Всё, во что мы верим

9

Уходить… Значит, бросать дом и двор. И все, что нажито.

Ника не собиралась уходить. Она в любом случае оставалась. Вершина позвонил и сказал, что на машину Левиной дрон сбросил гранату.

Машина сгорела, глава не пострадала, к счастью.

Ника чуть напряглась. Поехала на велосипеде по деревне. С удивлением обнаружила, что соседи уехали.

Машин их не было во дворах, но дворы были заперты на палку.

Вышел пьяный Носов.

– А шо вси тикают? – спросил он Нику.

– Хохлы идут.

– Да и… Хохлы… Якый флаг-то доставать? Жовто-блакитный?

– Пока можно никакой. Если наемники зайдут… То им все равно, какой флаг. У них свои есть.

Ника встретила двух бабок на Набережной и одного деда. Бабки, сестры, одна инвалидка, сидели и грелись на солнце.

– Вас есть кому забрать?

– А мы не поидемо.

Ника поехала дальше, к интернату.

Забежала к Кошкодёровой.

Бабуля молилась, сидя перед большой иконой Бориса и Глеба. И правда, сегодня, шестого августа, был праздник первых святых.

– Бабушка, ты едешь?

– Куды?

– Спасаться! Хохлы идут.

– Да ну! Виткилля тут хохлы?

Ника спросила про Ёшу:

– А этот дурилка Ёшка где?

– А вин вчера поехал.

Нике стало даже не по себе.

– Что сказал?

– Да выглянул из фиртки, я спросила: ждешь кого? Говорит… жду. Я спрашиваю: в город? Ага. По работе? И по работе! И уехал. Машина за ним приехала.

– А вас почему не взял?

– Так Анька сказала мне, что это панику разводят.

Я и сижу! Ей-то из Москвы видней!

– Анька вас должна забрать!

– Вона робит!

Ника возмутилась, что Анька говорит ерунду, а бабка верит.

Манюшкина родня тоже не двигалась с места.

Ника сразу же набрала Никите. Он был недоступен.

Она доехала до интерната. Там все было спокойно.

– Люди выезжают… А вы что же?

– Нам глава сказала сидеть и работать, – вздохнул охранник.

– Как это? Все уже побежали.

– Ну… У нас тут так просто не выехать, лежачих вона сколько!

Ника помчалась в Апасово.

Рубакин и Голый опять щирились. Сама мысль куда-то ехать была для них смешна.

Ника почувствовала себя дурочкой, создающей ненужную суету.

Вершина тоже был спокоен, он, повязавши голову драной рубахой, очищал ход в библиотеке.

Ника согрела чайник, сходила в магазин за баранками. И в магазине было спокойно. Тучная продавщица с олимпийским спокойствием щупала булки…

– Цые с капустой, они помягше.

Ника взяла булок, даже не представляя, что это последние в ее жизни райцентровские булки. Больше их не будет никогда-никогда.

Вершина за чаем болтал о всякой ерунде, а Ника сидела как на иголках.

Она отправилась домой и встретила зеленые автобусы. Вывозили интернат. И вот только тогда Ника испугалась. На обратном пути она зашла к Зайцу. Его жена в выходные только проводила внучку в Москву.

– Кошек и собак потравили… в интернате, – сказала Зайчиха.

Ника удивленно смотрела на нее.

– Как, зачем?

– Так не везти же их с собой!

– Значит, это надолго…

Среди Надеждино несколько лет назад одна странная дама построила огромный дом и окружила его высоким забором.

Постепенно за этим забором собралась настоящая псарня, около ста собак. Они бешено лаяли днями и ночами напролет, но с дамой ничего нельзя было сделать. Она была чьей-то родственницей. Собак она подбирала со всего района и любила похвастаться, что ее песики живут лучше дурачков в интернате. Это действительно было так. Еще дама отпускала собак погулять, и они звонкой, но, к счастью, сытой стаей бегали по селу и по хутору.

Ника очень их боялась, но стрелять в собак было нельзя, и она передвигалась в основном на машине. А вот местные боялись больше.

Теперь, судя по заливистому лаю, собаки находились во дворе.

– А этих не вывезла хозяйка?

– Нет пока. Наверное, и не будет… – вздохнула Зайчиха.

– Вам бы уехать…

– Нет. Мы только дом достроили! И козы…

Ладно, думала Ника, собаки – это лакмус. Если они замолчат – значит, всем и вправду хана.

Люди с машинами уехали на машинах, а с улицы тоже уехали внезапно быстро все, кроме алкашей и нее.

Ника полезла в погреб с металлическим чемоданчиком и связью. Закопала все в картошку. Документы и бумаги аккуратно собрала, все связала, сунула в пакет и отнесла в огород под ореховое дерево. Сверху поставила старые Олежкины детские качели.

Оставила себе телефоны. Гайка была взволнована… Ника обняла ее.

– В случае чего ты уж меня не бросай.

Снова вызвала Никиту. Он был опять не абонент.

Ника даже обиделась, почему он предупредил Ёшу, а ее нет.

Почему Ёша не взял бабулю? Не спас ее?

Позвонил крестник Артем и сказал, что в город отъехали автобусы, и стало жутко.

Ника набрала Вершине.

– А что как на заставе, в Судже?

– Все вроде спокойно. Но издаля шумят. Замолаживается што-то…

Еще только три дня назад много людей оставались в селе.

Дети носились по пляжу, солнце пекло, и лениво потягивались аисты на водонапорке.

Никто не думал, как хрупок этот мир.

Рано утром Ника вскочила от сообщения. Звонил Вершина.

– Хохлы в Судже.

Ника хотела спросить, как там Олег, но не могла произнести ни слова. Ни единого слова не лепилось во рту.

