Воровские гонки

Под мысли о будущей сладкой профессии папарацци парнишка распаковал коробку, вынул из нее видеокамеру с четырнадцатидюймовым экраном, с задержкой поставил ее на липкий, воняющий мусоропроводом кухонный стол и с еще большей брезгливостью воткнул штепсель в такую же липкую розетку. Предварительно вынув из левого отверстия сигаретный окурок.

- Обе пленки взял? - осмотрев двор, спросил Дегтярь.

- Как проси... Как приказывали...

- Хвоста не было?

- Я на метро.

- Ну и что!

- Нет... Кажется, не было...

- Ты в сыскной конторе работаешь. Расслабляться нельзя. Сидишь в метро, делаешь вид, что дремлешь, а сам сквозь веки по вагону секи...

- Как это?

Замерла в воздухе кассета "SONI". Удерживающие ее тоненькие пальчики подергивались, будто и не кассету несли к щели видеодвойки, а силикатный кирпич.

- Со временем поймешь, - менторски произнес Дегтярь. - Ты учти, уже одно то, что ты периодически входишь в дверь нашей сыскной конторы, для кого-то уже стало интересным. Думаешь, мало желающих сжечь те пленки, что ты нам таскаешь?

Вместо страха парнишка ощутил стыд. Тяга к журналистике стала еще сильнее. Там, конечно, тоже все было построено на сиксотстве, но на сиксотстве явном, открытом, а их тайное, зловещее выглядело чем-то еще более страшным и безнравственным.

- Это - о чем? - спросил Дегтярь.

Щелястый рот видеодвойки проглотил черный брикет, и парнишка нехотя ответил:

- Объект - жена коммерсанта Рыкова.

Отступив в дальний от экрана угол кухни, Дегтярь прислонился спиной к стене и снова понюхал воздух. Вони чадящих покрышек в нем, конечно же, не было, но он ее все-таки уловил. То ли в памяти он еще остался, то ли вид Лялечки, разгуливающей по гостиной с наушниками плейера на голове, подействовал именно так.

Дужка наушников висела у подбородка. Дегтярь впервые наблюдал такой способ носки. Новая прическа Лялечки - нечто похожее на сползающих с розового камня сотен червей - подсказала ответ: она берегла прическу.

- Долго она еще так шляться будет? - нервно бросил Дегтярь.

- Еще минуты три. Потом к ней высокий мужчина прийдет.

- Рыков, что ли?

- Не-ет... Рыкова я уже знаю. Рыков чуть повыше его. И с ежиком. А у этого очень четкая прическа. Как у Марлона Брандо. Они уже один раз встречались. У шейп-клуба...

Дегтярь не знал, кто такой Марлон Брандо. Но он сразу понял, что речь идет о Барташевском. В последнее время он его видел только на пленках. А Рыкова так вообще только слышал. Точнее, выслушивал. По телефону. Оба обворованных коммерсанта на время как бы отдалились от него, и Дегтярь ощущал из-за этого одновременно и облегчение, и тревогу.

- Вот видите. Вошел, - просуфлировал эпизод парнишка-видеостукач.

- Это что у него на подносе?

- Кофе. Две чашки. Сотейник со взбитыми сливками. Сахарница...

- Так это не он у нее, а она у него, - только теперь догадался Дегтярь.

- А я разве не сказал?

- Сразу надо предупреждать!

Прыщи на покрасневшей коже видеостукача проступили еще выпуклее. По ним, как по кочкам на болоте, можно было, пропрыгав, изучить все части лица. Даже уши. На мочке левого тоже сидел упитанный белый прыщ.

- Я это... товарищ майор... ну, за нею на служебных "жигулях" долго по городу мотался. Два раза пристраивался на тачку для съемки, и два раза срывалось. Сплошные преграды. А тут еще повезло что тюль не до конца на окне задернута. Правда, потом и тут картинка исчезла. Они кофе попили и ушли куда-то в глубь квартиры...

- А то и так не ясно! Трахаться они ушли...

- Я не думаю, - почему-то не согласился видеостукач. - У меня осталось впечатление, что он ее на дух не переваривает...

- И каждый день встречаются?

- Мне так показалось. По его глазам...

- Да на твоей пленке не то что глаза, а и морду толком не рассмотришь! - огрызнулся Дегтярь и провел по бороде средним пальцем правой руки.

Указательного на нем не было. За него и за себя уже много лет отрабатывал один средний.

Видеостукач с испугом посмотрел на култушок на его месте и все-таки осмелился спросить:

- Вы палец на службе потеряли?

- Сколько комнат в квартире у этого парня? Ну, у Барташевского...

- Что?... А-а, судя по проекту дома - одна.

- Как одна? - опешил Дегтярь.

- А что, надо больше?

- Ты не перепутал?

- Нет. В этом проекте я окна знаю. У меня у дедушки такая же однокомнатная. Только в другом районе.

- Надо же! Коммерческий директор - и однокомнатная квартира!.. Значит, они на кухню ушли?

- Скорее всего. Вряд ли что в прихожую. Она от него только через полчаса вышла...

- М-да, - сжал губы Дегтярь. - На кухне трахаться как-то неудобно. Хотя некоторые любят...

Он вспомнил белое лялечкино тело на массажном столе и больше не стал размышлять вслух.

Картинка на экране сменилась. Камера скользнула по ряду машин, запечатлела садящуюся в одиночестве в свою "вольво" Лялечку. Барташевский даже не удосужился проводить ее до дверцы.

"Восемьсот пятидесятая, - считал сыщик цифры с багажника. - Года четыре модели. Не новенькая. Рыков мог бы и что-нибудь попрестижнее купить".

- Я ее потом еле нагнал, - пожаловался видеостукач. - Она бешеная какая-то. В повороты на ста кэмэ входит.

- А что это?

- Банк. Она к лысому приехала. Ну, помните, что был на предыдущей пленке. Там еще презентация какая-то... Вино, официанты, музыка...

- Музыки не было, - зло пошутил Дегтярь.

- Ну да, - сбился он. - Я еще не могу записывать звук через стекло...

- Научишься.

- Вы думаете?

На секунду видеостукач изменил мнение о смене профессии. Может, и вправду стоило научиться писать звук со стекол, а уж потом... Передумал и тут же вернулся к прежним мыслям. Чем меньше знаешь и умеешь, тем спокойнее спишь.

- А где лысый-то? - устал смотреть на стеклянные двери банка Дегтярь.

- Я его мельком увидел. Глазами. Камеру не успел вскинуть.

- Долго ее не было?

- Почти час.

- А потом?

- Она поехала в шейп-клуб и качалась там два часа подряд...

- Да-а, на здоровье, видно не жалуется. "Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет..."

- Куда?

- У тебя что было в школе по русскому?

- Ну это... государственная оценка...

- Три балла, что ли?

Видеостукач скромно промолчал.

- Давай вторую пленку, - приказал Дегтярь. - Она длинная?

- Два сорок.

- Сдохнуть можно! Ты смотрел?

- Нет, - еще раз старательно покраснел видеостукач. - Это же не я снимал. Некогда.

- Новенький работал? - поморщился Дегтярь.

- Да.

- Вот всегда так!

По телефону директор сыскной конторы обещал послать самого опытного видеостукача, а на самом деле отправил очередного прыщавенького.

- А ты у него не спрашивал? Может, он сам что-то необычное засек? зевнул Дегтярь.

Тратить почти три часа на просмотр не хотелось.

- Он ничего не сказал. Передал и все...

- Ну, давай...

Ногой придвинув к себе единственную табуретку на кухне, Дегтярь сел на нее, даже не заметив ее липкой поверхности, и уперся спиной в стену. Она уже была им нагрета и казалась единственным родным клочком во всей квартире.

Камера, установленная на стационар в тачке с максимальным обзором двора, демонстрировала жизнь в послеобеденные часы. Из дома, где еще сутки назад жил Дегтярь и который теперь выглядел каким-то чужим и далеким, входили и выходили люди. Чаще всего почему-то с собаками. Подъезжали и отъезжали машины, прокатил ленивый велосипедист. Притащила два ящика яблок тетки с закопчеными лицами. Постояли, продали не больше пяти-шести кило и потащили свои ящики дальше. У станции метро торговок-молдаванок нещадно гоняли милиционеры, а во дворах не трогал никто. Но и выручки во дворах тоже не было. Диалектика.

Скулы Дегтярю свело. Он громко, с хряском за ушами, зевнул и оценил пленку:

- Ну и скучища! Прямо фильм Ингмара Бергмана. Знаешь такого?

- Что?

Видеостукач заснул еще быстрее Дегтяря. Хотя пленку не смотрел. Просто прислонился спиной к дверному косяку, прикрыл глаза, и странная квартира со странным бородатым сыщиком и еще более странным человеком-скелетом в зале перестала существовать.

- Ничего ты не знаешь, дятел, - укорил его Дегтярь. - Табула раса. Чистый лист бумаги... Чаю будешь?

- Что?.. Буду! Буду!

Бросая скучающий взгляд на экран, Дегтярь поставил на газовую плиту закопченый чайник, зажег огонь. Из купленной еще вчера вечером пачки вынул два пакетика "липтона", опустил их в белые пластиковые стаканчики, тоже вчера купленные. В запущенной бомжевской кухне они смотрелись не хуже хрустальных.

- Знаешь, как сделать аромат чая еще сильнее? - сквозь дрему спросил Дегтярь видеостукача.

Тот ответил как и положено младшему по должности отвечать на вопросы старшего по должности:

- Нет.

- Надо сахар-песок на дно стаканчика засыпать. Рядом с пакетиком. Потом кипяток залить, - на самом деле снял он с огня чайник и тоненькой струйкой наполнил по очереди оба стакана, - хорошо помешать, чуть остудить - и кайф чистейший. Не чифир, конечно, но ведь и от чифиря пользы никакой. Только сердце молотит... Ах вот как!

Так с горячим чайником в руке он и сел вторично на липкий стул. И

даже не замечал веса в руке и пара, сквозь дырку в крышке

обжигающего запястье.

- Марченко!.. Точно - Марченко! - вслух узнал он в высоком джинсовом парне бывшего коммерческого директора.

Он появился из-за угла и шел, совсем не озираясь. Нет, перед подъездом Дегтяря все-таки обернулся.

- Значит, это он, - еле слышно, почти немо, одними губами проговорил сыщик.

Обитая плохой жестью дверь подъезда скрыла Марченко. Во дворе сразу стало как-то пустынно. Камера дернулась вправо, и в экран въехала мутная кирпичная кладка. Ничего, кроме кладки, видеоглаз не хотел показывать.

- Что случилось?! Почему так?! - выкрикнул Дегтярь.

- Что? - вторично проснулся видеостукач.

- Где двор?! Где картинка?!

- Не... не знаю... Может, камеру повело... Или заснул...

- Уволю, сволочь! Партачник!

- Вот... Вернулось! - чуть ли не сильнее сыщика обрадовался видеостукач, хотя ему, если честно, было абсолютно все равно, появится снова двор или нет.

- Нет!.. Его нет!.. Нигде нет!

Чайник тяжело, будто утюг, опустился на линолеум. Не отрывая глаз от экрана, Дегтярь тер пальцами обожженное паром запястье и готов был снова схватить чайник и хряснуть им по кинескопу. Телевизор вызывал у него страх. В нем жил неотомщенный Марченко, и почему-то казалось, что перед глазами не видеозапись вчерашнего дня, а прямая трансляция, и Марченко обязательно выйдет из подъезда и кулаком погрозит в объектив. Но он так и не вышел. Пленка подержала двор еще минут пять и оборвалась.

- А больше он не снимал? - разочарованно, с тревогой спросил Дегтярь.

- Нет, - неохотно ответил видеостукач.

Глоток душистого чая на секунду вернул равновесие в душу сыщика. Кипяток обжигал пальцы сквозь тоненький пластик, но Дегтярь не ощущал его. Он был все еще во дворе, все еще у своего подъезда. Марченко так и не появился из него. И хотя он хорошо понимал, что бывший коммерческий директор все-таки вышел, он ощущал его только в одном месте - за обитой плохой жестью дверью.

- Значит, он нашел меня, - вслух подумал он. - Значит, это он рванул "жигуль"...

Он только сейчас понял, что не заметил черного пятна на асфальте, оставшегося от сгоревшей машины. Кто-то уже успел припарковать на это место свою колымагу. И двор забыл о погибшем "жигуле" и погибшем парне внутри него. На второй же день. И точно так же забудут о Дегтяре, если его убьет Марченко.

Или уже забыли?

Сыщик посмотрел на видеодвойку, бережно опускаемую в коробок видеостукачом, На исчезающие в его холщовой сумке кассеты и сразу понял, что нужно делать. Примерно то же, что сделали с видеодвойкой и кассетами, попасть вовнутрь того, где его как раз и ждут.

Глава пятьдесят восьмая

КАРАКУРТЫ ЖАЛЯТ ПО НОЧАМ

- Я то нажал, та-арищ майор? - прохрипела рация.

- Молодец! И вправду обрадовался Дегтярь. - Меня слышишь?

- Ага... Хорошо слышу... Токо хрустит немного. Как в плохом телефоне, - ответил Каракурт.

- Ты в квартире?

- Ага.

- Шел по лестнице? Как я просил?

- Ага.

- Да что ты как осел: "Ага-ага!" Ты другие слова знаешь?

Рация обиженно замолчала. Из взятого из сыскной конторы раздолбанного древнего "BMW" Дегтярь изучал занавески на окне своей кухни. Ему почему-то казалось, что Каракурт сидит сейчас именно на кухне и ждет окончания сеанса, чтобы сразу наброситься на печенье в вазончике. Сыщик не знал, что бывший чемпион страны по каратэ-до не выносит ничего мучного, а в данный отрезок времени находится не на кухне, а в ванной и, проглотив таблетку, тут же впился губами в уточку крана и пытается высосать всю воду города-героя Москвы.

- Ты, пока шел по лестнице, ничего необычного не заметил? - не отрывая взгляда от занавески, спросил Дегтярь.

- Ап-п... Хап-п, - еле отдышался Каракурт. - По... подъезд?.. А что?.. Нормальный подъезд. У нас в сто раз грязнее. Даже надписей на стенах почти нет...

- Людей встречал кого-нибудь?

- Нет. Ни одной души. Поднялся, как учили. Открыл... ну, и вот тут я...

- Ладно. Жди меня. Только к окнам не подходи. Запомнил?

- А что тут запоминать!.. Можно я телек врублю. Сто лет уже не смотрел...

- Сейчас нельзя. Попозже. Просто посиди в комнате...

Бросив рацию в холщовую сумку, Дегтярь ощутил легкое презрение к

самому себе. Он никогда не ходил в магазин с такими сумками. В ней

было что-то плебейское. Можно сказать, рабское. Мужик с такой

сумкой - это подстилка под ногами у жены. Дегтярь в подобной роли

никогда не был. Впрочем, и в роли приманки он тоже не был. Даже в лейтенантской юности, когда приходилось работать на подхвате в опергруппах.

- Господи, благослови! - взмолился атеист Дегтярь и выбрался из машины.

Отогнать ее в сыскную контору должен был уже другой человек.

