Вперед в прошлое 14

Глава 4 Миллионеры

Некоторое время мы — Лика, Боря и я — вертелись, как белки в колесе, сдерживая натиск покупателей, одержимых идеей попробовать сладкого. Все столики внутри павильона были заняты, на улице — тоже. Наш магазинчик был точкой притяжения и центром раздачи хорошего настроения. «Дофамина», — подсказала память взрослого.

Как и боялась Вероника, в четыре вечера у нас осталась только половина ассортимента, и то по одной-две позиции, пришлось разрезать на кусочки второй торт.

Через полчаса наступило затишье. В зале было три посетителя, но это ничто в сравнении с дневным ажиотажем. Я решил остаться тут, пока не приедет Вероника, ведь в шесть вечера рынок закрывается, торговцы начнут разъезжаться, плюс домой потянутся несчастные, работающие по субботам. Кому, как не им, подслащивать горечь этой несправедливости.

Запыхавшаяся Вероника появилась на пороге в пять с небольшим. Она привезла корзиночки, желейки, которые еще утром поставила в холодильник, картошки и трубочки со сгущенкой. Я немного побыл с Лялиными, пообещал забежать вечером перед закрытием и рванул в клинику к Гайде, куда должна была заглянуть мама. С собой я взял два монблана и две картошки, расположив их на картонке с загнутыми краями.

Пока бежал в клинику, пытался прикинуть, сколько мы сегодня заработали. Продано явно больше четырехсот пирожных. Кофе и чая тысяч на восемьдесят. «Грязными» должно получиться пол-ляма, «чистыми» тысяч четыреста, и ведь еще не вечер! Вечером будем делить заработанное, праздновать триумф, и я внесу деловое предложение, без которого кондитерская не сможет существовать. Вопрос, пойдет ли на это Вероника, впустит ли чужих людей на уютную почти домашнюю территорию.

Впустит, никуда не денется. Тем более люди это проверенные.

Клиника находилась в десяти минутах ходьбы от рынка. Когда я прибыл на место, в окнах цокольного этажа пятиэтажки горел свет. Окна еще не занавесили, поскольку батареи только-только покрасили, как и металлические решетки на окнах.

Входная дверь в торце была распахнута, как и все окна. Я вошел внутрь, морщась от концентрированного запаха свежей краски.

Ага, стены побелены, до середины выкрашены в светло-голубой. Люминесцентные лампы светятся, на полу — свежий линолеум. Двери все покрашены, пронумерованы, размещены крепежи для табличек. На туалете — переведенные через трафарет красные буквы WC. По нынешним временам более чем прилично.

На белой стойке, которая раньше явно стояла в баре — белый же дисковый телефон и стопка журналов. Рядом с ними я поставил пирожные. Подумал и зашел за стойку, спрятал угощение в ящик — чего доброго, бездомный кот какой залезет и сожрет.

За стойкой будет находиться мама, отвечать на звонки, вести учет посетителей, записывать больных на определенное время.

Из процедурного кабинета, маркированного изображением шприца, доносились голоса — и мужские, и женские. Я постучал, и голоса стихли. Дверь распахнулась, выглянула мама.

— Заходи быстрее, чтобы вонь внутрь не тянуло. В кабинетах мы покрасили вчера, краска хорошая, уже все выветрилось.

Тут стоял холодильник, стеклянный шкаф, шкаф железный, белый стол с белым стулом и две кушетки, отгороженные одна от другой самодельной ширмой из белой клеенки, натянутой между двумя штативами капельниц, используемых не по назначению.

Гайде смотрела, как стоящий на стремянке Понч крепит… Я глазам своим не поверил. Понч крепил жалюзи, а Зяма его страховал. Только подойдя ближе, я понял, что они бумажные, из ватмана. Но смотрятся прям хорошо! И мелкий тюль, похожий на белую противомоскитную сетку из будущего, тоже очень в тему!

— Это шикарно! — оценил я, окинул взглядом пустые стены и понял, что в ближайшее время у Бори будет много работы.

