Всё, во что мы верим

4

Выйдя на дорогу, Ника дошла до магазина, где собралось несколько местных бабок и дедов, а между ними, работающий от ветродуйчика, телепался матерчатый человечек мобильного оператора.

– Что тут за ассамблея ООН? – спросила Ника заросшего бородой мужика с Набережной, одного из местных, чудом сохранившего свой дом в нереальных условиях существования между новостройками депутатов.

– Та вышку поставили. Всех вон подключают.

– Поняла… – сказала Ника и зашла в магазин купить булки из Райпищеторга.

Булки на этот раз были уже деревянные, Ника пришла поздно, и выкинули вчерашние. Окинув взглядом всех пришедших поменять оператора, она вышла быстрым шагом.

Вместо булок Ника купила мороженое и мирно отчалила домой, взглянув как бы невзначай на Никитин двор, где похлопывали сквозняком полуоткрытые ворота.

– Не пойду! – сказала Ника сама себе. – Даже не приближусь.

Не успев пройти даже половину пути, Ника увидела пылящую по дороге БМП.

Она летела быстро, и Ника, памятуя о том, что военные в череде своих развлечений очень любят обдавать пешеходный мирняк грязью из-под гусениц и колес, отошла подальше на траву. Но это ей не помогло!

Дальше все было как во сне.

Следом за машинами она увидела выезжающие из леса БТР.

– Неужели контрнаступ? – спросила себя Ника, и сразу же остановился БТР, с брони соскочила пара дюжих хлопцев и, схватив Нику вместе с несчастным мороженым в руке, которое тут же вывалилось, закинули ее в камуфлированный автобус, внезапно подкравшийся в это время из того же самого леса.

Там уже сидела бабуля Кошкодёрова, пьянющая чета Бондаренковых, аккуратно повязанная фартуком продавщица, сторож водокачки дядька Васька и сосед Носов, которому была особенно рада Ника, потому что если уж и разговаривать, то только с ним.

– Куда нас везут? – спросила Ника мордатого водителя в камуфле.

– Эвакуация!

– Что? Хохлы прорвались?

– Та шо там они прорвались! – фыркнул водитель. – Сыдить тихо, учения!

По пути таким же кортежем заехали в Апасово, засунули в автобус Голого и Рубакина, который был нетрезв, как всегда, и для создания людности добавили еще пару бабулек. Когда Ника увидела, что их несут под руки к автобусу, ей стало смешно, как эти двое пацанов смогли поднять таких упитанных старух.

– И вы тут… Вероника Алексеевна, – смешался Рубакин, поскольку его взяли из хлева и в галошах, то есть выглядел он неавантажно.

– Да, а где же мне быть?! Выйдешь купить мороженку – и вот те на!

– Цэ добре, шо нас ще не на вертолетах везут! У менэ морская болезнь! – выругался Рубакин. – Шоб их… С ихней музыкой…

Голый покорно сидел на полу автобуса в какой-то йогической асане и был в дзене имени Порфирия Иванова. Он молчал, опрядая бороду, и ловил недоуменные взгляды надеждинцев на своей плохо выстиранной в холодной воде набедренной повязке. Он только что обливался у колодца, когда его схватили.

Бабуля Кошкодёрова рассказала Нике о громкой ссоре Анжелы и Никиты.

– Ждут ребенка! – торжественно произнесла Кошкодёрова на весь автобус, и все причастные и не очень оглянулись на Нику.

– В законном браке! – успокоила слушателей Кошкодёрова, и все выдохнули.

Вечер Ника встретила в спортивном зале райцентровской школы, куда их поместили с нескольких сел района по несколько же человек, которых удалось выловить.

Им дали по одноразовой тарелке гречневой каши с тушенкой и по стакану чая, но поотбирали телефоны, у кого они были.

К ночи ближе бабки завозмущались, и их отпустили по хатам, правда, никто никого довозить не спешил. Все пошли пешком, вернее, разошлись по дорогам, надеясь на попутки.

Пошла и Ника, бросив Рубакина, который в спортзале на мате отоспался и теперь на свежую голову мог говорить часами о чем-нибудь высокохудожественном и недоступном простому смертному. Голый решил побродить по ночному райцентру, посмотреть иллюминацию и сгоревший завод.

Ника была в гневе от этого несанкционированного мероприятия.

По лесу она шла, отбиваясь от комаров, которые разъяренно себя вели, особенно у вырубки.

Похолодало, а теплая одежда была вся дома.

Внезапно Ника услышала странный звук. Это был мотоцикл. Ника отошла в тень акаций у дороги и замерла. Мало ли что это могло ехать?

Но все равно в полной темноте к ней подъехал и остановился багги.

– Вероника Алексеевна! Не прячьтесь! Я вас по прибору срисовал! – услышала Ника голос Вершины.

В темноте он сливался с лесом. Но голос его не узнать было невозможно.