Размахивая сумкой, он обошел стоянку автомобилей, под молотящее в висках сердце сделал семьдесят пять шагов - почти половину пути к двери подъезда - и, наклонившись, принялся завязывать вовсе не развязавшийся шнурок. Кровь прилила к голове, и он на время оглох. Но он ничего и не хотел услышать. Самым страшным сейчас мог стать выстрел, но Дегтярь мало верил в то, что Марченко - хороший стрелок. Он, конечно, мог нанять и снайпера. Но если бы нанял, то не шлялся бы сам по его двору.

Сыщик разогнулся и с удивлением обнаружил, что слух вернулся, а глаза стали видеть хуже. Словно страх был жидкостью и по очереди переливался по голове. В глазах посветлело, и Дегтярь с ухмылкой подумал, куда же теперь делся страх. Не в затылок ли?

Что-то уж больно там потяжелело.

После дождя, хлеставшего все утро, двор напоминал парилку. Казалось, что под ногами не асфальт, а болотная корка. И парит из-под нее так, что отваливается затылок и пот можно собирать в тюбики и продавать как клей.

- "Дошел", - удивился сыщик тому, что все-таки взялся за ручку двери подъезда и ничего не произошло. Небо не рухнуло на город и все так же нудно ныла в чьем-то радиоприемнике певичка, а тень под козырьком подъезда пахла мокрыми половыми тряпками.

Не став повторять путь Каракурта, он поднялся на свой этаж на лифте. Захлопнул за спиной дверь квартиры и облегчения не ощутил. Ни в душе, ни на теле. Московский полдень, не встретив сопротивления, волнами втекал через разбитое окно кухни в квартиру.

- Ты где? - спросил он Каракурта.

- В комнате. Как сказали. Там это... на кухне у вас стекло разбито... Осколки...

- Знаю.

При его появлении Каракурт по-солдатски резво вскочил с дивана. У него опять были расширенные зрачки и оттого чудилось, что само появление Дегтяря вызвало у него удивление.

- Опять? - посерел лицом сыщик.

- Что?

- Опять укололся? Где шприц?

- Никоим разом, гражданин начальник! - протянул для досмотра обе руки Каракурт.

Только в самый мощный микроскоп на их венах можно было бы отыскать свежий укол. До того там все наслоилось друг на друга: красно-синие точки на сине-красные гематомы, а сине-красные гематомы на красно-синие точки.

- Я же просил! - швырнул сыщик сумку с рацией на диван. - Ты должен быть в полной форме! А ты...

- А я и так в форме. Хотите одним ударом дверь вот в этом шкафу развалю? Хотите?

- Не надо.

Дверь была резная, с накладками из трехслойной фанеры. Дверь смотрелась дороже, чем кулаки Каракурта.

- А что я у вас делать буду? - поинтересовался бывший чемпион страны по каратэ-до.

- Жить.

- Серьезно?

- Более чем.

- Вместе с вами?

- Нет... Я буду жить у тебя, - раздраженно сказал Дегтярь и, плечом задев Каракурта, прошел к окну.

- Это как обмен фатерами?

- Примерно... На пару дней, - изучая двор через щель между шторами, недовольно ответил Дегтярь.

- А что я здесь буду делать?

- Жить, родной мой, жить... И быть в готовности...

- То есть?

- Эту квартиру прийдут грабить, - сходу придумал сыщик.

- Серьезно?

К расширенным зрачкам Каракурта в обрамление добавились округлившиеся глаза. Они делали его почти киношным красавцем. Даже

худоба - резко очерченные верхние скулы и провалившиеся щеки - ничего не портила. Наоборот, придавала антураж пресыщенности, утомленности от жизни, чем всегда отличались матерые любовники, самые популярные у женской части человечества киногерои.

Раздернув шторы, Дегтярь вышел на балкон, постоял на нем, цепко держась за перила и самому себе оттого напоминая капитана пиратского корабля на ходовом мостике. Его лицо было стопроцентным эквивалентом скуки. Тот, кто взглянул бы на него сейчас, никогда не подумал бы, что именно в этот момент глаза сыщика лихорадочно ищут в окнах домов напротив, в стеклах припаркованных машин, в ветвях деревьев хоть что-то подозрительное.

- Ну ладно, - сдался Дегтярь и вернулся в зал.

Каракурт вновь встал. До этого он сидел и смотрел в черный экран телевизора на свое изображение. Получилось похоже, как будто это именно его показывают по первому каналу, хотя его еще ни разу в жизни не показывали по телевизору. Даже когда он стал чемпионом страны по каратэ-до.

- Значит, так, - обернулся к окну Дегтярь. - Шторы до вечера не задергивай. Запомнил?

- Да, - чуть не сказал "Ага" Каракурт.

- Начнет темнеть - зажжешь свет. Запомнил?

- Ну а как же иначе!.. Когда темно, свет - первое дело...

- Телевизор можешь смотреть, но без звука. Ты немые фильмы когда-нибудь видел?

- А как же! Чарли Чаплин... Бастер Китон...

- Значит, не впервой... На телефонные звонки не отвечай.

- Вообще?

- Я что, не ясно сказал?! - показал острые белые зубы сыщик.

- Ну все, врубился... Зазвонит - не подхожу...

- Около полуночи выключишь свет. Но спать нельзя.

- А если...

- Никаких если! Нельзя - и точка!.. Ночью квартиру прийдут грабить. Ты должен ему...

- Вы же сказали - "прийдут"... Так он один будет или...

- Один. Не перебивай! Прийдет один. Скорее всего, он вскроет дверь. Твоя задача состоит в том, чтобы задержать его... А если... Если окажет сопротивление, можешь его убить...

Бледное лицо Каракурта стало малиновым. Еще ни разу сыщик не видел, чтобы в наркомане с подобным стажем сохранилось столько крови.

- Чего ты испугался?.. На тебе уже есть один труп. Или напомнить органам, чтоб взялись за пересмотр дела?

- Не... не надо, - еле слышно ответил Каракурт.

- Ну и молодец! А теперь держи орудие самозащиты...

Из холщовой сумки Дегтярь выудил пластиковую рукоятку ножа, нажатием кнопки выщелкнул лезвие, внимательно изучил мелкие острые зубчики с одной стороны заточки и протянул финку Каракурту.

- Можешь лезвие назад не загонять. Так стремнее...

- Я... ясно...

- Задачу еще раз повторить?

- Да чего уж тут!.. А это... обязательно его нужно того...насмерть?

- Сам увидишь. Скорее всего, будет как у гладиаторов. Либо ты его, либо он тебя.

Каракурт ничего больше не спрашивал. Ему очень хотелось пырнуть ножом сыщика и убежать из его странной квартиры с выбитым на кухне окном. И если бы Дегтярь остался еще на пару минут, он бы точно его пырнул, но хозяин квартиры как-то резко, будто солдат на плацу, развернулся кругом и бросился к двери.

В тот момент, когда сыщик сравнивал Каракурта с гладиатором, перед глазами возникла Лялечка с наушниками, так странно, так необычно надетыми наушниками, делавшими ее в чем-то похожей на

хоккеиста. У тех тоже что-то висит у подбородка. И тут же, будто под вспышку фотокамеры, высветилась улица с длинным рядом припаркованных машин, высветилась Лялечка, уже без наушников и почему-то очень недовольная, ее холеная ручка, открывающая дверцу "вольво", и высветилось еще то новое, что он не заметил в дреме на кухне во время просмотра. Это новое было столь важно, что сыщик ощутил какое-то детское нетерпение. Он должен был как можно быстрее вновь увидеть съемку прыщавого видеостукача. Если вспышечное озарение не обмануло его, то все менялось. И менялось очень круто. Он подбежал к двери и, совершенно забыв, что он ее хотел понюхать, в запале крикнул:

- К окнам не подходи! Я уйду через крышу!

Глава пятьдесят девятая

А ПОУТРУ ОНИ ПРОСНУЛИСЬ...

Они проснулись одновременно. Все трое.

Солнце затопило своей липкой желтой жидкостью полкомнаты, и Жора Прокудин почти безошибочно определил: час дня. Титановый "Citizen", лежащий возле уха на посеревшей наволочке, уточнил: двенадцать минут второго.

- Может, это был сон? - первой подала голос Жанетка.

Голова Топора с припухшей нижней губой лежала у нее на плече, а сам Топор выглядел большим злым ребенком, забравшимся в постель к маме. Казалось, что если бы она его пожалела, он бы перестал быть злым. Но у Жанетки не хватило на это сил.

Заснули они тоже одновременно. Правда, не сразу, как ввалились в квартиру Жоры Прокудина. А после почти часового молчания и распитой бутылки отечественной "Смирновской".

- Так сон или не сон? - еще раз поинтересовалась она.

- Вот это обули так обули, - в точности повторил свою последнюю фразу в лесу Топор.

Голова Жоры Прокудина поневоле приподнялась. До боли в шее он напряг мышцы, чтобы рассмотреть лицо друга, словно оно должно было оказаться каким-то необычным. Топор впервые в жизни запомнил фразу с первого раза. А может, и не с первого? Жора не помнил уже очень многого из прошедшей ночи и еще меньше - из утра. Только вспышки, вспышки, вспышки. А в промоинах между ними - лицо курчавого очкарика за зеленых бумажках.

- Вот это обули так обу...

- Толян, не ной! - отвернулся Прокудин к стене. Мебели в его квартире было еще меньше, чем у Жанетки. Топор по сравнению с ними выглядел миллионером. Он не стал жадничать и снял квартиру с мебелью. Но Босс приказал, как любил говорить Топор, вполне однозначно: всем - на квартиру к Жоре Прокудину. И они выполнили приказ, предварительно припарковав фургон с Бенедиктиновым к моргу Введенского кладбища.

По приказам вообще легко жить. Можно лишь изредка огрызаться, делать вид, что тебе не нравится подчинение. Но на самом деле подчиняться все-таки легче, чем командовать. Просто те, кто стал по жизни командирами, забыли об этом.

- Чего у тебя на кухне полы такие липкие? - спросила Жанетка только ради того, чтобы спросить.

А точнее - не вспоминать о ночи.

- Чего?.. А-а, это у меня чего-то с пивом было... Банка, что ли, взорвалась...

- А такое бывает? - удивился Топор.

- А почему бы и нет! Защитил банку Жора Прокудин.

- Надо же! Пиво - и такое липкое! - возмутилась Жанетка. - Хуже, чем фанта или там пепси...

- Оно и должно быть липким, - пояснил Жора. - Его раньше знаешь как на качество проверяли? На любом пивовареном заводе в Европе был мужик, вся работа которого состояла в том, что он периодически одевал кожаные штаны и садился на скамью. А на скамью разливали свежее пиво. Если после нескольких минут сидячки штаны намертво прилипали, значит, пиво классное. Можно в продажу пускать.

- Врешь ты все, - тихо не согласилась Жанетка.

- Я - вру? - привстал он на локте. - Да на этом месте мне провалиться, если я вру! Разве я когда треплюсь?!

- А с "бабками"?

- Какими "бабками"?

- Какими - какими, - перекривила она его. - А два арбуза кто придумал?

Призрак страшной ночи опять вернулся. Как ни гнали, как ни пытались его забыть дурацкой болтовней о пиве, а все равно вернулся. Сел рядом с ними и обрадованно вздохнул. Или это Жора Прокудин вздохнул?

Тоска. Дикая тоска. Два миллиарда долларов превратились в бесполезные мавродики. Хрустальные замки рассыпались, а на их месте осталась чужая необустроенная планета. Весь мир - театр. Почему же им достались самые плохие роли? У них же была заявка на роли миллиардеров. Про других Жора не мог точно сказать, а от него заявка имелась.

- Надо было деда того... Проговорится, - прохрипел Топор в пахучую подмышку Жанетки. - Точно - застучит...

- Я с ним воспитательную работу провел, - огрызнулся Прокудин. - А потом это... Босс сказал, скоро вылетаем. После нас - хоть потоп...

- А если Босс про наш налет узнает?

- Не гони! Он - Босс, а не Бог. Все знать не может.

- Хорошо бы, - вздохнул Топор.

- Сегодня, кажись, суббота? - повернул голову к часам, сиротливо лежащим на подушке, Жора Прокудин.

- Ну, если вчера была Пятница, то сегодня по идее должна быть Суббота...

- Может, сходим на стройку капитализма?

- Это куда?

- А на толчок какой-нибудь... В Лужу или там в Коньково...

- Думаешь, тебя по фэйсу еще не ищут? - с ненавистью спросила Жанетка.

Жора хорошо представлял, что на ближайшие дни, а может, и недели Жанетка и Топор будут вытирать о него ноги. В какой-то мере он смирился с этим еще на поляне, когда Топор, грубо оттолкнув его, сел за руль. Но он не мог предположить, что это окажется столь болезненно. Наверное, нужно было поговорить с ними начистоту, покаяться, наконец, пустив скупую мужскую слезу. А душа не разрешала. Не та у него, видно, была душа, чтоб ощущать себя ущербно.

- Звонят, - объявил Топор и сел. - В дверь, что ли?

- Нет. Это телефон у меня так орет, - ответил Жора Прокудин и тоже сел.

- Раз твой - ты и снимай, - не убавляя ненависти в голосе, потребовала Жанетка.

Жора ощутил мурашки по коже. Об него будто бы в действительности вытерли ноги. Он посмотрел на синий лак на ровненьких ногтиках жанеткиных ног, со старческим кряхтением поднялся и зашлепал на кухню.

- Вот зараза! - забыв о пиве, все-таки прилип он подошвами к линолеуму. - Это же не кожаные штаны!

- Как ночь прошла? - безо всяких здорований оглушил вопросом из трубки Босс.

- Ны... нормально.

- А чего заикаешься?

- Со сна... Голова того...

- У твоего дома ничего подозрительного не заметили?

- Вроде нет.

У Жоры до сих пор вообще не было ощущения, что они переехали с жанеткиной квартиры в его временное лежбище. Он просто существовал где-то в пространстве, а где - это ему было совершенно все равно. Хоть в Гренландии. Правда, в Гренландии не пекло бы так по щеке и плечу солнце и не отклеивались со звуком поцелуя подошвы босых ног от линолеума.

- Позови Топора.

- А-а... Сейчас.

Сжав микрофон в кулак, он крикнул в комнату:

- Толян, тебя... Босс...

Хотел обозвать его Топором, но предчувствие, что кличкой оскорбится не он, а Жанетка, заставило его вспомнить имя дружка.

- Меня? - пришел опухший со сна Топор.

Свернутый в дугу нос смотрелся в обрамлении рыжеватой щетины чем-то похожим на сардельку, обложенную по кругу гречкой. В животе у Жоры Прокудина завыл голод. Завыл громко, заунывно, и он резким движением протянул трубку, словно голод выл только у того, кто ее держал.

- Але... Слушаю, - сгорбившись. Промямлил Топор.

- Сто лет тебя не видел, - с неожиданной мягкостью поприветствовал его Босс.

Топор ссутулился еще сильнее. Лопатки торчали тесаками, которые никак не могли разорвать кожу.

- Мне нужна твоя помощь, - с отеческой лаской в голосе продолжил Босс. - Очень нужна. Ты в хорошей форме?

- Да ничего вроде...