Гайде обернулась и грустно мне кивнула. Что это у нее с настроением?

Мама, наоборот, была довольна и воодушевлена, схватила меня под руку и вывела в коридор.

— Давай я тебе покажу, что у нас!

Она открыла дверь в туалет. Тут пришлось заменить корявую плитку на новую белую, трубы — покрасить, кран отчистить до блеска, как и унитаз с раковиной.

— Как новые, — удивился я. — Это ж сколько тереть надо было?

— Пару раз залила соляной кислотой, вся ржавчина, все рыжие потеки исчезли. Налет прям пластом отвалился! Волшебная штука, Гайде научила. Я дома унитаз почистила — ты его не узнаешь! Как Мойдодыр погулял.

— Круто, чисто. Совершенно не стыдно перед посетителями.

— Не то слово! Аж гордость берет, — поддержала меня мама. — Сами ведь все сделали, а как шикарно получилось… Слушай!

Я аж встрепенулся от этого ее «слушай».

— А может, в квартире ремонт сделать? А то так там… серенько. В ванной так вообще ужас и плесень по углам.

— Отличная идея! — поддержал ее я. — Осталось только, чтобы Василий согласился, рабочие у меня есть. Видишь, какие орлы.

Мама прошептала:

— Только заморенные какие-то твои орлы. Наверное, болели в детстве.

— Это ж не все, у меня… у деда на стройке трудится целая бригада из шести человек.

Мама переключилась на свои мысли, задумалась. А я вдруг понял, что она не интересовалась ни моим автосервисом, ни домом, строительством которого я руководил, ни московской торговлей. Маму волновали исключительно те события моей жизни, где был ее личный интерес. Вот сейчас другой бы спросил, на каком этапе стройка… Или мужчина спросил бы, а для женщин отсутствие интереса к таким делам — это нормально?

— Идем, кабинет врача покажу, где будет заседать Гайде.

Тут было примерно так же, как в процедурном: белые стены, линолеум, тюль-сетка и бумажные жалюзи, кушетка, шкаф, только имелся столик на колесиках для манипуляций, электрокардиограф и велотренажер — Гайде все-таки кардиолог, решила проводить исследования, какие не делают в поликлинике. Я вспомнил гинеколога Юлю, которая помогла Наташке. Обещал ей место в частной клинике, нужно будет напомнить о себе, а то подумает — балабол малолетний.

— Вот еще один кабинет, — сказала мама. — Две комнаты пока закрыты, работы там не проводились, Гайде решила посмотреть, как пойдет. Если нормально, и их в порядок приведем, будет там гинекологический кабинет, а пока так. Пока только десять человек позвонило, двое записалось на завтра.

— Хорошо, — кивнул я.

— Что ж хорошего, — не разделяла моего оптимизма мама. — Денег вбухано вон сколько, сотня тысяч так точно, а записались двое. — Она перешла на шепот: — Гайде, вон, тренажер свой привезла, рассчитывает на заработок. Обидно будет, если…

— Нет, — мотнул головой я. — Не обидно. Поначалу дохода будет немного.

— А зарплата нам? — округлила глаза мама.

— Зарплата будет. Причем она будет индексироваться.

— Чего? — прищурилась мама.

— Увеличиваться к привязке к доллару. Откуда деньги… Просто поверь, они есть.

— Ох, Пашка, — покачала головой она и смолкла, потому что из процедурного вышли парни и Гайде.

Я рассчитался с алтанбаевцами и сказал:

— Мы с партнерами сегодня открыли кондитерскую. Давайте съедим по пирожному, отметим успешное начало.

Я выставил на стойку пирожные:

— Парни, берите картошку и корзиночку, поделитесь.

— Надо будет кипятильник из дома принести, — задумчиво проговорила Гайде и обратилась ко мне: — Ольга все показала тебе?

Я кивнул. Мама сказала:

— Приеду сюда завтра, поотвечаю на звонки — вдруг они будут? Зарплату не надо! Это энтузиазм!

