орехи собирал?

- В Си... В Сибири, точнее, в Омске я улаживал дела со строительством коттеджей. Туда должны переселить бывших нефтяников с Севера. Я выбил деньги из местного бюджета. Я закрыл проблему!

- Красивая песня. Продай слова Меладзе. У него хорошо получится.

- Ты не веришь мне, - даже не заметил, как перешел на "ты"

Марченко. - Ты в плену своих идей. Я не знаю, при чем здесь

Сибирь, но тебя здорово провели!

Вскочив, Дегтярь уронил пульт на пол. Он ударился о ботинок, и оттого его падение получилось беззвучным. И сразу стало так тихо, словно весь мир теперь прислушивался к их беседе.

Сыщик поежился от этого ощущения, но именно оно помогло ему сдержать себя.

- Ты хочешь сказать, что ты не знаешь Кузнецова-младшего? - устало спросил он.

- Я знаю трех Кузнецовых. Но я не знаю, кто из них младший...

- А почему твоя сестра уволилась из магазина электротоваров?

- При чем здесь сестра!.. Если... А-а, я понял! - с пола прокричал он, еле отлепив щеку от жирного масляного пятна. - Я все понял! Лида мне рассказывала... Она ходила в магазин уже после увольнения. Ходила за документами. Ей рассказали историю про вывоз товара по поддельным кредитным карточкам куда-то в Си-би...

И замер.

- Что, фантазия закончилась? - снова сел на шины Дегтярь.

Они показались чуть приятнее, чем были до этого. Наверное, потому, что он отдал им часть своего тепла.

- Да-да!.. В Сибирь... Кажется, в Красноярск. Лида сразу сказала: это дело рук Насти. Точно - Насти!

Дегтярь нервно молчал. Ему очень хотелось опустить ботинок на пульт, вдавить кнопку и не отпускать, пока на губах у Марченко не запечется пена. Но он не знал, что делать потом. Ему нужен был живой Марченко. Трупы не умеют переводить деньги с одного счета на другой. Тем более из Австрии в Россию.

- Ты допрашивал Настю? - полежав щекой на грязном полу, опять оторвал ее Марченко.

- Кто это?

- Она... она кассирша... Из того же магазина, где работала Лида. Очень красивая девушка. И очень волевая. Она устроилась на работу в магазин, проработала две недели и уволилась. Она... Она уговорила и Лиду уволиться. Я был против, но она наобещала ей золотые горы, а потом исчезла...

- Типичная история.

- Лида мне говорила, что у этой... у Насти был слишком нездоровый интерес к кредитным карточкам. Она все время расспрашивала ее об особенностях работы с кредитками...

- Она же кассирша была... Что ж она, по кредиткам не отпускала?

- Это новая для России операция. Не все до сих пор разбираются в терминалах. У Лиды в магазине существовал порядок: если появлялся клиент с кредиткой, то к кассе выходил старший продавец, парень.

- А ты говоришь - Настя, - не нашел логики в его рассуждениях Дегтярь. - Значит, сжульничал парень. Как его?.. Старший продавец?

- Лида... Лида разговаривала и с ним. Он божится, что в те часы, когда был зафиксирован съем сумм с карточек, его вызвали домой. Якобы его квартиру залили соседи сверху. Он приехал, а никакого залива нет. Шутка...

- Ни фига себе шутка!

"Директор - сволочь!" - подумал о лысом парне Дегтярь. Ничего о старшем продавце и нравах магазина он не рассказывал. А дурацкий звонок о затоплении квартиры мог вообще стать отправной точкой поиска. Но не стал.

- Где живет эта... Настя? - спросил сыщик.

- Откуда я знаю?

- Ну правильно! Сейчас ты скажешь, поинтересуйтесь адресочком у моей сестренки! Так?

- Нет... Не скажу... Сестра - в Дании.

- Что это ее в такую глушь занесло?

- Я нашел ей работу. В нашем торгпредстве.

- А себе в Дании не нашел?