- Правый нижний еще получается?

- По... получается, - вспомнил Топор падающего на стену дома мужика с карабином. Или без карабина.

Важнее было, что падающий. Устоявший бы вызывал раздражение и изжогу.

- Короче, дело такое... Побрейся, приведи себя в порядок и подъезжай на станцию метро "Маяковская". Поедешь на поезде. Машину не бери...

- А у меня ее и так нету.

- Продал?

- Продал.

- Деньги заначил?

Топор скосил глаза на изучающего свои клеевые пятки Жору Прокудина и потому ответил не подробно:

- Однозначно.

Деньги, переведенные в доллары, лежали на счету в банке. На всякий случай. Топор верил Боссу, но не верил в Нью-Йорк. Точнее, в счастье в Нью-Йорке.

- Моя машина будет стоять у ресторана "Пекин". Модель помнишь?

- "Вольво"?.. "Девятьсот шестидесятая"?

- Молодец. Хорошая память. Тебе бы в театре играть...

Топор не знал, что отвечать. Потому что не знал, зачем ему нужно играть в театре. Театр, балет и оперу он не переваривал одинаково сильно. Он вообще считал, что их придумали бездельники, чтобы выдуривать у людей денежки, а из себя корчить гениев. Хотя какие могут быть гении из притворщиков! Если уж брать по-крупному, то настоящий артист - это Жора Прокудин. Всю жизнь притворяется, а все ему верят.

- Время встречи - двадцать два сорок, - произнес Босс. - Запомнил?

Он всегда назначал рандеву так сложно. Как будто вообще не знал, что есть часы без минут.

- Однозначно. Запомнил. А что делать-то надо?

- В машине объясню.

Топор опустил жалобно запикавшую трубку на рычажки и сморщил лоб. Он хотел обдумать звонок, но мыслей никаких не было. Голова упорно не хотела трудиться. Она считала это ниже своего достоинства.

- Чего он? - спросил так и не ушедший во все время разговора с кухни Жора Прокудин.

- Встречу назначил.

- Тебе одному?

- Да.

- Чего это он?

- Откуда я знаю! У Босса одна башка, у меня другая...

- Вот это точно!

Пятерней Топор провел по костистой груди. Внутри чего-то щемило,

будто хотела вылететь из горлышка пробка и не могла.

- Хреново все, - согласился Жора с жестом Топора. - Развеяться

надо...

- А как?

- Да хоть как!

Глава шестидесятая

ТРУДНО БЫТЬ РОБИН ГУДОМ

Жребий выпал на Коньково. На трех бумажках Жора Прокудин написал "Лужа", "Петровско-Разумовский" и "Коньково". Топор потянул не совсем ту, какую хотел. Лужа была все-таки ближе. Да, если честно, Топор и не хотел никаких рынков. Ему хотелось напиться до потери пульса и забыть обо всем. Включая встречу с Боссом. Но и сидеть на одном месте, тем более втроем, он не хотел. Что-то было жуткое в их компании. Некий черный фантом смерчем носящийся по квартире, вбирал в себя все плохое, что знал каждый из них о прошедшей ночи, а теперь добирал о том плохом, что было в их жизни до этой ночи. Он на глазах разбухал, чернел, и все трое ощущали жгучее желание разбежаться в разные стороны и оставить фантом наедине с ободранными обоями и липким полом на кухне. И они разбежались. Жанетка поехала в универмаг за тряпками, потому что именно в смене одежды видела спасение. Топор и Жора Прокудин поехали на "жигуле" последнего в "Коньково.

- А чего мы там будем делать? - примерно на середине пути спросил Топор.

- Бомбить, - первое, что взбрело в голову, ответил Жора.

Плана-то никакого не было. Человек вообще мало что делает по плану. Даже если ему кажется, что он делает именно это по плану.

Просто сказал спросонья Прокудин, что неплохо бы съездить на

рынок, и они поехали. Сказал бы, что надо в Реутово, и Топор

поехал бы с ним в Реутово, хотя никто из них там не был и ни

одного знакомого не имел.

- А кого бомбить? - посмотрел он на выбритую до синевы правую щеку Жоры. - Торговцев?

- Кого? - подумал Прокудин и как бы между прочим сказал: - А, к

примеру, цыганок...

- А с чего ты взял, что они там есть?

- Толян, ты в Москве не первый год живешь, а еще до сих пор не понял, что здесь все по схеме. Больше всего цыганок у вокзалов. Особенно киевского и Павелецкого. Но там у них стая. И в Луже - стая. А в том же Конькове они пашут парами. По карманам и сумкам. Там их легче всего бомбить.

- А если их там нет?

- Дурак ты, Топор, - вполне искренне возмутился Жора Прокудин.

- Цыганам тоже жить нужно. А выходных дня только два. В будни они

не пашут по рынкам. Слишком просторно.

- Откуда ты все это знаешь?

- Газеты читать надо...

Дальше до самого Коньково они мрачно молчали. Жора Прокудин думал, что дурак все-таки не Топор, а он сам, и никаких цыганок на рынке не будет и в помине, и вообще непонятно зачем он придумал этот выезд. А его сосед по машине очень хотел на ходу выпрыгнуть. Если бы голова попала в столб, то он погиб бы сразу, без мук, и тогда ему не пришлось бы тащиться ночью на метро к Боссу. И он бы, наверное, выпрыгнул, если бы Жора не вывернул в левый ряд, и столбы, будто испугавшись мыслей Топора, отдалились на безопасное расстояние.

На стоянке у рынка Прокудин оставил дружка в одиночестве с мыслями о столбах. Вернулся через полчаса, ударил ладонями по баранке и объявил:

- Представляешь, есть цыганки!

- И что? - не мог понять Топор, какое отношение к столбам имеют цыганки.

- Пошли бомбить!

- Я не хочу, - напыжился Топор.

- Да никого бить не надо! - улыбнулся Жора Прокудин. - Мы у них

"бабки" отберем. Как будто мы менты...

- Не хочу, - уперся он ногами в пол. - Не хочу - и все...

- Пошли. Хоть развлечемся. А то этот мужик с финкой в сердце до сих пор перед глазами стоит...

На глаза Топору опять попался столб. Он никуда не несся и выручить его не мог.

- Не хочешь? Тогда я сам пойду, - щелкнул дверцей Жора.

- Погоди. Я с тобой.

- Вот это другая песня. Пошли. А то профессиональный навык потеряем. Капитализм построят, а мы - нищие. Такой хоккей нам не нужен!

В первом же павильоне, потаскав Топора под мышку, будто куклу, по рядам, Жора засек уже запеленгованную до этого парочку.

- Вот они, родные!.. Обе - в черных кофтах. Усек?

Топор молчал. Возможно, он и вправду превратился в куклу.

- Ага... Сумки у обеих. Значит пашут по очереди. О!.. Секи!

Как ни упрямствовал Топор, а все-таки увидел, как седая цыганка, обернувшись и скользнув взглядом по головам, резко нагнулась, будто поправляя сапог, и провела пальцами по яркому целлофановому пакету, висящему у ног плотного мужичка в серой джинсовой рубашке. Оттуда вылетело что-то темное и длинное и тут же, подхваченное ловкой рукой седой цыганки, нырнуло в ее сумку.

- А другая клиента на гоп-стопе в спину тюкнула, - заметил своей Жора Прокудин. - Тебе год тренироваться надо, чтоб так в позвонки попадать!

- Это... она кошелек под прилавок сунула, - не мог Топор оторвать глаза от седой. - Выкинула, что ли?

- Да конечно! Она его уже выпотрошила!

- Вот крыса!

- Ожил?.. Пошли их брать. Я - капитан милиции, ты - лейтенант. Запомнил?

- Да, - соврал Топор.

На следующем надрезе Жора Прокудин поймал седую за ручку. Она как раз успела подхватить с бетонного пола толстый рыжий кошелек. Мгновенно сориентировавшись, цыганка разжала пальцы, но Жора поймал бумажник на лету.

- Ты взята с поличным! Капитан милиции Сидоров!

- Гра-абят! - взвилась тетка.

Почти без замаха Топор тюкнул ее носком кроссовки по голени, и седая сразу забыла и про кошелек, и про напарницу, и про цепкого капитана милиции.

- Граждане! - заорал на весь ряд Жора Прокудин. - Нами, сотрудниками МУРа, задержана воровка-карманница! Свидетелей и потерпевших прошу следовать за нами!

- Кр-рыса! - ругнулся Топор. - Ты...

- Вторую догони! - заорал на него Жора. - У нее тоже сумка есть!

- А-а! - с криком понесся Топор по ряду, разбрасывая встречных и попутных как футбольные мячи.

- Это мой кошелек у вас! Мой! Мой! - прилип к боку Прокудина упитанный мужичок в серой джинсовой рубашке. - Вот смотрите! Прямо из сумки! Какую кожу испортила!

Не слушая его, Жора выволок седую цыганку из павильона, затолкал в "Жигуль" и зло сказал мужичку:

- На время допроса постоишь здесь!

- А кошелек?

- Я сказал, постоишь!

- Жорик, я ее догнал! - радостно сообщил Топор то, что Прокудин и без того уже видел.

- В машину ее! На заднее сиденье!

Сами они забрались туда же. Цыганки - посередине. Парни - у дверей.

От цыганок пахло дорогими французскими духами, а золото переливалось на зубах всеми цветами радуги.

- Ишь, приоделись! Кофты японские напялили! - внимательно осмотрел Прокудин сквозь стекла площадь между павильоном и станцией метро. Документы к досмотру!

- Мы не местные, - заученно ответила чернявая цыганка.

Она сидела рядом с Жорой, и он на время забыл о седой.

- Не гавкай! - вырвал он у нее из рук сумку. - Лейтенант Петров, произведите досмотр!

- А как это? - сделал глупое лицо Топор.

Мог бы и не стараться. Умное у него все равно не получалось.

- Высыпай содержимое на сиденье! Туда! - показал на переднее пассажирское Жора Прокудин.

Из сумки дождем полились мятые купюры. Их было так много, что через десять секунд на сидении, не осталось ни одного свободного местечка. Даже муха не нашла бы ткань обивки, чтобы сесть на нее. - Хор-роший урожай у тебя! - оценил "капитан милиции". - С самого со сранья пашешь? Стахановка, что ли? Или у тебя бригада комтруда? А вот и паспортец!

Вызволив синию книжицу с желтым трезубцем на обложке, Жора Прокудин сделал еще более величественное лицо. Такое лицо тянуло уже на майора, и он, увидев его в зеркале заднего вида, пожалел, что не присвоил себе именно это звание.

- Значит, гражданка Украины, - лениво пролистал он странички. - Сорок лет тебе? Ну, извини, подруга, но ты по морде только на полтинник тянешь. Муж часто бьет?..

- Не бьет, - за нее ответила седая.

- А ты помолчи!.. Детей много?

- Девять, - прощально смотрела на деньги чернявая.

Ее круглое лицо медленно наливалось яростью. Она представила, как цыганский барон, огромный мужик с красными глазами, опять отметелит ее ногами за провал, уже третий в этом году, и она по-старушечьи запричитала:

- Отпусти, гражданин начальник! Не воровала я! За покупками пришла. А тут ты налетел. Я после...

- Не голоси! - локтем пнул ее в ребро Жора Прокудин.

Локоть отскочил, как от подушечки.

- Ишь окорочка нажрала! У чего у себя на Украине не бомбишь? Одесского Привоза тебе мало?

- Девять детей у меня... Девять детей, - продолжала она давить на жалость. - На Украине все бедные...

- Заткнись! У вас у всех по девять детей. Плодитесь как кошки!.. Лейтенант Петров, вторую сумку к досмотру!

Первым из нее пирожком выпал коричневый бумажник. За ним листьями посыпались купюры. Стольники и пятидесятитысячные. Мелких не было и в помине.

- Тысячными брезгуете? - понял все Жора Прокудин. - А кошелечек-то улика! Еще какая улика! Сидеть тебе, седая, "пятеру" в женской колонии. Двумя годами условного не отделаешься!

В отличие от напарницы седая цыганка упрямо молчала. Барон ее никогда не бил. Барону она приходилась дальней родственницей.

Хотя, по большому счету, все цыгане - родня друг другу.

- Ну, что, лейтенант Петров, составляйте протокол! Ах да! Понятые нужны! - сделал раздраженное лицо Жора Прокудин.

Теперь оно тянуло уже на подполковника милиции. "А что?

мысленно решил он. - Взяли бы меня в Мур. Я им всех воровок за

месяц переловил... А потом?" Жоре стало скучно. Он не любил так

долго заниматься одним делом. Тяжким вздохом он ответил самому

себе на вопрос и выбрался из тесных "жигулей".

- Вылезайте на воздушок, граждане воровки! - потребовал он. - Будем протокол при понятых составлять!

- Товарищ муровец! - обежав капот вновь прилип к Жоре плотный мужичок. - Это мой кошелек! В нем - семь лимонов, то есть миллионов! Можете пересчитать!

- Знаешь, как таких, как ты, зовут? - зло спросил Прокудин и пригладил неприглаживающиеся вихры.

- Я не зна...

- Лохом! Запомнил?.. А теперь бери свой кошелек в зубы и вали отсюда, пока я добрый!.. А ты чего сидишь?! - поторопил он седую. - Тоже выгребайся!

Мужичок со странным хлопком отклеился, прытко обежал капот в обратном направлении, выхватил из цветной кучи свой бумажник и, по-китайски глубоко кланяясь, спиной двинулся в сторону рыночного павильона.

- Вот дурачок! - оценил направление его движения Жора Прокудин. - Там еще пар пять пашет по карманам!

- Так мне это... за понятыми топать? - удивленно спросил Топор.

Посмотрев на его лицо, Жора слегка поморщился. На лейтенантское оно вообще не тянуло. На лбу были четко нарисованы восемь классов образования. Не больше. А может, и того меньше. Как говорили раньше, образование - три класса и коридор.

- Собери деньги с сиденья в спецмешок! - сходу придумал Жора Прокудин. И опечатай... Сургучной печатью!

Рыжие ресницы Топора секунд пять поморгали и замерли. Кажется, он все-таки догадался. Во всяком случае, за понятыми не побежал, хотя вокруг машины ходило столько потенциальных понятых, что никуда бежать за ними не нужно было.

Пока Жора изображал наручники своими пальцами, вцепившимися в запястья цыганок, Топор сгреб деньги в целлофановый пакет, зачем-то связал его ручки тугим узлом и, выпрямившись, посмотрел прямо в глаза "капитану милиции".

- Садись! - кивнул Прокудин на сиденье, и "лейтенант милиции" легко вбросил себя на место пассажира.

- Ну вот что, девочки, - обеим сразу сказал Жора. - Еще раз поймаю на рынке, упеку в Сибирь! Вопросы есть?

- А это... документы? - покраснев, спросила чернявая.

Ее золотые зубы горели так, будто она их каждое утро драила аседолом.

- Они у тебя в сумке. Уже давно.

Сняв наручники из пальцев, Жора Прокудин вальяжно, как и подобает настоящему муровцу, сел за руль "жигулей", завел их и крикнул цыганкам на прощание:

- Вы обе - тоже лохи!