– Олег и Надя… – начал Вершина, и Ника уронила трубку.

Нике позвонил Никита.

– Не волнуйся, – сказал он. – Это просто ДРГ зашли. И скоро выйдут.

– А где ты?! Ты где?!

– Я далеко, – ответил Никита и отключился.

Кума, красивая женщина с волнистыми стрижеными в каре волосами и огромным запасом нецензурных выражений, вытягивала из хаты мать и отца.

Сложно было уговорить их срочно грузиться и бежать.

Остались животные, им отперли двери сарая, но собаку с цепки не сняли.

– Пересидим в райцентре и вернемся! Кто-нибудь покормит твоих утаков!

– А помидоры! – блистая металлическими зубами, кричала тетя Наташа, мать кумы.

– Да хрен с вашими помидорами!

С таким же трудом кума смоталась в Ветрено, забрала свекровь.

Артем ехал позади на второй машине и только удивлялся решимости матери.

Наконец, с узлами, с необходимыми вещами они отбыли в райцентр.

Горели поля, и гарь, страшная, несвоевременная гарь, не та, что подметает стерню после уборочной, а гарь поднявшихся в самый сок зерновых, тянулась со всех сторон и заглатывала последний воздух.

Кума, Артем и Ника с Вершиной вывезли тех, кого смогли уговорить.

Заехав в Ветрено, село, где родилась Никина бабуля, Ника не нашла времени доехать до конца самой дальней улицы, где стоял их старенький дом, забитый, и забрать старуху-соседку Нину Крикунову.

Ника понимала, что еще немного – и на них плюнут с дронов.

Один гнался за ними от самого Ветрена.

Кума с родней поехала в райцентр, но там начался обстрел, и пришлось, не зайдя домой, остановиться в посадке.

Ника и Вершина довезли бабок до райцентра, и вернулись в Надеждино. Вершина остался в библиотеке, Ника поехала домой.

– Завтра я приеду. Сразу утром, – пообещал Вершина.

Ника около кладбища набрала Никиту. Тот мгновенно ответил.

– Не звони мне, пожалуйста, я дома!

Ника задохнулась гневом.

– Что в Судже?

– Наши идут к Судже. Все хорошо! Хорошо, я сказал. Укрепляют оборону!

– Откуда ты знаешь? Откуда?

– Мне позвонили и сказали не наводить панику. Успокойся!

Ника швырнула телефон на сиденье. Она прекрасно знала, как обстоит передача данных в определенных ведомствах. Поэтому решила ехать одна в Свердликово.

Увы, дорога была перекрыта. На обочине догорал еще один американский «Хамви». И перед ним пылал хохляцкий разрисованный волчьими крюками танк.

Ника выскочила из машины. К ней подбежал знакомый офицер в разгрузке.

– Вероника Алексеевна! Там бои, бои! Нельзя!

– Я пешком можно?

– Да вы что!

– А это что?!

– Это… это танк… Танк!

– Я вижу, что танк! Откуда он, почему?! Что там горит? Поля горят!

Офицер, у которого видны были из-за балаклавы только глаза, взял ее за плечо:

– Нашествие. Уезжайте… Уезжайте сами и всем скажите, чтоб уезжали…

– Что? – переспросила Ника. – А что с Суджей?

– Суджу… жгут.

– А с заставой что?!

– Там наши. Пока держатся… говорят.

Ника доковыляла до машины.

Подъехал Вершина на военном «уазике», видимо, ему кто-то сказал, что Ника рванула на Суджу.

– Зачем… зачем он его сюда… привез…

Дальше Вершина уже в библиотеке накормил ее таблетками.

Ника пришла в себя только вечером.

Над улицами Апасова стоял угарный пласт дымовухи. Со стороны Суджи раздавался глухой нескончаемый гул, ближе – речитатив минометов. Стало уже без слов понятно, что скоро тут будет пекло.

– Уйдем? – спросил Вершина в темноте, склонившись к Нике и обнимая ее одной рукой.

– Нет. Отвези меня… Отвези домой. А сам… Есть у тебя все? Только живым не сдавайся, знаю я тебя…

Вершина схватил обе Никины руки и приложился к ним горячим лицом. В глазах его смешалось много такого, о чем нельзя сказать.

Они доехали до дубравы и забурили «Делику» в самую гущу.

Нику Вершина довез на своем «уазике» до переезда, оттуда, опасаясь дронов, она пошла пешком через лес и заброшенный садок к огороду.

По темноте Вершина загнал «уазик» на край болота, потерялся немного, выходя, ломал за собой ветки, как индеец, чтоб потом найти машину. Сердце его билось так, что, казалось, прорвет одежду. Беспокойство за Нику, которая останется в случае взятия Надеждина одна, и как там суджанцы…

Вершина решил не говорить Нике плохие новости о том, что погранзастава в Судже не продержалась и получаса.

Он снял форму и бросил ее в болотце. В рюкзаке была гражданская одежда, китайские треники из «Смешных цен», тапки и старая рубашка.

Вершина порылся в рюкзаке, достал с самого дна затертые круглые очочки, почти заплесневелую кепку и кнопочный телефон.

Теперь он был похож на вахтовика, который идет домой с электрички.

Войдя в Апасово, Вершина держался заросшей поймы речки. Пока ни техники, ни военных он не наблюдал.

Военные приехали только рано утром, и это были наши. Рубили деревья, заняли огневые позиции в покинутых домах. И поддерживали оставшихся мирных.

Райцентр был теперь в полукольце оккупантов. Единственная дорога к нему гремела взрывами.

Оставшиеся местные выезжали через лес и Надеждино, переправлялись на лодках через реку. Но многие оставались в селах, кормили соседскую скотину и собак, надеясь, что скоро все вернется вспять.