Зяма первым взгрызся в монблан, измазал нос кремом и закатил глаза от удовольствия. Отдал начатое пирожное Пончу, и тот проглотил его в три укуса, облизнулся, жадно посмотрел на приятеля, который растягивал удовольствие, как и мама с Гайде. Тоже захотелось сладкого, а то целый день с пирожными, а съел только одну конфету.

— Фантастически вкусно, — оценила мама.

— Только ты не ругайся, — решил не темнить я. — Печет их Вероника Лялина, мать…

Мама махнула рукой.

— Ой, да и пусть себе печет. Вкусно же ведь! Главное, чтобы тебе от этого польза была, а она, как вижу, есть. Сколько в день получается?

Если назову сумму, ее удар хватит. Пусть остается в неведении.

— Аренду покрывает и еще остается, — ответил я уклончиво.

Парни убежали, остались мы втроем. Я сказал:

— Мне очень нравится то, что я вижу. Но сразу говорю: сначала клиентов будет мало.

— Да лишь бы вообще появились! — вздохнула мама. — Участковые медсестры ходят по домам бесплатно. Процедурный в поликлинике работает бесплатно. Какой резон людям делать то же самое за деньги?

— Ой, да когда что бесплатно было, — не согласилась с ней Гайде. — Инъекции на дому назначают только плохо ходящим старикам. Если взять этот район, поликлиника далеко. Процедурный там работает ограниченное время, исключая выходные и праздники, и все равно люди платят медсестре за особое отношение. И все равно получается поток, хамство и наплевательство. Мы будем относиться по-человечески. Не получится показать людям, как бывает — значит, не получится. Мне интересно проверить свою правоту опытным путем. Что касается кардиологов, их вообще единицы в городе.

— Твоего уровня — так вообще никого, — поддакнула мама. — Как и многих узких специалистов. Эндокринологов мало, невропатологов.

Хотелось сказать, что у меня есть на примете хорошая врач-гинеколог, но я вовремя прикусил язык — а то пришлось объяснять бы, откуда у парня такие знакомства.

— Уверен, все будет хорошо, — сказал я напоследок и снова побежал на рынок — жутко интересно было над златом почахнуть и вынести кадровый вопрос на повестку дня.

Время работы магазина мы пока утвердили с одиннадцати до целесообразного времени, и в семь Вероника и Лика были на месте. Посетители тоже имелись в количестве трех человек.

Один табурет Вероника забрала и уселась на него — набегалась за день, устала. Лика тоже зевала. Неделю работают, а уже загнали себя.

Когда я шагнул за прилавок, Лика стянула чепец и взмолилась:

— Па-аш, постой вместо меня на раздаче, а то упаду. Кстати, к тебе какой-то Павел приходил с девушкой. Еле нашла то, что ты им оставил.

Значит, валютчик все-таки пришел. Можно сказать, что это свой человек.

— Назрел серьезный разговор, — прошептал я, принес еще табурет сводной сестре, поставил его возле Вероники.

— Есть соображения, как вы будете справляться вдвоем?

— Рано нам открывать магазин, — отрезала Вероника. — Ни мысли, как теперь справляться. Не справимся, сто процентов, а столько уже вложено сил и денег! Аня помогать не может, у нее младенец, Лике надо учиться — не бросать же школу!

Лика молча пожала плечами и еще раз зевнула. Я заварил себе кофе и перед важным разговором сделал то, что давно хотел: медленно и с чувством приговорил цитрусовое пирожное, следом — монблан. Если бы не покупательница, опустошил бы витрину, а так невольно остановился и повернулся к Лялиным.

— У меня есть решение.

Лика сразу повеселела:

— Ха, вот не сомневалась ни разу. Излагай!

— Нужен продавец, потому что Вероника должна заниматься тем, что у нее получается лучше всего, это раз.

Вероника напряглась, прищурилась — мое предложение ей не понравилось, но я не позволил возразить.

— И нанять водителя.

— Да мы разоримся! — всплеснула руками она и виновато заозиралась — сообразила, что слишком повысила голос, и посетители услышали.