И газанул, будто не в отечественной колымаге сидел, а в "Ламборджини".

Минут через десять езды в сплошном молчании Жора Прокудин заметил очередную букву "М" над подземным переходом и остановил машину.

- Сколько там? - спросил он.

- Откуда я знаю!

Мелькающие столбы вновь навеяли Топору мысли о самоубийстве, и он даже не замечал в руке целлофанового пакета. Разжав мокрые пальцы, он посмотрел на узел и понял, что его не развяжет. А Жора молчал. Вопрос уже был задан и висел в воздухе, как запах сигарет.

Зубами вцепившись в целлофан пониже узла, Топор разодрал его и слепо посмотрел вглубь пакета.

Лежащие в нем деньги показались фантиками от конфет. Деньгами он их почему-то не воспринимал.

- Дай сюда! - вырвал пакет Жора Прокудин.

Считал он долго и нудно. Потом пересчитывал. Потом вздохнул и огласил:

- Сумасшедшие деньги! Все! Переквалифицирусь в цыганку! Как думаешь, я похож на цыганку?

Нехотя Топор посмотрел на его перекрученные черные вихры и неожиданно согласился:

- Похож.

- Дурак ты, Толян! - мгновенно нанес ответный удар Прокудин. Думаешь, я деньги люблю? Думаешь, я за "бабки" душу продам? А?.. Ну, предположим за два миллиарда долларов еще продам. А за это...

Он покачал на весу пакетом, будто взвешивая на руке деньги. Пакет то закрывал букву "М" на штыре над переходом, то открывал. То закрывал, то открывал. Как будто в чем-то сомневался.

- Пошли в метро! - психанул Жора Прокудин.

- Мне еще рано, - вспомнил о приказе Босса Топор.

- Пошли - пошли! Сейчас ты увидишь, жлоб я или нет!

Он за руку выволок дружка из "жигулей", протащил через турникет. Не забыв, правда, при этом предъявить фальшивое удостоверение инвалида.

В первом же вагоне, в который они впрыгнули под стук закрывающихся дверей, Жора выпятил грудь и, выставив перед собой

пакет с деньгами, диким голом заорал:

- Извините, дорогие граждане, что отвлеку вас от чтения

детективов гражданки Марининой, а также газеты "Московский

комсомолец"! Сами мы - местные! Дела у нас идут хорошо! На

здоровье не жалуемся и проте... нам не нужны! А денег у нас

столько, что девать их некуда! Потому и просим вас: возьмите кто сколько может!

Крутая тетка с круглым лицом, которая действительно читала детектив Марининой, открыла рот, и он у нее тоже стал круглым.

- Бери-бери! Нам не жалко! - качнул сумкой у ее носа Жора Прокудин.

- Как это? - не поняла она.

- Я же сказал, - повторил он. - Сами мы - местные! Дела у нас идут хорошо! Деньги девать некуда! Бери, дура, пока дают!

Круглая тетка покраснела, но пальчиком все-таки ухватила за уголочек стотысячную купюру.

- Вот умница! Дай Бог тебе здоровья! Спасла ты нас, родная!.. А ты? перепугал Жора студента-очкарика. - Ты чего там читаешь? "Функциональный анализ"? Хорошая книга! Главное, умная! Не хуже "Войны и мира"! Бери, родной! Тебе нужно! Тебе Родина-мать за учебу копейки платит! Меньше, чем Ломоносову в его время!

Студент все-таки взял десять тысяч. С улыбкой.

- Бери-бери! Еще бери! Сами мы - местные!

- Это - шутка? - предположил студент.

- Это - трагедия, - объяснил Жора Прокудин. - Ромео и Джульбарс, Гамлет и омлет, преступление без наказания!

Студент все-таки взял. И еще пару мужиков взяли.

В следующем вагоне пошло веселее. Кто-то из пассажиров вслух подумал, что это, наверное, киносъемка хохмы, и руки полезли в

пакет, будто слоновьи хоботы в единственную оставшуюся в джунглях лужу воды.

Топор шел за Жорой, онемело открыв рот. Он не мог понять, что происходит. Столбов в вагонах не было и отвлечься от сумасшедшей сцены было нечем.

Очнулся только когда они вышли из последнего вагона. Озираясь на них, вывалил народ. Тоннель, словно огромный рот, со всхлипом проглотил поезд, и на душе у Прокудина стало тихо-тихо. Точно и не душа это была, а покинутый поездом перрон.

- Вот и все, - заметил он на дне пакета три последние мятые бумажки. По цвету - вроде бы пятитысячные.

- И что дальше? - спросил Топор.

- Чем дальше влез, тем дальше вылез, - ответил Жора и протянул три последние бумажки веснушчатому пацаненку: - На, командир, купи себе мороженое. Ты любишь мороженое?

- Ага, - без страха взяв деньги от незнакомого дядьки, ответил он. Очень люблю...

- А я - нет. И это - главное.

- Почему главное? - не понял пацаненок.

- Потому что мне нет прощения, старичок. И не будет. Уже никогда...

Глава шестьдесят первая

КАПИТАН ТОНУЩЕГО СУДНА

Чипсы хрустели, как снег в сильный мороз. Рыков поежился, будто и вправду спину под рубашкой ожгло молодым морозцем, и все-таки спросил Барташевского:

- Думаешь, он из пугливых?

- Сто из ста! - чавкая, почти выкрикнул он.

- А по голосу не скажешь...

- Я его вплотную видел. С первого взгляда, конечно, скала, а копнешь поглубже - труха трухой. К тому же после гибели сына он должен ослабеть еще сильнее. Ткну - и развалится...

- Честно говоря, жалко мне этого Кузнецова, - вздохнул Рыков. - За грешки сына ведь, собственно, расплачивается...

- Это нормальный вариант, - скомкал опустевший пакетик Барташевский и швырнул его в урну.

Он нырнул туда так, будто еще был полон чипсов. Рыков с удивлением посмотрел на урну, но Барташевский отвлек его.

- Так я выписываю командировочные? - уверенно спросил он.

- Ты сколько людей с собой возьмешь?

- Троих. Иначе не вышибу деньги.

- Офис не оголим?

- На недельку же всего! Вытряхнем их Кузнецова наши "бабки" - и сюда!

- Легко сказать, - с пыточным стоном вздохнул Рыков. - А если он своих волков поднимет?

- Сделаем так, что не поднимет. Теперь уже охотники - мы, а не он... Точнее, не его сын, царство ему небесное...

- Ладно... Поезжай, - сдался Рыков. - Только береги себя... И людей... Люди дороже денег...

- Иногда - нет.

- Ты думаешь?

- Ты - тоже. Просто вслух произносить не хочешь.

Неожиданно Рыков из мрачного надутого мужика превратился в сияющее солнце. От него во все стороны брызнули лучи. Даже Барташевский их ощутил. Ощутил и сразу обернулся.

В двери кабинета стояла Лялечка. На ее черненькую мини-юбочку ушло не больше десяти сантиметров материи. Ноги сражали наповал,

будто два орудийных ствола. Барташевский встал и покачнулся, словно снаряды попали именно в него.

- Добрый день, - с внешним безразличием поздоровался он с гостьей. Ну, я тогда пошел. Надо бы дома вещи собрать.

- Давай! - пророкотал тоже вставший Рыков. - Вся надежда на тебя!

Оставив на память в рукопожатии у шефа на ладони свой пот, Барташевский с высоко поднятой головой проплыл мимо Лялечки и мягко прикрыл за собой дверь.

- Куда это он собрался? - пройдя к столу, швырнула она на него из сумочки пачку сигарет "Вог" и зажигалку.

- В командировку.

- Далеко?

- Это наши дела.

Сев, она нервно постучала пачкой по столу, выгоняя из нее сигаретку. Выгнала сразу три, и это разозлило ее еще сильнее, чем секреты мужа.

- А то я не догадываюсь! - щелкнула она зажигалкой. - Опять в Красноярск?

- Ну не дарить же этим козлам такие деньги!

- Да сядь ты! - приказала она.

Рыков с облегчением опустился в кресло. Перед глазами все еще стояли лялечкины ноги. Уж сколько с ней жил и сколько эти ноги видел, а привыкнуть не мог. За такие ножки можно было отдать и жизнь.

- Самвел сдался, - с легким торжеством в голосе объявила она.

- Серьезено?!

Ему вновь захотелось встать, и он еле сдержал себя. Сердце,

которое он никогда не ощущал, молотом било по грудной клетке.

- Он перенес выплату по кредиту на полгода. За это время проценты

начислять не будет. За машину извиняется. Говорит, что

исполнительный дурак хуже врага. Деньги за машину он вычтет из суммы долга...

- Лялю-ун, ты - зо-о-олото! - вытянув губки, пропел он. - Ты - мой талисман!

- Прекрати!

- Ты где Самвела-то расколола?

- Окончательно - у него в банке. А начала на одной презентации. Ты же знаешь, как он любит презентации...

- И как он?

- Что - как? Все такой же лысый и такой же маленький. И с вечной своей бабочкой...

- Нет... Я про то, как он сейчас себя ощущает? Уверенность уловила?

- Вроде бы да. А что?

- Поговаривают, что его банк на ладан дышит.

Стряхнув пепелок на хрусталь, изображающий нечто среднее между

лодочкой и офицерской пилоткой, она нехотя ответила:

- Знаешь, я ничего не уловила. Хорохорится он без остановки. Хоть

уже и лысина до шеи доползла...

- Да-а... Барташевский его не переваривает. Из-за лысины.

- Знаю, - пыхнула она ароматным дымком. - Кстати, о Барташевском. Он пошел на попятную.

- Да ты что!.. Час у меня сидел, а ничего не сказал.

- Ты как будто не знаешь, что он скажет, если только ты спросишь. А если не спросишь, молчать будет как Штирлиц...

- Сколько его удовлетворило? - заерзал Рыков на кресле.

Оно мужественно раскачивалось, но не скрипело. Креслу тоже был интересен процент.

- Двадцать, - ответила Лялечка, выпустила колечко дыма и по-блатному всосала его в себя ноздрями.

- Фантастика! С сорока - до двадцати!

- Старалась...

Рыков сразу покраснел и хотел спросить с далеким-предалеким намеком, но она отпарировала сразу:

- Об этом даже не думай. Я тебе верна как собака!

- Да что ты! Что ты! - выставил он лопатами вперед перед собой

сразу две ладони.

- Отступать ему некуда, - еще раз пофорсила Лялечка. - Он

подпись на договор поставил. И моя там есть. Как договаривались...

- Ну да... Конечно... МЫ теперь на равных правах...

Новую фирму, пока не закрыли эту, он зарегистрировал на имя Лялечки. Рыков на время остался капитаном тонущего судна. Договор был сходней, по которой он должен был перебежать на вновь построенный фрегат.

- Посмотри, - протянула она вынутые из сумочки пять листков бумаги, схваченных скрепкой степлера.

Договор пах духами, но, стоило Рыкову открыть его, как он перестал ощущать этот аромат. Он сконфуженно поморгал безволосыми веками и спросил:

- Это не опечатка?

- Где?

- Ну вот... Барташевскому - двадцать процентов от предполагаемой прибыли, тебе - пятьдесят, а мне... мне - тридцать...

- Нет. Все верно. Если тебя не удовлетворяют условия договора, я могу вообще исключить тебя из числа пайщиков...

- Как? - побелел Рыков. - Ме... ме... ме... меня-а? Как это исключить? Я уже деньги в этот проект инвестировал! Все! Абсолютно все, что мы сняли на продаже несуществующих метров жилья!

- Значит, ты выходишь из игры? - аккуратненько потушила Лялечка сигаретку-соломинку о дно хрустальной лодочки-пилотки. - Ну, как хочешь... Только учти: фирма зарегистрирована на мое имя. Хозяйка - я. А ты - всего лишь должник Самвела. И президент фирмы, в которую через три месяца прийдут парни из уголовного розыска и налоговой полиции.

- Ну, ты и сучка! - еле проговорил Рыков.

Рука нащупала на столе телефон-"сотовик". Через пару секунд он разлетелся бы на куски о красивую головку Лялечки, но телефон, словно догадавшись об этом, зазвонил. Рыков сбился с мысли, сбился с ощущения. Наверное, потому, что он еще до конца не поверил, что его сбросили с трона. И почти сбросили со сходни, по которой он намеревался сбежать с тонущего судна.

- Да! - гаркнул он в трубку.

- Здравствуйте. Это я, - ответил незнакомый голос.

- Кто - я?!

- Швейцар ресторана... Разбитый "мерседес" помните?

- Разбитый "мер"... А-а, это ты!.. Что тебе нужно!

- Вчера опять следователь приходил. Кто-то описал ему вашу внешность. Он теперь ко мне пристал. Не соизволите побеспокоиться. Я буду молчать. Совершеннейше буду молчать. Но мне нужны триста долларов... Тогда я буду лучше молчать...

- А триста миллионов долларов тебе не дать?! - вскочил Рыков.

В его глотке хрипела и билась ярость. Он готов был запустить трубкой в швейцара, но он был слишком далеко. Трубки на такие расстояния не летают.

- Отдай, - неожиданно подсказала Лялечка. - Этот козел уже и мне звонил. Зачем тебе лишние хлопоты. Еще за угон и порчу машины посадят...

Рыков ощутил себя обложенным со всех сторон волком. Ему дико захотелось завыть. Или заплакать. В голове лихорадочно крутились все последние дни, и он не находил в них ни проблеска надежды. Ни одного.

- Дегтярь! - вспомнил он.

Проблеск все-таки мелькнул.

- Он спасет меня! - торжествующе объявил он. - Он! С теми деньгами я вас в порошок сотру. Я... А ты... ты... Развод! Да - развод!

Выкрикнул он и затих. Внутри его ненависти странно, непонятно существовала еще и любовь. Он посмотрел сквозь замутившиеся глаза на Лялечку, медленно и со смыслом собиравшую свои вещи в сумочку, и слезливо спросил:

- Из... звини, Лялюн... Я погорячился. Давай поговорим... Без обиняков...

- Я согласна, - встав, щелкнула она сумочкой. - На развод.

И ушла. А вместе с нею ушли и ножки. Вторых таких ножек на земле не существовало.

Глава шестьдесят вторая

НЕ УБИЙ!

Топор с детства боялся высоты. Когда летели из Горняцка в Москву он так ни разу и не выглянул в иллюминатор.

Если бы не Босс, пронзительный взгляд которого он ощущал даже сейчас, в черноте ночи на крыльце двенадцатиэтажного дома, он бы ни за что не согласился на такой способ проникновения в квартиру. Ему гораздо сподручнее было высадить входную дверь и уж тогда сделать то, о чем приказал Босс, убить бородатого, живущего именно за этой дверью человека. Но веревка и нож, врученные в темном салоне "вольво", оказались самым сильным ответом на его робкий вопрос о двери.

- А он это... точно там? - с последней надеждой поинтересовался Топор.

- Сто процентов из ста. У него свет вечером горел. И шторы были задернуты. Двое суток назад этого не было. Значит, он успокоился после взрыва.

- Какого взрыва?

- Это тебя не касается... Бородатого нужно убрать не потому, что он бородатый, а потому что из-за него мы можем все погибнуть...