- У меня... у меня, - чувствовалось, что он не хотел этого говорить. У меня зацепки в Австрии. В сфере недвижимости. Там есть партнер. Надежный партнер...

- Ну ты даешь! Надежный! Да нет сейчас таких!

- Есть.

- Нету!

- Есть.

В тихом голосе Марченко было больше убедительности, чем в прорезающемся басе сыщика.

- Ладно. Не будем гадать на ромашке, - сдался Дегтярь. - Ты объясни теперь, откуда у тебя двести двадцать две тысячи долларов. Чистое совпадение с суммой Рыкова?

- Какое совпадение? - удивился Марченко. - Любой клерк в фирме знает, что Рыкова и Барташевского обчистили. И точно так же любой из них знает, на сколько обчистили. У Рыкова на одном счету было двести семь тысяч, на другом в целом - девятнадцать. У Барташевского - двадцать три тыщи с копейками. Можешь проверить по документам...

Дегтярь не стал оспаривать. Точных цифр он не знал. В голове гвоздями сидели двести тысяч. Рыкова да двадцать с чем-то Барташевского. Сидели округленно и впрямь напоминали шляпки гвоздей.

- Так откуда у тебя такие деньги? - все-таки не хотел проигрывать сыщик.

- Заработал!

- Вот именно столько?

- Чуть больше половины суммы.

- А остальные?

- Ты же сам знаешь...

- Я - знаю? - подвинул бровями вверх маску Дегтярь.

- Ты про спортивный тотализатор говорил?

- Было дело.

- Вот на нем я и выиграл... Постепенно. За пять лет...

- И ни разу не пролетел?

- Ну почему же, - горько вздохнул Марченко. - Три прокола было...

- За пять лет?!

- А что тут такого?

- Ну да!.. Я же забыл, ты всегда ставил наверняка... И кто ж тебя подвел? В эти три раза?

- А зачем тебе?

- Сам хочу поиграть.

- Кто подвел?.. Наши, конечно... Кто ж еще!.. Я на мировой отборке по футболу на наших с Кипром ставил, а они, козлы, вничью сгоняли!

- А ты говоришь можно кому-то в мире доверять!

Спрыгнув с шин, Дегтярь хрустнул поясницей, подумал что-то свое, глубинное. Это было скорее чувство, чем мысль. В голове, как в бокале, красным и белым вином перемешивались любопытство и горечь. Постепенно любопытство победило горечь. Точно так же, как красное вино всегда перекрасит белое в одном бокале.

- Короче так, Олег Батькович, - решил сыщик. - Сейчас я тебя верну верну в вертикальное положение. Но без растакелаживания...

- А если я в туалет захочу?

- Под себя сходишь. Как в детстве.

- Ноги хоть развяжи!

- Перебьешься!.. В общем, сиди и не потей...

И молись Богу, чтобы я за сутки отыскал эту Настю. Если найду, ты будешь жить, Если нет...

- Сволочь ты, не следователь, - огрызнулся Марченко.

- Не скучай.

На прощание Дегтярь наступил на пульт и злым долгим разрядом вогнал Марченко в беспамятство.

Глава сорок восьмая

РАЗБОРКИ В СПАЛЬНОЙ КОМНАТЕ

Рыков очень любил в любовной игре одевать и раздевать Лялечку. С таким упоением девочки заворачивают в цветные лоскутки куколку, чтобы, полюбовавшись нарядом, тут же ее раздеть и попытаться изменить одежду, снова ее одеть. Рыков ничего не изменял. Просто когда он снимал нечто последнее, делавшее Лялечку наиболее близкой к природе, он тут же надевал это последнее. А за ним - еще три-четыре вещи.

Сначала она удивлялась его странной манере. Но человек привыкает ко всему. Так и Лялечка привыкла к сложности любовной прелюдии. Главное обычно начиналось после третьего или четвертого раздевания. В зависимости от настроения Рыкова.