— Ладно, допустим, продавец лишний… — начал я издалека.

— Воровать будет, обсчитывать…

Я помотал головой.

— Не будет. Допустим, и водитель лишний. Вопрос: при таком товарообороте кто будет возить пирожные и как? Как мы видим, того, что вы привезли утром вдвоем, не хватило.

— Две ходки, — предложила Лика. — Вернувшись из школы, я довезу недостающее, встану вместо бабушки и отпущу ее.

— И с немалой суммой поедешь домой? — прошептал я. — На автобусе?

— Аня подстрахует, — без особой уверенности заявила Вероника.

— Допустим. Главный вопрос: когда вы будете заниматься готовкой? Ночью? И как долго вы так протянете?

Вероника уперлась:

— Сказала же: рано нам расширяться, когда ничего не отлажено.

— Я предлагаю отладить уже сейчас. Водитель у меня есть, он возит бабушку на вокзал с товаром, который она передает в Москву. В девять часов утра он может с вокзала заезжать в Николаевку, вам доставлять молоко, масло и все прочее, везти на рынок пирожные, причем столько, сколько нужно, а в восемь вечера вас забирать. Так вы решаете кучу проблем одним махом, в том числе не рискуете быть ограбленными.

— Сколько же он потребует денег? — спросила Вероника одними губами.

— Думаю, две тысячи за поездку его устроят. Это пожилой порядочный мужчина, который ухаживает за больной женой и привязан к ней, но на несколько часов вполне может отлучиться. Для сравнения: две тысячи — это два пирожных. Неужели экономия времени и сил, а также безопасность не стоят того?

Вероника молчала, наверное, минуту — не потому, что не соглашалась со мной, она просто из тех людей, что болезненно переносят свою неправоту.

— Ну, если ты за него ручаешься… — наконец сказала Вероника.

— Ручаюсь. Приступить может уже завтра.

И бабушка, и внучка широко распахнули глаза. Пока они паниковали и боролись с ветряными мельницами, я намолол вагон муки.

— Продавца зовут Лидия. Это беженка из Таджикистана, работает в детском садике, усыновила троих детей. Я взял над ними шефство. Думаю, ей будет интересно получать нормальную зарплату. Предлагаю платить ей четыре тысячи за смену с десяти до восьми.

— А дети? Кто за ними будет смотреть? — поинтересовалась Вероника.

— Дети самостоятельные, они на улице жили, бомжевали. Ну а сколько у нее будет выходных, это вам решать.

— Суббота и воскресенье, когда я дома, — сказала Лика.

— Иногда, может, будет у нее неполный день, — предложила Вероника.

— Не жадничайте…

Вероника озвучила причину своей боли:

— Восемь тысяч в день! Водитель, продавец, да плюс директору рынка…

— Учитывая возможные расходы в виде штрафов санэпидемстанции получится двенадцать тысяч примерно, — уточнил я. — В день.

Вероника, которая еще не привыкла к таким цифрам, закатила глаза.

— Триста шестьдесят тысяч в месяц! — Она схватилась за голову, Лика повторила ее жест и рот открыла.

— Иначе не получится. Давайте закроем павильон и все хорошенько посчитаем, взвесим «за» и «против».

Мы еле дотерпели до закрытия. Лика побежала за водой, чтобы она отстоялась до завтра, я закрыл ставни и встал в проходе, дожидаясь ее. Вернулась она быстро с пустыми банками.

— Нет никого, ворота закрыты. Давай, задраивай люк и будем считать прибыль.

Я закрыл дверь. Лика с калькулятором и тетрадкой уселась в зале для посетителей. Вероника выгребла деньги из ящичка, который играл роль кассы, достала их из многочисленных сумок, и ее руки запорхали, раскладывая купюры по номиналу.

Через пятнадцать минут она прошептала, будто кто-то мог ее услышать:

— Шестьсот восемьдесят три тысячи пятьсот. Господи! — И перекрестилась. — Но это с учетом вложенного. Сейчас скажу, сколько мы заработали. Лика, сколько у нас каких пирожных ушло?