- Как это... все?

- А вот так... И ты, и я, и Жапризиньо, и Жанетка...

- И это... Жанетка?

Только теперь Топор ощутил тревогу. И легкую ненависть к своей будущей жертве. Его смутный образ вдруг обрел черты, и Топору привиделся карлик с метровой бородой и кровавыми глазами. В каком-то фильме ужасов он видел такого гнома. Он носом высасывал воздух изо рта у спящих людей и этим самым убивал их. Поэтому Топор тут же представил пухленький розовый носик Жанетки и сказал:

- А он там это... один?

- Да. Факт выхода не был зафиксирован.

Босс хмуро помолчал и добавил главное:

- Да не меньжуйся ты! Получишь за этот заказ двадцать штук "зеленых". Сразу как в Нью-Йорке приземлимся... И учти: если мы его с пути не уберем, то до Нью-Йорка точно не долетим. Я бородатого уже раскусил. Он ни перед чем не остановится. Зверь, как говорится...

- Он не карлик?

- С чего ты взял?

- Да так...

Подержав веревку, завязанную штыковым узлом к ручке люка на крыше, Топор приставными шагами продвинулся к краю, посмотрел вниз, и голова предательски закружилась.

Ночь не спасла его. Фонари во дворе создавали если не день, то сумерки, и оттого хорошо были видны крыши машин, скамьи у подъездов, деревья, теплопункт. Уменьшенные до игрушечности, но все-таки настоящие.

Руки сами собой завязали на поясе еще один узел, хотя и предыдущий и без того выглядел чудовищно. Во всяком случае, размером он превосходил кулак.

- Не смотри, - вслух приказал себе Топор. - Только не смотри...

Став спиной ко двору, он так же спиной, по-рачьи, перелез через ограждение, нащупал ногами стену и, вместо того, чтобы по кусочкам, по сантиметрам отпускать веревку, выхлестнул ее из рук всю. Глубина втянула его в себя, спазмом обжала горло, но он все-таки вскрикнул, хотя уже через секунду после вскрика не мог бы с уверенностью сказать, что это сделал именно он.

Веревка дернула, потянула его к стене, и он с лету врезался в нее лицом. Руки вместо того, чтобы ослабить удар, зачем-то держались за веревку.

- ... твою мать, - простонал он и наощупь ладонью обнаружил слишком много мокрого на лице.

Упираясь ногами в горячую бетонную стену, Топор отер лицо платком и без удивления увидел, как пятнами почернел платок. Хотел выкинуть, но вспомнил, на какое дело он собрался, и брезгливо, одним пальчиком, засунул платок в карман джинсов.

Минуты три он пытался сосчитать окна от крыши. То получалось четыре, то пять. Наконец, сосчитал и понял, что пролетел один лишний этаж. Пришлось вспомнить школьные уроки физкультуры. В классе никто быстрее его не мог одолеть канат. Но тогда внизу лежал мат, стоял на страховке жилистый учитель с руками бывшего гимнаста, а мышцы просто пели. До того им было легко и весело.

Сейчас от той легкости не осталось и следа. Помогая себе ногами в пудовых кроссовках, Топор одолел три метра веревки, нащупал правой рукой оконный проем и подтянулся в его направлении.

- Точно - нету стекол!" - мысленно удивился он. Босс не соврал. И это открытие как-то сразу расслабило его. Топор почувствовал, что дело не такое уж сложное, что все идет так или почти так, как сказал Босс, а Босс вообще никогда не ошибался. Таким уж он, видно, родился. Наверное, родился бы таким Топор, не стал бы лазить по чужим квартирам.

С подоконника он сполз очень медленно. Никогда в жизни он не делал ничего столь медленно. Даже дышал и думал вроде бы

медленнее, чем обычно.

Предательский хруст стекла омертвил его тощую фигуру. Целую минуту Топор не дышал. И ничего за это время не услышал, кроме тикающих часов на стене кухни. Они были, видимо, электронными, потому что шли как-то странно, рывками. А может, время вообще шло в этой квартире странно, рывками. И дыхание возвращалось необычно. Он вбирал воздух легкими глотками, хотя обычно после такой задержки дышал не хуже загнанного бегуна.

Квартира упрямо молчала. Глаза, привыкнув к полумраку, обнаружили кусочки линолеума, не укрытые осколками стекол, и Топор медленно, рывками двинулся по ним. Время, живущее внутри квартиры, не разрешало двигаться иначе.

Перед глазами стоял план квартиры, нарисованный на бумаге рукою Босса, и он передвигался скорее по этому плану, чем по квартире. Уже без хруста миновал кухню, коридорчик со встроенным платяным шкафом по правую руку, заглянул в зал.

На диване белело под простыней крупное мужское тело. Призрак гномика испарился, но ощущение ненависти осталось. Почему-то казалось, что спящий бородач именно сейчас придумывает способ убийства Жанетки. Прямо во сне. У Топора уже бывало, что он во сне придумывал такое, на что никогда не решился бы при дневном свете.

Пальцы до боли в суставах стиснули нож.

"Голова. Плечо. Ноги, - про себя определил части тела Топор. - Голова. Плечо. Ноги".

Прыгнул к простыне и с замаха вонзил нож чуть ниже уровня плеча. Нож вошел слишком мягко. Слишком неестественно.

Что-то хрустнуло за спиной. Боль заставила топора вскинуться, но он тут же забыл, что хотел обернуться за хруст. Он забыл обо всем сразу и снопом упал на простыни с воткнутым в них ножом.

В спине Топора торчала рукоять почти такого же ножа. Только ручка была красивее - из цветных пластмассовых полосок.

Лунная полоса косо легла на его спине, и красная полоска вспыхнула, словно огонь поминальной свечи.

Глава шестьдесят третья

СИНЕЕ И БЕЛОЕ - ЦВЕТА СМЕРТИ

Звонок был слишком нетерпеливым.

- Опять телефон? - спросонья спросила Жанетка.

- Что?! А?!

Жора Прокудин сел на изжеванной, уменьшившийся до размеров полотенца простыне и с трудом проморгал из глаз остатки сна.

- Иди. Телефон звонит, - из дальнего угла комнаты приказала Жанетка.

Она была совершенно не видна. Белела лишь простыня, и оттого чудилось, что разговаривает тоже простыня.

- Ну ты что, не слышишь?! Иди! Это - Топор!

- Это - дверь, - поправил Жора и влез обеими ногами сразу в деревянные джинсы.

- Значит, Топор у двери, - не сдавалась она.

- Я дал ему ключ, - огрызнулся Прокудин и, сладостно ощутив, что выиграл, прошлепал к двери.

В глазке на выгнутой лестничной площадке стояла тетка с лицом

Шварценегера и прической Шарон Стоун, то есть как бы без прически

вообще. Жора Прокудин внимательно изучил белобрысые волосенки на

мужественной голове местной почтальонки и все-таки открыл.

- Здрасти, - сквозь щель обозначил он свое дружелюбие.

- Табе пакет, - грубо ответила она. - Распишися.

Голос соответствовал лицу. Хотя лицу настоящего Шварценегера не соответствовал.

- Какой пакет? - не понял Жорик и щель оттого не увеличил.

- Бундероля, - с профессиональным презрением пояснила она. Распишися...

- Я не жду никакой бандероли.

- Мое дело - принесть...

- А откуда она?

- Отседа... Из Москвы... местная...

- А ты откуда родом?

- Неча хамить!.. Бери, а то в мусорку зашпулю! У меня таких, как ты, дополна!

- Большая бандероль? - почему-то подумал он о бомбе.

- Махонькая. На...

Она сунула прямо в щель действительно небольшой сверток темно-коричневой крафтовой бумаги. Сантиметров десять длиной. Сантиметра три шириной. На бандероли нечастыми буквами был написан адрес именно этой квартиры, а адресатом значился "Георгий Прокудин". Жорик уже и не помнил, когда его последний раз называли по имени, указанному в паспорте.

Обратный адрес - нечто люблинское, далекое, неуютное - ничего ему не сказал. Фамилия была написана вовсе не печатными буквами и ничего в ней нельзя было разобрать, кроме первой буквы "Т". Крупной, но корявой "Т".

- Распишитеся! - боком сунула в ту же щель тетка-почтальонша листок с шариковой ручкой.

Безобразным росчерком, вовсе не похожим на его подпись, Жора Прокудин косо провел по листку, нервно сунув его назад, и ручка, выпав из его пальцев, звонко цокнула по кафелю площадки.

Он захлопнул дверь, не став досматривать сцену с поднятием ручки, прошлепал в комнату и сказал в сторону белой простыни:

- Ты когда-нибудь была в Люблино?

- Чего?

Вынырнувшая из белого головенка с перепутавшимися волосиками выражала крайнюю степень удивления. Но и Жора, разглядев ее, тоже в свою очередь очень удивился.

- Слушай, а как ты при таких куцых волосах делаешь крутые прически?

Она без слов швырнула в него пудреницей. Как человек, целых шесть месяцев в свое время ходивший в школу бального танца, Прокудин изогнулся, будто исполнял пасадобль, и пластиковая коробочка, пролетев в сантиметре от спины, долбанулась в стену. На серый паркет посыпалось нечто розовое и пахнущее цветами.

- Язва ты, Жорик! - подтянула она простыню к подбородку. - Такого, как ты, ни одна девка не полюбит!

- А у меня брифинг большой, - улыбнулся он. - Полюбит.

- Все равно язва!

- Значит, ты шиньон на волосы цепляешь?

- А тебе что?

- Да так... Я думал, у тебя и вправду вагон волос на башке...

- А это не твое дело!

- Вот вы, бабы, обманщицы! Еще покруче меня! Губы красите, ресницы тушью увеличиваете, ногти наклеиваете... Теперь еще и шиньоны...

- Дурак ты, Жорик! Это же все для вас, мужиков.

- Чтоб соблазнились?

- А для чего живем?

- Слушай, а вдруг это и вправду бомба? - вспомнил он о крафтовом пакетике.

- Что - бомба? - не поняла она.

- Да вот какую-то бандероль почтальонша принесла. Сладким пахнет. Бомбы пахнут сладким?

- Распакуй.

- Может, это Босс хохмит? Вызвал Топора и до сих пор не отпускает...

- Дай я открою!

- А если рванет?

- Такая маленькая?

- Откуда я знаю, какие бомбы бывают?! Может, и рванет...

- Отвернись! - потребовала она.

- Это еще зачем?

- Я оденусь!

- А ты голая спала?!

- Я всегда голышом сплю! Отвернись!

Жора Прокудин послушно выполнил приказ, но в плохом зеркальце, криво висящем на стене, голую Жанетку со спины все же понаблюдал. Внутри шевельнулось что-то старое, почти навеки забытое. В нем еще почему-то был запах бензина, и он, невидяще глядя на крошечную бандерольку, потянул ноздрями воздух квартиры. Бензина в нем не было, но в голове качнулось что-то действительно уже прочувствованное, и он вспомнил: погоня, "жигули", синее лицо Топора на коленях у Жанетки. Да, именно тогда ему захотелось спасти вовсе не Топора, а Жанетку, и эта странная, неожиданная для него жертвенность до того удивила сейчас Жору Прокудина, что он обернулся.

- Я же просила! Не поворачивайся! - прижала она к голой груди тряпошный комок.

- Из... звини, - промямлил он и ушел на кухню.

Крафтовый сверток тянул к себе и страшил одновременно. Больше всего хотелось позвонить Боссу, но он запретил это делать. И тогда Жорик, скрепив сердце, надорвал пакет. В кухне осталась тишина.

Он переступил с ноги на ногу, и липкий пол дважды всхлипнул. Как будто кто плакал за стеной.

- Ну что там? - появилась в коридорчике Жанетка. - Дай сюда! Ты даже посылки открывать не умеешь!

Она рванула бумагу не вдоль, как Жора, а поперек, и из пакета на пол упало нечто похожее на футляр для губной помады.

Присев на корточки, Жора этой же бумажкой чуть повернул предмет и сразу ощутил зашевелившиеся на голове волосы. Слова застряли где-то далеко-далеко. Чуть ли не в желудке.

- Что это? - не разглядела близорукая Жанетка.

- Па-а... па-а... па-алец, - все-таки вытащил нужное слово из груди Жора Прокудин.

И сразу заныло сердце, будто слово он достал из самой его серединки.

- Чего? - не поняла она, но не нагнулась.

Обрывком крафтовой бумаги Жора подсек палец, встал вместе с ним и заметил еще одну деталь:

- Смо... мотри - бу...буква "жэ" на фа... фаланге... Это же...

- То-олик!

Охнув, Жанетка зажала ладонью рот, сквозь помутневшие глаза посмотрела на посиневший ноготь и узнала этот ноготь. Больше ей ничего не требовалось. Вытатуированная полгода назад буква 2ж" уже была лишней.

- Люблино... Люблино, - положив палец на подоконник, стал пятиться от него Жора. - Лю... Я знаю... знаю ту улицу, что... что на обратном адресе... Это... это адрес Лю... Люблинского кладбища...

- Не-ет! - в диком, зверином крике выхлестнула она все, что разрывало сейчас ее душу: страх, боль, жалость, ненависть, отчаяние. - Не-ет!

Он схватил ее за плечи, притянул к себе, сжал так, как только мог, но она вырвалась, отпрыгнула в комнату, согнулась, выставив вперед сжатые кулачки, и снова заорала:

- Не-ет! Не-ет! Не-ет!

- Жанетик, милая, не надо... Не надо... Я не знаю, что произошло. Толик жив! Жив! Не ори! Я... я... Да, я сделаю это! Я позвоню сейчас Боссу! Прямо сейчас!

Косясь глазом на белый палец с синим ногтем и с синей же, похожей на комара, буквой "ж", он с третьего раза, через проскальзывания и попадания пальцем не в те отверстия, набрал все-таки сотовый номер Босса и, когда трубка ожила, заорал в нее:

- Босс, у нас чэ-пэ! Босс, у Жанетки истерика! Здесь... тут...

- Что-то случилось? - обреченным голосом спросил Босс, и Жора онемел.

Он никогда еще не слышал таких ноток. Босс казался ему скалой, о которую столетиями разбиваются шторма. Но сейчас скала треснула, и он не сдержался, спросив в свою очередь:

- А что-то случилось?

- Ну ты же говоришь, чэ-пэ.

- Босс, тут тетка, ну, почтальонша... Она принесла бандероль. Маленькую такую. Совсем маленькую...

- И вы, придурки, открыли?

- Да... Там это... палец Топора. Ук... казательный. С пра...правой руки. Я знаю. И Жа... Это мертвый палец... Он бе...

- Падлюка! - ругнулся Босс.

- Что?

- Это похоже на него.

- На кого?

- На того, у кого нет указательного пальца на правой руке, - с ненавистью выдавил из себя Босс.

- А у кого нет? - опять ощутил волосы на голове Жора Прокудин.

Они существовали как бы отдельно от кожи.

Висели в воздухе и шевелились. Хотя ветра никакого не было.

- Я тебе потом объясню, кто это, - сумрачно ответил Босс. - Что Жанетка?

- Она... Она сидит на полу и раскачивает головой. Она... она в трансе.. Босс, этот па...