Этой ночью он одел ее уже в пятый раз, и Лялечка не сдержалась:

- Милый, я ведь живой человек... Я уже не могу... Я изнемогаю...

Вместо ответа Рыков начал целовать пальчики на ее ножках. Пальчиков было десять, точно по норме, и каждому он уделил две-три секунды внимания. Пальчики были слишком изящны, чтобы не замечать их. Даже легкий мозолик на любом из них смотрелся бы его личным упущением. И он с удовольствием целовал их, одновременно как бы хваля себя за умение содержать жену в порядке.

- Хорошо.

Полтора часа назад Рыков отсчитал ей две тысячи долларов. За четыре будущих ночи. Теперь уже Лялечка была перед ним в долгу, а должник своего мнения кредитору не называет.

- Ну иди ко мне, ми-и-илый, - пропела она и тут же завизжала.

Из окна огромной черной гориллой бросилось на Рыкова странное

вонючее существо и, сбив его на пол, захрипело:

- Убх-хью!.. Задух-хшу!

Сменив визг на плачь, Лялечка как была всего лишь в одном-единственном лифчике, так в одной и бросилась к выключателю. Свет вместо того, чтобы прояснить картину, ухудшил ее. Лялечка сходу ослепла, зажала глаза ладошкой и, медленно и боязно раздвигая пальчики, рассмотрела на полу двух барахтающихся мужиков.

Спиной на узорчатом паласе елозил голый Рыков. Его шея была почему-то черной. Лялечка опять решила взвизгнуть, но передумала, рассмотрев, что черное - это все-таки не шея, а пальцы незнакомца, придавившего своим джинсовым телом Рыкова.

Она всегда считала мужа огромным, сильным и непобедимым. Чем-то он напоминал ей бетонный отбойник, о который разбивались испытуемые на лобовое столкновение автомобили. Машины превращались в сплющенные консервные банки, а с бетонного отбойника не осыпалось ни крошки. И теперь, когда Рыков, до синевы напрягший лицо, только хрипел и по-кукольному нелепо двигал в воздухе руками с пудовыми кулачищами, Лялечка поняла, что происходит что-то страшное. Что она не просто теряет мужа, а и все остальное, что было в ее сладкой разгульной жизни.

Она кошкой прыгнула к сцепившейся парочке, подхватила с пола дубовую банкетку и сзамаха опустила ее на затылок жуткого джинсового человека. Он икнул и распластался на Рыкове еще плотнее и шире.

- Ха... Аха-а... Охо-о...

Это не были звуки джинсового человека. Это выползал из-под него, как шахтер из-под угольного завала, Рыков.

- Хо... Охо-о... О-о, - выдохнул он весь воздух, хотя наоборот нужно было вдохнуть, и слабой, дрожащей рукой перевернул тело. - Ха-арченко-о... То есть Ма-арченко...

- Олег?! - вскрикнула Лялечка. - Почему Олег? Он... такой грязный... Он так воняет... Он...

Глаза Марченко медленно открылись. Он уставился на голую Дядечку и на время забыл о Рыкове. Он не мог понять, что мешало ему увидеть Лялечку полностью голой.

- Ли... лифчик, - наконец догадался он и показал на нее пальцем, как большой глупый ребенок.

- О... оденься, - хрипло потребовал Рыков. - В одном лих... лихчике ты...

- Да-да... Я сейчас... Я обязательно...

Не глядя, она нащупала синий атласный халатик, набросила его на плечи и снова взвизгнула от удивления.

Мутным взглядом Марченко отыскал в комнате Рыкова, оттолкнулся руками от пола и бросился на него с удвоенной яростью. На том месте, где он только что лежал, темнело пятно крови.

- Олег, пре... прекрати! - орал заплетающий ему руки Рыков. - Ты со... сошел с ума! Ляля, вызови ми... милицию!

- Да! Вызови! Вызови! - неожиданно поддержал его Марченко. - Пусть они арестуют сволочь, нанявшую сыщика-садиста! Пусть арестуют! Он пытал меня! Пытал! То-оком! Это ты! Ты! Ты! Ты его нанял! Ты меня пытал!