Лика ответила, Вероника высчитала по своей формуле расходы и прибыль и объявила:

— Девяносто восемь в товаре. Двенадцать закладываем в расходы. Пятьсот семьдесят пять общая сумма. Двести восемьдесят семь каждому. Ликуша, ты представляешь себе это⁈

Девушка мотнула головой.

— Пока нет.

Я продолжил развивать мысль:

— Допустим, сегодня так много из-за ажиотажа и ежедневно будет, скажем, двести тысяч на каждого. А теперь умножьте на тридцать дней. Сколько выйдет? Шесть! Миллионов! И что в сравнении с этой суммой сто восемьдесят тысяч, которые каждый вложит в развитие бизнеса?

— Н-да-а-а… — протянула Вероника.

— А теперь представьте, что так и торговали бы за столиком. Тридцать тысяч на три — девятьсот. Но скорее не на три, а на два за вычетом дождливых дней. И ответьте на вопрос, стоит расширяться или нет.

— Вопрос снят, — припечатала Вероника. — Когда кто придет? Водитель, продавец…

— И водитель завтра, Лидия — скорее всего завтра после обеда. Правда, они пока не в курсе, но уверен, что согласятся. Лидия пусть пока постажируется, объясните ей, что к чему. И придется выдавать накладную с количеством товара и ценой. Но, думаю, Вероника разбирается в этом лучше меня.

— Обалдеть, мы — миллионеры, — задумчиво бормотала Лика, складывая оставшиеся пирожные в герметичную витрину. — Мы, бабушка! Почти новые русские. Веришь?

— Пока нет.

Скоро надо будет для таких дел покупать холодильник и приплачивать рыночному сторожу за охрану магазина.

— А теперь, миллионеры, давайте все вместе пойдем на автобус. Я поеду с вами, а дальше — вы сами.

Подумав немного, Лика молча сложила мне в коробку три «Монблана» и оставшийся кусок торта.

— Вот, Борю угостишь с Наташей.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Домой я шел осторожно, избегая скоплений людей и подворотен. Пулей взлетел на пятый этаж, открыл дверь ключом и собрался позвать брата, но свет везде был выключен.

Странно, куда он делся? И Наташка еще не пришла, хотя обычно она с репетиции возвращается до девяти, а сейчас начало десятого.

Я сунулся на кухню. В холодильнике были только творог и молоко. А так хотелось мяса! В морозилке тоже ничего. Странно.

Я осмотрел нашу кухню. За месяц, пока мы тут, я привык к убожеству, и оно не резало глаз. Но после клиники, сияющей чистотой, убожество временного жилья виделось особенно четко: и облезлый стол, и плита, и деревяха, заменяющая стол разделочный, и колченогие табуреты со сбитыми, будто бы обгрызенными краями и ножками, обмотанными изолентой.

Единственное, что было красивого — старинный телефон.

Сколько нам тут жить? Точно до ноября. Стоит ли заморачиваться с ремонтом? Я посмотрел на пожелтевший потолок.

Мы с Борей спали в большой комнате, проходной, а маленькая, которая возле кухни, пустовала, мы мечтали сделать там кабинет, но все руки не доходили раздобыть письменный стол, и там царил Борин творческий беспорядок: везде листы, краски, наброски, рисунки. Ну и в конце этой комнаты — склад.

И все-таки куда делся Боря? Может, мама их с Наташкой заманила хвастаться белым унитазом?

Я набрал номер своей бывшей. Бывшей квартиры. Ответил Боря:

— Да!

— А, понятно, вы там, когда назад…

— Не знаю. На маму напали бандиты! Я у нее. У нее голова болит и…

Донесся голос отчима, в трубке затрещало, и Алексеич злобно поинтересовался:

— Наташка с тобой?

— Нет, — растерянно ответил я, не понимая, при чем тут она.

— Вот сучка, — прорычал отчим. — Наворотила дел — и спряталась, а нам расхлебывать!