- Успокой ее. Как можешь успокой. Главное, не говори, что ты знаешь...

- А что я знаю?

- Через секунду узнаешь... Топора убили...

- Так вот почему там - Люблино!

- Какое Люблино?

- На бандероли - адрес... Люблино... Улица, где кладбище...

- Серьезно?

- Да, я вспомнил! Я там как-то был. Уже не помню, почему...

- Значит, они его туда подкинули. Как неопознанный труп.

- Я поеду туда... Надо сказать им его имя, фами...

- Нив коем случае! Сейчас это уже не имеет ни малейшего значения. Топора ты все равно не вернешь...

- Да... Точно - Топор! - только теперь разглядел Жора Прокудин, что коряво написанное под обратным адресом слово, начинающееся с "Т", - это и есть "Топор".

- У нас на пути появился страшный человек. Я бессилен против него. Он как заговоренный.

- Кто это? - еле пошевелил губами Жора Прокудин.

- Тот, кого Рыков послал по нашему следу. Он хочет отобрать деньги, что уже в Штатах. Топором он подавится. Больше я ему никого не отдам. А вы... Значит, так, - опять привычно потвердел его голос. - Хватай Жанетку и беги с этой квартиры. Машину не бери. С ней тоже может быть подляна. Затеряйся по Москве, занырни в какую-нибудь нору, отсидись до утра...

- До утра?

- Да, именно до утра. В обед мы вылетаем в Нью-Йорк. Вылетаем все... Почти все...

Наверное, он вспомнил о Топоре. А потом Жоре почудилось, что и они

обречены, и что не будет никакого аэропорта, никакого Нью-Йорка,

ничего не будет.

Он отклеил вроде бы намертво прилипшую к полу подошву правой ступни и шагнул на паркет в коридорчик. Ощущение приклеенности, ловушки исчезло. Но страх остался. Каждую секунду могло произойти непоправимое.

- Мы...мы бежим, - за двоих решил он.

Жанетка все так же раскачивалась. Ее лицо за секунды стало старше на двадцать лет.

- Давай, - устало выдохнул Босс. - Позвонишь мне в восемь ноль-ноль утра. Все...

Он впервые в жизни назвал точное время. Без минут. И без секунд.

Это не могло означать ничего хорошего. Сейчас уже ничто не могло означать хорошее.

Глава шестьдесят четвертая

ЛЮБОВЬ ЗЛА

В сумрачной комнатушке всего стояло по двое: две армейские кровати с зелеными дугами, две тумбочки без ящиков, две деревянные

вешалки явно довоенных времен. И все.

Больше ничего в комнатушке не было. Даже штор на единственном окне. Оно смотрело на голую кирпичную стену и создавало в помещении осень. Хотя на улице правили бал жара да духота. Да вонь автомобильных выхлопов. Здесь, правда, последнего не существовало: пахло муторно и кисло, будто прелыми листьями. И ощущение осени становилось все сильнее.

Жанетка села на скрипнувшую койку и замерла. Она молчала все время, пока Жора таскал ее за руку по дворам Измайлова, молчала в потном адском метро. Молчала, молчала, и если сначала он воспринимал это как благо, то сейчас, после двух часов тишины, царящей между ними, Прокудин начал бояться, что с Жанеткой произошло что-то страшное. Он не допускал мысли о безумии, но других мыслей вообще не было.

Приказ спастись он исполнял истово. В гостиницы не рвался, редким знакомым не звонил, в риэлтерские фирмы не обращался. Честно говоря, он даже не представлял можно ли спастись от человека без указательного пальца, если даже Босс проиграл ему схватку. Был в этом долгом потном побеге момент, когда Жорик поймал себя на том, что у всех встречных высматривает пальцы на правой руке.

В общагу гуманитарного университета минобороны он попал совершенно случайно. Просто после очередного броска под землей они

выбрались из павильона метро "Спортивная", проскочили пару дворов, и Жора Прокудин увидел с тыла корпуса общаги. На веревках, протянутых от окна к окну, сушились майки, трусы, тельняшки, ползунки, камуфляжная форма, лифчики, комбинации и халатики из пестрого ситчика. Если бы не халатики из пестрого ситчика с чисто русским рисунком, можно было бы подумать, что они попали в негритянский квартал Нью-Йорка. Или в пригород какого-нибудь латиноамериканского мегаполиса.

Дежурная по корпусу явно не поверила его лепету о том, что он капитан железнодорожных войск, и их с женой обокрали, а переночевать всего одну ночь негде, но сто долларов одной бумажкой взяла без дрожи на лице и потом долго вела их по лестницам, пропахшим кислыми щами и жареной картошкой, по коридору, похожему на улицу даже не своей длиной, а встречными и попутными людьми, детьми на трехколесных велосипедах, дверями, так смахивающими на двери подъездов, а не комнат.

- Жанет, ну скажи хоть что-нибудь?

Ногой он затолкал под кровать спортивную сумку с набитыми впопыхах вещами и его, и ее, и даже Топора.

- Ну, хочешь, я за жрачкой сбегаю? А выпить хочешь?

Ее глаза слепо смотрели на основание деревянной вешалки, на окурок, оставленный предыдущим жильцом осенней комнаты, на таракана, водящего усами перед окурком и будто пеленгующего новых постояльцев. Она не ощущала себя. В ней вместе с Топором умерло то, что принадлежало Топору, а принадлежало, видимо, многое, потому что даже Жору Прокудина она сейчас не воспринимала как человека. Он выглядел мебелью комнаты, и непонятна была лишь малость: если все в комнате парами, то где еще один Жора Прокудин?

- Давай мы поспим? - по-отцовски назвал он ее детским "мы". - Хочешь спать?

Стена кирпичной кладки упрямо лезла в окно, выдавливая стекло. В комнате становилось все меньше и меньше воздуха. Его высасывал из комнаты кто-то злой и сердитый. Он мог высосать его весь.

И тогда она заплакала.

- Вот и хорошо, - обрадовался он. - Вот уже и легче сейчас

будет. Вот точно - легче...

- То-олик, - позвала она.

Воздух, убегающий из комнаты, унес ее слово, растворил в себе. Точно так же, как растворил этой ночью Топора, и она заговорила быстро-быстро, словно боясь, что ей запретят говорить:

- Он очень добрый. Он родителям в Стерлитамак деньги отсылает. Он никогда не жадничает. Если его позвать, он всегда поможет. Над ним с детства смеялись, а он не обижается. Он умеет играть на гармони...

- Да ладно! - не поверил Жора Прокудин.

Она ни разу не сказала "был", ни разу не оставила жениха в прошедшем времени, и когда услышала глупый вскрик, усилила свое ощущение настоящего:

- Умеет! Умеет! Умеет!.. Хочешь, хоть сейчас сыграет?!

- Не хочу.

- То-то же!

Он посмотрел на пол у вешалки ее же взглядом, заметил любопытного таракана и с наслаждением раздавил его ногой. Ее глаза даже не дрогнули. Она не видела таракана. Не увидела и кроссовку.

- Жанюсик, ну не бузи! - попросил он и встал перед ней на колени.

Пыль в комнате была военной, в крупные твердые зерна. Она кололась даже сквозь джинсы. Жора подвигал коленями, но от странной пыли не избавился.

Встав, он отряхнул джинсы, с минуту подумал, но ничего не придумал и просто прижал Жанетку к животу.

- А может, они взяли его в заложники? - с неожиданной трезвостью спросила она вбок.

- Конечно... Сейчас это можно...

- А потом потребуют выкуп?

- Запросто.

- А ты дашь за него деньги?

- Да хоть миллион долларов...

В сумке, схороненной под кроватью, лежало не больше десяти тысяч "зеленых" - все, что уцелело после молочно-сывороточной аферы в Горняцке.

- Позвони им, - твердо потребовала она.

- Кому... им?

- Тем, кто взял его в заложники.

Она смотрела снизу вверх как ребенок, молящий о пощаде отца ,

возвышающегося над ним с ремнем в руках. В ее глазах стояла

смоченная в слезах вера всего человечества в то, что можно

выпросить у смерти бессмертие. У него не было полномочий сказать

"да" на эту вечную просьбу. Обманщик, выращенный им за эти годы

внутри себя, сказать бы мог, но Жора на такой шаг не решился бы. И, неожиданно ощутив, что он не един, что в нем рядом живут и плохой, и хороший Прокудин и даже не просто живут, а периодически ходят друг к другу в гости, но именно сейчас плохой куда-то ушел, на время покинул его, он обжал серое лицо Жанетки ладонями и зашептал ей, обдавая жаром дыхания:

- Если он жив, я сделаю все, чтобы его спасти... Я отдам жизнь, если потребуется... Толян - мой единственный настоящий друг. Он никогда не подводил меня. Другие подводили. Он - никогда. Он бывал злым, но это от жизни. Жизнь его так часто лупила...

- Нет... Он не злой, - опять не смогла она выжать слово "был".

- А я разве так сказал?.. Он не был злым. Он был добрым. Есть такие злые люди, что Толян рядом с ними - ангел. Ты помнишь, однажды мы его уже спасали? В Приморске. Помнишь?

- Да... Точно - спасали...

- И спасли?

- Спасли. Да - спасли...

- И сейчас спасем.

- И сейчас спасем, - попугаем повторила она, но веры в ее голосе

не было.

Вера, которая прозвучала у Жоры Прокудина, не смогла проникнуть в

нее. Что-то не пустило. То ли барьер из полумрака, царящий в осенней комнате, то ли унес веру воздух, высасываемый невидимым чудовищем.

- Мы спасли его тогда на машине, - вдобавок вспомнил Жора Прокудин, и в ноздри вместе с запахом бензина ударило ощущение, испытанное именно в той машине, и потом повторно пережитое в минуты, когда он увидел голую спину Жанетки.

Оно очень походило на жалость, а Жора еще никогда никого не жалел. Даже бабушку, дольше всего проживавшего рядом с ним человека. Он не знал, как нужно жалеть, но и не знал, как избавить себя от этого нового щекотного чувства.

Вплотную приблизив к себе лицо Жанетки, он неумело, по-детски начал его целовать. Щеки оказались солеными, а подбородок безвкусным, будто мука. Его удивило это открытие. Он поцеловал лоб и теперь уже ничего не ощутил. Лоб существовал как бы отдельно от лица и не хотел запоминаться. А потом он вспомнил, что в лоб целуют покойников и сел на корточки, чтобы он стал недоступен для его губ.

- Все будет хорошо? Правда? - явную глупость спросил он.

Сейчас уже ничего не могло быть хорошим.

- Ты веришь мне?

Она неожиданно кивнула, шмыгнув носом, и Жоре стало не по себе. Перед ним сидел очень красивый ребенок. И он больше всего в жизни хотел сейчас этого ребенка раздеть. Он помнил, что ей - двадцать, но не верил в это сейчас.

В жизни Жоры Прокудина было всего две женщины. Первая подарила ему новое ощущение, но совсем не запомнилась. Точнее, запомнилась как нечто похожее на резиновую куклу. Хотя она была живой, на двух ногах ходящей, иногда даже что-то говорящей. Но Жора так и не запомнил для себя, что для ощущения нужна именно женщина. Вторая преследовала его целый месяц. Она почему-то решила, что Прокудин в нее влюбился. Откуда появились подобные фантазии, он не мог даже представить. Постель после ресторана - это еще не повод подозревать в любви.

После второй Жора понял, что за все нужно платить. Плата за любовь

- несвобода. Он выбрал свободу и обходил девок десятой дорогой.

Жанетку он слишком долго воспринимал как друга. Как бесполое, хоть

и красивое существо.

И только сейчас, зачем-то сняв с нее блузку и лифчик, с удивлением ощутил, что она ему безумно нужна. Топор, если бы он

воскрес, стал бы теперь врагом. Он не хотел отдавать ее Топору. Даже мертвому.

Губы сам целовали плечи, ключицы, груди, розовые соски. Он не знал, что такое блаженство - целовать женские соски. У первых двух он их даже не помнил. У них словно и не было ничего на груди.

Губы не просто целовали, а пили. Как молоко в детстве. Как сок жизни, без которого все остальное - смерть.

Левый сосок неожиданно стал соленым. Он вскинул голову и горячечными глазами впился в ее залитые влагой глаза.

- Не плачь... Жанетка, милая, не плач. Ты...

И с яростью, всколыхнувшей его всего изнутри, понял, что ему мало сосков. Она должна была теперь принадлежать ему вся, абсолютно вся.

- Не надо, - прочтя его мысли, вяло произнесла она.

Ее руки на секунду посопротивлялись, но как-то лениво, нехотя. Руки словно перешли на его сторону. Вместо того, чтобы и дальше отталкивать его, они принялись стягивать с Жоры Прокудина рубашку.

Он сорвал с нее последнее, что было чужим, совсем не относящимся к ее телу, швырнул это к окну, и оно пыхнуло светом. Осень умерла, уступив место лету. Солнце прорвалось в комнату, желтым легко по телу Жанетки, и он чуть не задохнулся от восторга. Он никогда не думал, что женщина так восхитительна.

- Я... я... я люблю тебя, Жорик, - неожиданно выдохнула она. - Ты... ты не знаешь, а я всегда... Я бы уехала из Горняцка, если бы не любила. Ты... ты...

- Правда? - онемел он.

- Да... Толик... он был другом, - все-таки ворвалось в комнату странное и страшное "был".

Но это уже произошло не в той комнате. Той, осенней, уже не существовало. Солнце сожгло ее.

- Я его... как ребенка... любила как глупого ребенка... А ты...

ты... ты... такой умный... Тебя только подправить и ты...

- Како-о-ое у тебя те-е-ело!

- Оно твое...

- Все?

- Все...

- И эта кожа, - понюхал он живот у пупка.

- И кожа...

- И ножки.

- И ножки... И все, все, все... Все твое...

- И главное - мое?

- Все... Все до капельки - твое...

- Я... я хочу главное...

- Бери, - по-будничному сказала она, и Жора Прокудин на время перестал быть Жорой Прокудиным.

Так всегда происходит, когда боль переходит в радость, а радость - в наслаждение, а наслаждение - в усталость, а усталость - в новую жизнь...

Тишина.

Точки пыли в желтой полосе света. Сладкий запах пота.

Ощущение победы.

Нет, не над женщиной.

Над бессмертием...

Глава шестьдесят пятая

МУЗОН, ОМОН И РАЗДОЛБОН

Автомобиль "Москвич" ревел как танк. А полз по Ленинградке как черепаха.

- Быстрее нельзя? - укорил водителя Жора Прокудин.

- Уже нельзя, - исподлобья посмотрел шофер на затор.

- Мы на рейс опоздаем.

- Через сколько регистрация?

- Откуда я знаю?.. Рейс - через два пятнадцать...

- Успеем, - хмуро решил водитель. - После поворота на Волоколамку затор рассосется...

Хозяин "москвича" был похож на свою машину: такой же крупный, тяжелый и неповоротливый. Говорил он с каким-то странным гулом. У него в желудке вроде бы работал еще один движок, и его отдаленный гул иногда доносился до слуха.

- Успеем? - теперь уже испуганно спросила Жанетка.