Прокатившись по паласу в борцовской сцепке, они врезались в комод, и стояща на нем лампа с огромным синим абажуром звонко упала на пол. Рыков локтем оттолкнулся от комода, и она покатились к кровати, на время превратившись в каток асфальтоукладчика. Под катком с хрустом мялись и превращались в порошок осколки стекол, бывших когда-то частью настольной лампы.

Удар о прикроватную тумбочку сбросил на них еще одну лампу, точную близняшку уже погибшей. Она уцелела от удара о пол, но ботинок Марченко, лягнувший воздух, задел за нее, и она , лопаясь во вращении и рассыпаясь на куски, прокатилась до лялечкиных ног.

Руки Рыкова все-таки победили руки Марченко. Хозяин квартиры сумел ухватить непрошеного гостя за воротник джинсовой рубашки и ударить затылком об угол прикроватной тумбочки.

- А-а! - вскрикнул Марченко. - Больно же! Там - больно!

- Успокоился? - сквозь одышку спросил Рыков.

Из его рта несло диким запахом чеснока. Марченко сморщился скорее от вони, чем от боли в затылке.

- Я подам на тебя в суд, - успокаиваясь, произнес он.

- А я на тебя. За хулиганство и ограбление квартиры...

- Какое ограбление?

- Ты залез через окно... Ко мне домой залез... Это уже покушение

на частную собственность. И это... мебель, люстры и все такое...

Ты заплатишь за разрушения...

- А та... ты - за издевательства!.. Как фамилия этого гребаного сыщика?

- Ляля, уйди! - потребовал Рыков. - Здесь мужской разговор.

- Как его зовут?! Где он живет?!

- Уйди, твою мать! - швырнул Рыков в нее куском абажура.

- Сумасшедшие... Вы оба - сумасшедшие, - решила она.

Хлопнула дверью, и стало тише, чем в зале суда перед оглашением приговора.

Пальцами Марченко ощупал затылок. Они стали мокрыми и липкими, но кровь еле просматривалась на грязных, измазанных автомобильными маслами пальцах.

- Хорошо, что не мозги, - решил он.

Не менее часа он полз вместе со стулом к двери гаража. И наверное, не менее трех часов лупил ногами по этой двери, пока не расслышал голос. Жилистый мужик в промасленной фуфайке спилил дужку амбарного замка, впустил в гараж свет и показался Марченко ангелом. Фуфайка на его спине и впрямь смотрелась сложенными крыльями. Только очень насалидоленными. Той же ножовкой мужик перепилил наручники, по инерции перепелил же и веревки и поинтересовался, не вызвать ли врача. Или милицию. Марченко обнял его, повисел на плечах, вволю нанюхавшись едким запахом его фуфайки, и поплелся по смеркающейся гаражной улице в единственно магнитном направлении - к Рыкову.

- Ты все равно скажешь, как зовут этого морального урода! - уверенно сказал он. - Он купился на мой перевод денег за границу. Он - дурак. Я не крал твоих капиталов. Это не в моих правилах. Я доказал ему это, но он не отпустил меня. И это еще раз доказывает, что он просто садист...

- Я не могу назвать его... Я...

- Можешь не называть. Я его сам найду. Было не очень хорошо видно, но я заметил: у него нет пальца на одной руке. Точно? Нет?

- Я не знаю...

- Врешь! Знаешь!

- Олег, скажи честно: ты не крал? - с детской наивностью в голосе спросил Рыков.

- А ты еще не понял? Думаешь, я бы появился у тебя после того, как еле сбежал от твоего садиста-наемника? Если бы я был вором, ты не увидел бы меня никогда! Слышишь - никогда!

- Ну,ты это...

- Мне надоели ваши свинские рожи. Вы забыли обо всем в жизни, кроме одного: что нужно хапать, хапать, хапать! Любой ценой! Любым способом! Я так не могу... Я вышел из игры. Я не хочу дикого леса. Душа просит цивилизации. Я уезжаю в Европу...

- Ну конечно! Ты же не рисковый парень. Тебе нужны гарантии в бизнесе. А какие могут быть гарантии в начале того, что мы строим!

- Назови его имя!

- Олег, я верю тебе... Знаешь, я не поверил, когда сыскарь

сказал , что украл ты.

- Имя!

- Я хочу тебе добра... Уезжай, если уезжаешь. Если ты свяжешься

с ним, он убьет тебя. Не обязательно своими руками. Но точно убьет. Уйди с его пути. Я уже сам временами жалею, что нанял его...

- Так выгони! Избавься от него!

- Контракт, - еле выговорил Рыков.

- Порви его!

- Не выгодно. Слишком большие потери...

- Этого, значит, ты боишься. А того, что вы затеяли с Барташевским? Думаешь, я не знаю о продаже одних и тех же метров по второму разу?

Рыков первым поднялся с пола, обмотал живот простыней и на время превратился в древнегреческого философа. На его лице читались удивление и страх. Он будто бы первым из философов на земле сумел только что осознать, что жизнь - это наказание, а не поощрение.

- Ты... знаешь?

- Потому я и уволился! А не по семейному... Нет у меня семьи! И ты сам это знаешь!

- А эта... Наташа... Она хорошая девушка. Ты был бы счастлив с ней...

- Она отказала мне, - ответил Марченко и ощутил невероятное бессилие.

Три слова выжали из него больше, чем пытки в гараже, нудные часы

в плену и драка с десятипудовым Рыковым. Почудилось, что он даже

не сможет встать.

Но он встал.

Залитая светом спальня Рыкова выглядела чернее гаража. На высоченном резном шкафу с зеркалами, на комоде с коваными ручками ящиков, на кровати, на шелковых обоях лежала грязь, грязь, грязь. Но ее не видел никто, кроме Марченко. И он вдруг понял, что сыщик - такая же грязь, и он только замажется об него.

А ототрется ли - еще неизвестно.

- Где у тебя выход? - раздраженно спросил Марченко и отвернулся

от Рыкова.

Глава сорок девятая

ДЕНЬГИ ВСЕ-ТАКИ ПАХНУТ

Куча денег, настоящая, на стол сваленная куча денег - это нечто живое.

Жора Прокудин сидел в волшебном кресле зама по материально-техническому обеспечению, смотрел на кучу и ему казалось, что она что-то шепчет ему. Легкий ветерок, дующий в распахнутое окошко, шевелил мятыми купюрами, а иногда, осмелев, мог даже сдвинуть парочку банкнот, и тогда они с шорохом осенних листьев сползали к основанию цветного холма.

- Сколько же вас, родные мои? - уперевшись локтями в стол,

уткнул Жора Прокудин подбородок в ладони. - Сколько?

И в шорохе ему почудилось, что куча ответила:

- Ма-ало. Очень ма-ало...

- Почему же? - удивился он. - Тысяч двадцать - двадцать пять "зеленых" по курсу...

- Нас не бывает слишком много, - ответили деньги.

- Серьезно?

Купюры шептали ему о том, о чем он и без того уже сто раз думал. Куча будто бы высасывала эти мысли из глубины мозга и с шипением и шорохом озвучивала их.

- А если заиметь все деньги мира? - спросил он.

- Одному человеку?

- Да. Мне одному! Все какие есть! Доллары, франки, фунты,

динары, леви, рупии... Все, абсолютно все!

- А не жирно будет?

- А если прикинуть, что можно? А? Все "бабки" мира у меня

одного! Тогда вас тоже будет мало?

- Конечно! Тебе же придется содержать все остальное

человечество, то есть платить зарплату, пособия, премии, вкладывать деньги в заводы, фабрики, фермы, содержать армию и полицию. Да ты уже на второй день поймешь, что денег не хватает и включишь печатный станок!