Она сидела на заднем сиденье в обнимку с пухлой спортивной сумкой и смотрела на Жорика совершенно неописуемым взглядом. От него Прокудину было сладостно и страшно. Он будто завоевал красивую труднодоступную крепость и теперь не знал, что с ней делать.

- Хозяин говорит, успеем, - переложил он вину на возможное опоздание на водителя. - Крутая у тебя тачка. Можно с казать, зверь. А откуда на заднице у твоего монстра такая надпись?

- Какая? - поерзал шофер плотными окороками по сидению.

- Ну на машине сзади... Там лейбл - "Калека".

- А-а... Это сын подшутил. Он ее в ремонт ставил. И попросил мужиков, чтоб одну букву добавили, а последнюю изменили. А там вообще-то "Алеко"...

- Понятно. Наследие пролетарского писателя Горького...

Водитель не стал ничего комментировать. Он вообще не догадывался о связи цыганского имени Алеко с пролетарским классиком и только покосился на странного пассажира. Честно говоря, он никогда не подсаживал в машину двух человек сразу. Московский криминальный опыт подсказывал, что двое - это уже организация, а точнее, банда, и скорее произойдет что-нибудь плохое, чем что-нибудь обыденное. Но сегодня с пассажирами было неважно. Лучшие люди разъехались по курортам и увезли с собой деньги. Осталась беднота и кое-какая номенклатура. Номенклатуру возили на казенных "мерсах" и "волгах", беднота прела в метро и вонючих автобусах. Вскинутую над бордюром руку Жоры Прокудина водитель воспринял, как знак судьбы, которая сжалилась над безработным инженером.

- У тебя музон в машине есть? - спросил Жора. - А то скучища...

- Это есть...

Закрыв волосатой лапищей сразу весь радиоприемник, он включил его и бодрый голос ди-джея проорал из шелестящего эфира на всю машину:

- Крепче за шоферку держись, баран!

Улыбкой Жора ответил на каламбур далекого ди-джея и уже через минуту пожалел, что заказал музыку. Из динамиков у заднего стекла вытекал вялый блюз. В его медленной ритмике было что-то усыпляющее. А в машине жарко и душно. А ночи совсем не хватило для сна. Ночь оказалась копией предыдущего дня, точнее, окончания дня, но лишь с одной разницей: тело Жанетки, ее дурманящее восхитительное тело сменило цвет. Днем оно было солнечным. Ночью - лунным. И это выглядело особенно странно, поскольку стена в окне закрывала небо.

- Ко-озлы! - не сдержавшись, выкрикнул водитель.

- Что-о?! - вскинулся задремавший Жорик.

- Да вон автобус!.. Чуть не долбанул меня в борт! Вечно эти омоновцы куда-то спешат!

Огромные брови водителя шевелились и жались друг к дружке. Они будто бы обсуждали чуть не состоявшуюся аварию.

- А с чего ты взял, что омон? - пригнулся Жора, чтобы получше рассмотреть закопченый зад автобуса.

- Да вон, посмотри! У них на мордах маски. И стволы торчат. Сразу видно - на захват едут...

- А может, уже с захвата?

- Ну да!.. С захвата они уже без масок едут. А как на дело, так в масках. Чтоб не узнали...

Блюз медленно растаял в раскаленном воздухе салона, и на смену ему вытек еще более тягучий и нудный негритянский соул. Снотворное можно было не принимать.

- Конечно!.. У них мигалка! - позавидовал омоновцам водитель. - Была б у меня мигалка, мы б уже на кольцевой были...

Грязный автобусишко с торчащими на заднем стекле черными шарами-головами вильнул вправо, выскочил на тротуар, пронесся по нему, распугивая пешеходов и, вонзившись в трогающийся у светофора поток, поехал по Ленинградке.

- Куда это они? - сквозь пленку, плотно наматываемую на голову жарой и музыкой, спросил Жора Прокудин.

- Да судя по всему, туда же, куда и мы...

- В аэропорт? - встрепенулся он.

- Я думаю, да. Там частенько каких-нибудь ворюг берут. Они по заграницам разбегаются, да все через Шереметьево, все через Шереметьево. Их там тепленькими и берут...

- Стой! - окончательно проснулся Жора Прокудин.

- А я и так стою, - удивился водитель.

Затор гудел и парил выхлопными дымками. Затор выглядел рекой на рассвете. Реки тоже парят. Только не ядом.

- Я быстро! - выскочил Жора и слаломистом заскользил мимо капотов и багажников.

- А деньги?! - кинул ему в спину водитель и только теперь заметил пассажирку.

Она сидела на заднем сиденье заложницей, и волнение чуть ослабло в его груди.

А Жора Прокудин, добежав до первого же телефона-автомата, с отчаянием вспомнил, что ни жетонов, ни карточек у него нет, и бросился в дверь булочной.

- Хозяйка, где у вас телефон?! - встряхнул он задремавшую кассиршу-матрешку.

- Что вам? За хлеб выбить? - первое попавшееся на язык произнесла она.

- А-а! - махнул он и бросился между прилавками в дверь подсобки.

- Куда-а?! - попытались его остановить одновременным вскриком кассирша и продавщица, тоже схожая розовыми щеками на матрешку.

В комнате заведующей его встретила еще одна тетка-матрешка. Только гораздо более крупная, чем две предыдущие. Наверное, именно поэтому она и стала заведующей.

- Капитан налоговой полиции Сидоров! - первое попавшееся на ум выкрикнул Жора и махнул в воздухе красной "корочкой" почетного донора.

Кровь он никогда в жизни не сдавал, но "корочку" иногда носил. В кармане еще лежало удостоверение "пенсионера". У него был зеленый ледерин. Жора предпочел этому цвету красный. Наши люди как-то особенно обостренно реагируют на красное.

- В чем дело? - густо покраснела матрешка.

Сразу поняв, что тетка приворовывает и ее можно раскрутить, Жора тут же эту мысль забыл. Ему сейчас нужна была не тетка, а ее телефон.

- Мы преследуем коммерсанта, уклонившегося от уплаты налогов, горячечно придумал Прокудин. - В схватке его телохранители уничтожили мою рацию. Нужен срочный звонок!

- По... пожалуйста, - подтолкнула "Панасоник" по столу заведующая.

- Босс!.. Босс! - заорал Жора Прокудин.

Его палец проскользнул по кнопкам со скоростью, которую не способен был повторить никто на земле. Телефон еще изображал вращение диска, пощелкивая в ухе, а он все орал, будто его могли услышать до первых гудков.

- Босс! Босс!

- Слушаю, - как всегда неожиданно ответил знакомый голос.

- Босс, к Шереметьево едет автобус с омоновцами! Это засада!

- Чего ты кричишь! Если он еще едет, то какая это засада...

- Они проскочили мимо нас пять минут назад. С мигалкой! Они уже где-то возле аэропорта!

- Целый автобус?

- Да. Со стволами. В масках.

- Ты где сейчас находишься?

- В булочной!.. То есть не в булочной. Я - на Лениградке. Поймал "Москвич". Стоим в заторе...

- Значит, так... Подъедешь к аэровокзалу, машину не отпускай. Жди меня внизу, перед пандусом. Понял?

- Да.

- За сообщение спасибо.

Он выключил телефон, и Жорик впервые заметил недоверчивые взгляды матрешек. Самым недоверчивым был взгляд у заведующей. Наверное, так было положено по штату.

Прокудин не стал ждать, когда взгляды обретут осмысленность. Выкрикнув что-то бодрое и бессвязное, он вылетел из булочной и с раздражением увидел, что голова затора зашевелилась, словно голова огромного змея, и начала медленно двигаться.

Наступив ногой на зеленую стальную трубу ограждения, Жора Прокудин запрыгнул на крышу ближайшего "жигуленка", с нее перелетел на крохотный взлобок "оки", с "оки" на "сааб", с "сааба" - на "фольсваген-пассат" и уже со старичка "пассата", урчащего еще покруче "москвича", спрыгнул в ложбину между машинами.

- Идиот! - заорали Жоре в спину.

Всем сразу он показал выставленный указательный палец правой руки и под падение на жесткое сидение "москвича" заорал:

- Гони, хозяин! Пронырни их всех! Я плачу!

Стоящий справа "пассат" опоздал со стартом, видимо, не в силах перенести позор грязных прокудинских подошв, и водитель "москвича" вдавил попрочнее зад в кресло и швырнул свой танк в правый ряд.

- Еще правее! - заорал превратившийся в штурмана Жора Прокудин.

"Калека", раскачиваясь шлюпкой на штормовой волне, преодолел бордюр, выскочил на тротуар, у которого почему-то не было в этом месте ограждения, и понесся мимо затора.

- Ну ты Шумахер! - похвалил его Жора. - Да ты ж себе цену не знаешь, дядя!

"Москвич" нырнул с тротуара на пустой кусок шоссе и поехал по нему с таким видом, будто он никогда в жизни не нарушал правил дорожного движения.

И до самого Шереметьево-2 водитель бросал испуганные взгляды в зеркало заднего вида и думал, что его остановят гаишники. Не остановили.

Остановил сам водитель. Когда увидел настоящего гаишника. Но это было уже у пандуса аэровокзала.

Метрах в двухстах впереди чернел автобус омоновцев и все окрест было так буднично и несуетно, что Жора Прокудин чуть не нарушил инструкцию Босса и не вышел из машины.

Он даже открыл дверцу. Но тут у стекляшки аэровокзала, ломая общий идиллический порядок, вывалила толпа в черных масках, а в самой ее середине, возвышаясь над масками на целую голову, белела перепуганная физиономия, Лица с такого расстояния было не разглядеть. Но рост, костюмчик и плечи принадлежали явно Боссу.

- Все-таки взяли, - еле слышно произнес Жора Прокудин.

- Что взяли? - не поняла Жанетка.

- Босса.

- Где?

- Вон, - показал он на белую физиономию , которую безлицые омоновцы старательно заталкивали в черную "Волгу" с мигалкой. - Это он. Они его все-таки арестовали... Ко-озел... Я же предупреждал. Я же просил...

- Надо бежать, - первое, что пришло в голову, ляпнула Жанетка и щелкнула замком задней дверцы.

- Куда?!

- Побежали! - потребовала она.

- Сиди...Они нашей машины не знают. Проедут - потом свалим...

Водитель слушал и ничего не понимал. Во всем, что обычно происходило в его машине с пассажирами, он искал самое худшее для себя - отказ от платы за проезд. Намеков на это вроде бы не было, но неприятное "бежим" прозвучало дважды, и он, на всякий случай, тоже щелкнул замком дверцы.

- Сиди! - прошипел Жора Прокудин. - Едут.

Он закрыл нос и рот ладонью и, вдыхая в нее едкий, пахнущий горелыми пирожками, пот, расширенными глазами проводил проехавшую "Волгу" с затемненными стеклами, грязный омоновский автобус и поневоле вздрогнул от крика ди-джея из радио:

- Счастливые ментов не замечают!

Грянул бесшабашный джаз, и Жора, задохнувшись не к месту веселой мелодийкой, заорал:

- Выруби свой музон! Слышишь?!

Волосатая лапища мышкой бросилась к черной щели радиоприемника, уничтожила завизжавший поросенком саксофон.

- Что он вякнул? - ошалело спросил Жора Прокудин у всех сразу.

- Кто? - не поняла Жанетка. - Шофер ничего не говорил...

- Нет!.. Что по радио тот трепло сказал?

- Счастливые трусов не надевают, - нехотя продублировал водитель. - А что?

- Ничего! - огрызнулся Жора Прокудин и враз стал мокрым.

Его будто бы за секунду опустили в ванну с соленой водой. Или в огуречный рассол. Он ни разу не окунался в огуречный рассол и потому не знал, насколько он соленый. И соленый ли он вообще.

Справа от стеклянных дверей аэропорта стоял в стильном синем костюмчике Босс и пальчиком манил к себе.

- Шизуха косит наши ряды, - тихо, но четко произнес Жора Прокудин и распахнул дверцу. - Если он не виртуальный, значит, я совсем нюх потерял...

- Ты чего бормочешь? - испугалась Жанетка.

- А деньги? - совсем другим вопросом попытался сдержать его водитель.

- Гусары денег не берут.

Он выбрался на солнцепек и почувствовал себя еще хуже. Пот жег не хуже соляной кислоты. Возможно, лучи солнца порождали внутри пота дикую химическую реакцию. Или кожа стала слишком чувствительной после нервотрепки последних суток.

Не отрывая взгляда от пальчика, крючком качающегося в воздухе, Жора Прокудин пересек отделяющие его от пальчика двести - двести пятьдесят метров и где-то шагах в трех от Босса понял, что никакой шизухи нет, что в психбольницу ему сдаваться рано, а зрение, как было, так и осталось по единице на каждом глазу.

- Здо... до... дор-рова, - переиграв со спокойствием в голосе, поприветствовал он Босса.

- Здравствуй, красавчик, - ответил Барташевский и с размаху влепил Жоре Прокудину пощечину.

- За что? - попытался он остудить боль на щеке мокрой ладошкой.

- Потом узнаешь. Это в совокупности. По семи статьям.

- Каким статьям?.. Босс, я видел, как омоновцы загребли какого-то деловара... Я думал, это ты... Поверь, Босс, я не лапшу на уши вешал. Ведь скажи, были же омоновцы?..

- Были, красавчик, были...

- Я же не фуфло гнал... Я типа того, что спасти тебя хотел, Босс...

- Не Босс, а мистер Барташевский... Запомнил? Про себя потренируйся. Мысленно. Мы с тобой теперь будем гражданами великой Америки. Въехал?

- Йес, мистер Барташевский!

- Еще раз по роже впаяю!

- Не надо, - отступил на шаг Жора Прокудин и ощутил себя чуть безопаснее.

С людьми, выше тебя ростом почти на голову, лучше всего держать дистанцию. Вблизи чувствуешь себя как-то ущербно. А уж рядом с красавчиком Барташевским, выряженным в тряпки от Кардена, - тем более.

- Жанетка в машине? - бросил Барташевский ленивый взгляд на "москвич".

- Да... С вещами...

- Тащи ее сюда... С вещами...

- А кого это... омоновцы взяли-то?

- Да лоха одного, - поморщился Барташевский. - А ты думал, меня?

- Никогда, Бо... мистер Барташевский!

- Вот это верно... Пошли. Нас ждет сладкий воздух свободы...

Глава шестьдесят шестая

ДОСЬЕ ВЕЛИКОГО БОССА

В салоне "боинга" было так тихо, будто они не летели над Атлантикой, а висели.

Жанетка спала, обжав своими тоненькими пальчиками жорину пятерню, и каждые пять минут вздрагивала. И всегда после такого толчка она что-то беззвучно шептала накрашенными губками. Возможно, она разговаривала с Топором. Жора тоже любил разговаривать с Топором. Есть какое-то тайное наслаждение в беседе с человеком глупее тебя. Хотя вряд ли для Жанетки это чувство было главным.

- Не хочешь посмотреть? - покачал в воздухе небольшим фотоальбомчиком Барташевский.

- А зачем?

- Для развития интеллекта.

- Я и так вроде не жалуюсь...

- Странно... А мне казалось, что все слишком запущено.

Прикольные интонации Босса-Барташевского всегда вызывали внутренний протест у Жоры Прокудина. Умом-то он понимал, что из всех дел, которые они вместе наворочали, самыми удачными, самыми прибыльными получались именно те, что придумал Барташевский. Вся же его самодеятельность по большей мере заканчивалась плачевно. Но он упрямо не соглашался с этим. Примерно, как все футбольные болельщики не хотят согласиться с тем, что наша сборная никогда и нигде ничего не завоюет. И чем дольше они не хотят согласиться, тем яснее становится, что футболисты и вправду ничего не завоюют.

- Посмотри, красавчик. Тебе это действительно полезно, - положил Барташевский фотоальбомчик со скользкой, как лед, и холодной, как лед, обложкой на колено Жоре Прокудину.

Тот нехотя раскрыл его, но то, что он увидел на первой же страничке, заставило его высвободить правую кисть из объятий жанеткиных пальчиков.

Под прозрачной полиэтиленовой пленкой лежала листовка с его фотороботом. Над родным лицом, чуть изувеченным зауженным лбом и чересчур мясистым носом, висела зловещая надпись "Разыскивается преступник".

- Что это? - с холодком в груди спросил Жора Прокудин.

- Работа Винсента Ван-Гога. Называется "За секунду до того, как я отрежу себе ухо". Некоторые эксперты путают это произведение искусства с поздним автопортретом Рембрандта ван Рейна...

- Откуда это? - задал Жора уточняющий вопрос.

- На каждой бумажке, выпускаемой отечественными типографиями, стоят выходные данные. Поищи. У тебя глазки хорошие.

"Прим. тип. им. XXV с. КПСС", - нашел Жора Прокудин точечные буковки в правом нижнем углу бумажки. Там же стояло - "тир. 500 экз.".

- Пятьсот штук? - скорее удивление, чем испуг ощутил он.

- Да, Жорик. Сумасшедший тираж. Ты - практически живой классик. Теперь о тебе вся страна узнала. Можно налево и направо интервью давать...

- Значит, ты...

Только теперь он понял, что Жанетка не ошиблась, признав в человеке, бросившем свою машину поперек дороги милицейского "уазика", Барташевского.

- Значит, я, - не стал отказываться бывший коммерческий директор и ослабил узел на галстуке. - Листай дальше, мой юный читатель. Эта вещь будет посильнее "Фауста" Гете.

Палец неохотно выполнил то ли просьбу, то ли приказ. С левой странички сквозь полиэтилен смотрел на Жору бешеным взглядом Топор. Его объемный фоторобот получился еще лживее. Во всяком случае, нос у бывшего боксера имел гораздо меньшую кривизну, а губы ну уж совсем получились какими-то негритянскими. Впрочем, в горячечной памяти милиционеров он остался с разбитыми губами, и их единодушие в составлении фоторобота можно было оправдать.

На правой страничке краснел чуть смазанный движением багажник "жигулей".

- А это чего? - не сразу догадался Жора Прокудин.

- "Жигули".

- Я и сам вижу.

- Правда? А я, грешным делом, решил, что ты его с "роллс-ройсом" спутал.

- Это...

Вспомнил. И неприятно ощутил, как почернело все внутри.

Точно - именно Барташевский спас их в Приморске от погони.

- Стильные у вас были похороны, - приколол он. - Это же надо так промахнуться с местом. Ехали на Алтай к милой бабушке, а попали в Приморск. Могу сказать только одно: тебе, Жорик, ни в коем случае нельзя работать штурманом. Ни летным, ни морским. Сходу железо загубишь!

- Мы туда потом заехали, - придумал Жора. - Отдохнуть после похорон. Надо же было расслабиться...

- Самолетом летели?

- Самолетом.

- А как так получилось, что Топор, царство ему небесное, и Жанетка сразу из Москвы рванули в Приморск поездом?

- Они... они не были на похоронах. Они сразу туда. А я - на Алтай. А потом уже к ним...

Жора Прокудин с жалостью вспомнил три "левых" паспорта, исчезнувших вместе с вещами из поезда. По одному из них, на имя некоего Григоряна, он и взял билет. У Жанетки и Топора такой маскировки не было. Барташевский вычислил их через желдоркассы. Билеты же на поезда сейчас только по паспортам продают. И в кассе - все данные: фамилия, имя, отчество, номер и серия паспорта. Полицейщина чистой воды!

- Ну, листай, листай... Не робей, - предложил Барташевский. - Прошлое уже не повторить. Оно состоялось. Таким, как есть... Помнишь, как поет Пугачева, "Фарш невозможно повернуть назад и миксер языком не остановишь..." Я ничего не напутал?

- Нет, - бесстрастно ответил Жора Прокудин и безо всякого желания перевернул твердую страничку.

В обеих полиэтиленовых кармашках на этот раз скрывались газетные вырезки. Левая была совсем крохотной. Заметка называлась "Авария гидросамолета". Не слишком въедливый приморский журналист сообщал, что во время плановых учений гидросамолета воинской части, дислоцирующейся в их городе, совершил посадку на воду, но не смог самостоятельно вернуться на базу. Его буксировали флотским тральщиком.

- И все? - вслух удивился Жора Прокудин.

- Военные умеют хранить свои тайны...

- Какие... тайны?

- А ты не в курсе, почему этот доблестный гидросамолет типа "бэ-двенадцать", то есть самый облетанный и надежный гидросамолет, не смог взлететь после приводнения?

- Откуда я знаю, почему!

- Ну ладно... Читай дальше.

Заметка на правой страничке была уже явно не провинциальной. В губерниях нет таких красивых заголовочных шрифтов. А может, и есть, но они их не применяют, чтобы уж совсем не обидеть столицу.

Заголовок сразу понравился Жоре Прокудину.

- Во брехуны! - обиделся он. - Это же надо так переврать! Софрон, а не Степан! И не...

- Чего замолчал?.. Давай-давай! Долби журналистскую братию! Врут без остановки, а мы глотаем и даже не травимся... Или травимся?

- А что я такого сказал?

- Практически ничего... Кроме более точных данных об авторитетах славного города Горняцка. Так каким ветром вашу кашелку туда занесло?

- Точно кто-то стучал! - не сдержался Жорики повернул к Барташевскому разгоряченное лицо. - Топор?

- Людям надо доверять, - манерно поставил он ударение на второй слог. - Никто не стучал, красавчик. Мне стоило немалых трудов засечь, куда вы рванули с песчаных пляжей Черного моря. Вы же, шустряки, билеты купили не в Приморске, а на третьей станции от него,, в горах. Что так?

Жора Прокудин молчал, не в силах вспомнить, почему же они выписали такой зигзаг. Кажется, Топор сказал, что оскорбленные менты будут пасти их на вокзале, и тогда Жанетка предложила ехать в горы на автобусе, а уже оттуда до Горняцка - поездом.

Не отвечая, Жора перевернул еще одну страничку и теперь уже не сдержал улыбки. На плохом газетном фотоснимке шел митинг. Над головами граждан, лица которых были намертво сгублены ретушью, висели лозунги "Верните деньги вкладчиков!", "Директора "Резиновых гвоздей - к ответу!", "Требуем вмешательства мэра города!" Знакомый фасад дворца культуры шахты имени Пролетариата Донбасса нависал над толпой и выглядел умело сделанной декорацией.

- Нехорошо, Жорик, - укорил Барташевский. - Нельзя отбирать деньги у электората. Они же потом не пойдут к урнам.

В правый кармашек была вбита непомерная газетная вырезка. Заботливые руки Барташевского сложили ее не менее шести раз. Развернув ее и развернув, между прочим, с неохотой, а только потому, что Босс бы все равно потребовал это сделать, Жора Прокудин с удивлением прочел заголовок "Дело Кузнецова" и уже с радостью - авторскую подпись с пометкой под фамилией - "г. Красноярск".

- Я никогда не был в Красноярске, - отрапортовал он голосом победителя.

- Естественно. Это же дальше Алтая...

- Нет, Босс... Но я действительно ни разу не был в Красноярске...

- А фамилия тебе ни о чем не говорит?

- Кузнецов?.. Ну, обычная фамилия... Можно сказать, затертая...

- Это память у тебя затертая! Кузнецов - коммерческий директор из Красноярска , которому мы толкнули технику. Вспомнил?

- Мне это читать? - поинтересовался Жора, есть ли подобная пытка в планах Барташевского.

- Не нужно. Там слишком много трупов. Я лично не люблю такие тексты... Из-за того, что вы затянули отъезд в Америку, сыщик Рыкова по фамилии Дегтярь безо всякого труда вышел на ложный след. Но его свидание с Кузнецовым могло подарить ему и ниточку верного следа. Я не позволил Кузнецову совершить такую пакость. Правда, боюсь, именно там человек без пальца Дегтярь почувствовал азарт охотника... Да, наверное, именно там. Иначе бы он так не бесился в последние дни...

Следующий разворот фотоальбомчика тоже состоял из газетных вырезок. Небольших, но колких. Заголовок над левой испугал Жору Прокудина.

"Органами правопорядка задержан бывший президент правления банка "Чага". У вкладчиков появилась надежда, что им возвратят украденное".

Странная манера последних лет пересказывать в заголовках содержание текстов могла появиться только от ожидания, что никто больше не будет читать эти тексты. Жора - прочел. И узнал, что бывший шахтер, случайно проходивший мимо сарая заброшенного угольного склада заброшенной же шахты, услышал странные звуки за стеной и вызвал наряд милиции. Доблестные стражи порядка взломали дверь с помощью все того же шахтера и обнаружили прикованных к стальной балке двух небритых исхудавших людей. Один из них, судя по документам, оказался находящийся во всероссийском розыске бывший президент правления банка "Чага" Эдуард Гвидонов. Задержанный уже доставлен в Москву.

А на правой заметке, точнее, сводке о преступности за неделю в Московской области красным фломастером были подчеркнуты две строчки. В них сухо сообщалось о нападении с целью ограбления на дачу. Событие попало в сводку благодаря убитому охраннику. О связанном ими седом ничего не говорилось. И спрашивать об этом Барташевского не хотелось. Он, конечно же, знал, развязался ли язык у деда, но Жоре Прокудину был неприятен уже сам факт разговора.

Фотоальбом выглядел рентгеном, просветившим его насквозь, до последней косточки. Казалось, что на следующих страничках будет уже не прошлое, а будущее. Барташевский ощущался колдуном-предсказателем, перед которым нет никаких преград. В душе стало черным-черно. Ее будто бы измазали краской с газетных заметок.

- Нашли ваши сокровища? - бесстрастно спросил Барташевский.

- Какие со...

- Банка "Чага", - прервал он его. - Сколько там было на кону? Два миллиарда долларов?

- Все-таки Топор раскололся, - понял Жора Прокудин.

- Раньше бы он раскалывался!.. В не в машине перед тем, как идти к Дегтярю... Не наворочали бы столько глупостей!

- Босс, но я серьезно верил, что подниму это дело...

- И ты не знал, что "Чага" играла с билетами "МММ"? Играла по-крупному?

Как кровь из ранки, с болью выдавил Жора Прокудин:

- Откуда?

- А все потому, что ты не при деле!.. Тусуешься сам по себе. Ну, ладно. В Штатах я тебе найду достойное занятие. Тебе что по душе: финансы или маркетинг?

Перевернув еще одну страничку, Жора Прокудин с наслаждением обнаружил чистые листы. Ну вот совершенно чистые листы.

Будущего еще не было. И от сердца отлегло.

Глава шестьдесят седьмая

АМЕРИКА СЛЕЗАМ НЕ ВЕРИТ

У таможенной стойки нью-йоркского аэропорта имени Кеннеди к негру в белоснежной рубашечке со смешными погончиками и при фуражке порывисто подошли еще два негра. На обеих мешком сиделатак хорошо знакомая российскому зрителю по фильмам "Полицейская академия"-один, два, три и так далее синяя форма американского стража закона и порядка.

- Копам улыбайтесь, - со знанием дела пояснил Барташевский и подал пример, выставив на всеобщее обозрение тридцать два своих белоснежных зуба.

Ни Жора Прокудин, ни Жанетка его примеру не последовали. В голове у Жоры все еще переворачивались льдистые странички фотоальбомчика, а Жанетке чудилось, что сон продолжается, и когда они на самом деле прилетят в Нью-Йорк, их встретят не негры, а белые.

Полицейские не ответили улыбкой на улыбку. Пристально изучив голливудские зубы русского гостя, они с холодными масками на лицах приблизились к стойке и на рыкающем американо-английском спросили:

- Вы - мистер Барташевский из России?

- Да. Это я, - на мягком английском ответил бывший коммерческий директор и почувствовал свое явное превосходство не только над Жориком и Жанеткой, но и над картавыми полицейскими.

- Это ваш багаж, мистер Барташевский? - голосом робота спросил негр, который потолще. Первый вопрос тоже задавал, кажется, он.

- Да. Вы правы. Два чемодана и спортивная сумка.

Сумка, произнесенная им как "бэг-г", лежала поверх чемоданов. Ее черные бока лопались от натуги и делали ее похожей на голову негра, раздувшего щеки. Во всяком случае, Жора Прокудин по телеку видел такую дынеобразную голову у одного из негров, играющих в баскетбол.

- Мы хотели бы в вашем присутствии осмотреть ваши вещи, - нехотя произнес все тот же полицейский.

Второй упрямо жевал то ли жвачку, то ли собственные губы. Он выглядел человеком, который меньше всего в жизни любит досматривать чужие вещи.

- Досмотреть? - заволновался Барташевский.

Ничего недозволенно для ввоза в блаженную Америку у него не было. Это он помнил точно. Но он только сейчас заметил, что оба негра - лысые, а, точнее, налысо обриты, и ощутил к ним легкую ненависть. Во всяком случае, безразличия, испытанного в самом начале их знакомства уже не было.

- У вас есть санкция на обыск? - поинтересовался он.

- Досмотр в нашем присутствии сделает представитель таможни, переложил отвественность на чужие плечи толстый полицейский.

- Ну хорошо... Смотрите, раз положено, - сдался Барташевский.

Вместо таможенника к сумке подошел жвачный полицейский. Он легко сорвал ее с горы чемоданов, прожужжал замком-молнией и ловким движением, словно фокусник, выхватил из нутра пакетик с белым порошком. На глаз он весил не больше пятидесяти граммов.

"Босс совсем шизанулся, - вяло подумал Жора Прокудин. - Зачем

он повез в Штаты зубной порошок?"

Полицейские обменялись торжествующими взглядами. Худенький таможенник стоял с безразличным лицом. К нему от соседней стойки подошла девица в такой же форме со смешными погончиками на плечах. Слов произнесено не было. И от этого у Жора Прокудина похолодело внутри. Он понял, что это за порошок.

- Йе-эс! - громче обычного сказал толстяк.

- Йе-е-а! - по-спортивному громко ответил ему жвачный коллега.

Это было единственное слово, которое услышал от него Жора Прокудин. Вполне возможно, что он не услышал бы и второго, останься рядом с негром еще на сутки. У жвачного полицейского был чуть кривоватый нос, и он напоминал Топора именно этим носом. Хотя, возможно, не только носом, но и губищами. Но не настоящего Топора, а с фоторобота приморской милиции.