- Странно... Почему деньги - такая непонятная вещь? - горько вздохнул Жора Прокудин. - К ним никто не равнодушен. Для одних они - счастье. Для других - горе. Но безразличных нет. Ни одного человека на земле...

- А дикари?

- Какие? Курортники, что ли?

- Нет. К примеру, индейцы Амозонки. Они живут без денег. И не испытывают желания их заиметь.

- Это им только кажется. Ведь у них есть хоть что-то из

предметов цивилизации?

- Есть. Кастрюли.

- Ну вот! Они же их за что-то купили!

- Индейцы выменивают их у торговцев на лодках за обезьян и змей.

- Бартер, значит?

- В чистом виде.

- А торговцы потом продают обезьян и змей?

- Естественно. Скупщикам диких зверей.

- Вот видишь! Все равно без вас не прожить! - воскликнул Жора Прокудин и окунул лицо в кучу.

Приятно прошуршав, деньги впустили его лицо вовнутрь. Жора втянул ноздрями странный, никогда прежде не испробованный запах. До этой минуты он никогда не был так близок лицом к деньгам. Считал купюры миллионы раз. Но не менее чем в двадцати сантиметрах от носа. Он даже буквально верил в образное выражение одного американского миллионера, что деньги не пахнут.

Втянул воздух - и понял: пахнут. Еще как пахнут!

Точнее - воняют. Старые купюры, прошедшие по тысячам пальцев шахтеров, шоферов, торговок, домохозяек, воров и пацанов, воняли пыльной изношенной одеждой. Новые - свежей краской. Смешиваясь, два запаха создавали странный дурманящий коктейль. Такого Прокудин не встречал нигде и никогда.

- А если вас дезодорантиком... того... Вы тоже, господа

банкноты, будете так вонять? - спросил он у кучи.

Жорик, тебя там требуют, - ответила она голосом Топора.

- Чего?

Вырвав голову, уже по уши погруженную в деньги, Жора Прокудин с неприятным удивлением увидел физиономию Топора в дверном проеме. Не хватало еще, чтоб он услышал его разговор с кучей.

- Чего тебе? - как можно величественнее сел он в кресле.

- Я ж сказал, зовут тебя.

- Кто?

- Ну, этот... здоровый как тюрьма...

- Софрон?

- Он не сказал, как его зовут. Он так в дверь долбанул, что я открыл... А что, неправильно сделал?

- Мент ушел? - догадался Жора Прокудин.

- Как обычно. Пятнадцать минут назад... Ты "бабки" пересчитал?

- За полчаса? Ты думаешь, у меня в башке калькулятор?

- Этот... как его? Зовет тебя...

- Софрон.

- Ага!.. Софрон! - после повтора имени Топору стало значительно легче. - Он это... сидит и на Жанетку зенки пялит... Вот... И мешает этим ей, значит, отчетность в книге подбить...

- Мешает, говоришь?

- Однозначно.

- Значит, судьба, - вздохнул Жора Прокудин. - Пойду с другом Софроном поговорю...

- Ты скажи, чтоб он того... на Жанетку не зырил!

Жора нехотя выбрался из обжитого кресла. Свежий порыв ветра взъерошил деньги, и они будто бы зашептали: "Штой... штой... Не ух-ходи-и-и...

- Жди меня здесь, - приказал он топору. - Из кабинета ни на шаг!

- Что ж я? Совсем, что ли? Не понимаю - деньги!..

В холле дворца культуры рядом с Жанеткой и Бенедиктиновым сидел не только Софрон. На подоконнике грачами шумели пацаны, пришедшие явно вместе с ним. Самому младшему из грачей было лет четырнадцать, у старшего на лысине читалось сорок с гаком. Ничего, кроме черных джинсовых рубашек и таких же черных джинсов, на них не было. Из-за этого они все казались матросами.

- Короче, мы за вшивками причапали, хозяин, - негромко объявил Софрон.

В ноздри Прокудину ударил густой винный запах и он чуть не чихнул.