– Вершина! – вскрикнула Ника. – Какого дьявола ты тут забыл? Отстал от Колумба?

– А я обкатываю баггу!

– Ну нормально… Я знала, что ты здесь, Николя… Тебя Олег видел. Он мне и сказал. Так что ты не сюрприз для меня.

– О… это жаль, что ваш сын так болтлив. Садись, Вероника Алексеевна.

И Вершина стащил с себя камуфлированную курточку и накинул на Нику. От курточки хорошо пахло. Недавно помытым и наодеколоненным мужчиной в самом расцвете сил.

Вскоре они были уже на опушке, у Никиного дома.

– Хорошая тачанка, – сказала Ника, не зная, запускать Вершину во двор или нет.

– Ха! Еще бы! – Вы, наверное… Ты… замерзла? – спросил он, пытаясь приобнять Нику.

– Ну, не очень. Но ты зря так долго прятался, – сказала Ника и деликатно отстранилась. – Мог бы позвонить, сказать, что вернулся…

– Да сегодня трижды купался у нас там… Мостки… И лилии…

– Лилии – это хорошо… – вздохнула Ника. – Но давайте сегодня без намеков, Николя!

И они затихли, слушая ночной лес рядом, но даже не касаясь друг друга. Кабаны и косули, расплодившиеся во время пандемии и за последние годы, когда отменили охоту, похрустывали и похрюкивали в зарослях. Нике было жутковато, поэтому она наконец не сильно владея нервами, вцепилась в предплечье Вершины. И тот, покрыв ее руку своей рукой, тихо сказал:

– Можно я сегодня останусь? Надо кое о чем серьезно поговорить.

– А завтра нельзя?

– Я сегодня готовился.

– Это ты организовал эвакуацию, что ли?

– Ну, я один из тех грешных человеков, которые доставили вам неудобство.

– Оригинально. Очень.

– Не более оригинально, чем ваше красноречивое молчание в ответ на мои десять тысяч писем.

Нике стало обидно от таких слов, она хотела осечь Вершину, но ей вдруг так стало не по себе, что Вершина говорит за нее, ее словами, но адресованными другому человеку.

– Идите к черту, Николя! Не злите меня, иначе я вам голову откушу!

И, отделившись от уютно-теплого Вершины, ушла во двор.

Тот жалко посмотрел ей вслед.

– Вот блин. Переиграл, – сказал Вершина себе под нос и пошел следом.

Но Ника вышла обратно.

– А ты хоть знаешь, что погранцов тут нет теперь?

Вершина кивнул.

– Ну, там «Ахмат» ездит…

– Ездит! – словно плюнула Ника. – Ездит! Нормально!

– Приказ был всех убрать отсюда.

– Да, я знаю.

Вершина замолчал, глядя на гневную Нику, которая протягивала ему курточку, а сама уже оделась в гражданскую старую кофту.

– Вершина, – сказала она отрывисто. – Мне очень плохо.

– Я испугался, что ты…

– Я… Мне очень плохо, – повторила Ника. – Идем…

Вершина дрогнул в глубине души.

– А Никита?

– Лабух. Он любит только себя! За эти годы он ничего не понял!

Ника замолчала, закусив губу от обиды. Вершина подошел в темноте, приглядываясь, почему она так расстроена. Все и так видно.

Видно невооруженным глазом. Тепловизоры, приборы…

Можно увидеть зеленое шевеление тела в лесу. Но как увидишь то, чего нет?

– Я боюсь темноты, – сказала Ника, постукивая зубами.

Вершина подхватил Нику, и она уронила голову ему на плечо.

Учения начались внезапно. Приехали военные, ОМОН, проехали три БТР по улице и налетело штук пять вертолетов. Люди в камуфле стали забегать в дома и выводить жителей, грузили в «пазики» с надписью «Дети» и увозили в райцентр – смотреть кино в клубе.

Некоторые перелякались. Подумали, что началась реальная война с хохлами – и всем хана. Один дед запер калитку на палку, закрыл дом, влез в окно и заховался за печкой, где, приняв на душу самогона, пропал на сутки. Поймали военные и родителей некоторых донбасских беженцев, которые приезжали к сыну и невестке из украинской части Донбасса, и штрафанули их на 4 тысячи.

Так как учения начались весьма внезапно, народ начал звонить в Москву: война началась! Рятуйте срочно!!!

Похватали прямо с поля уборщиков молодой картошки, запихали в «вертушку» и отвезли в соседнее село. Абашкин затянул жену и дочь на чердак, где сидел до вечера. Другие соседи не смогли попасть домой из Израиля, лишь вечером их впустили на «оккупированную территорию» с чемоданами и вещами.

Бабуль и так мало, но резвые спрятались, ибо после «евакуации» обратно из соседнего села никто никого развозить по домам не собирался.

В общем, взбаламутили всех, а к вечеру начался пожар.

Мусорка в берегу огородов стихийно разрасталась уже лет пять. И тут на носу выборы главы района. Местная власть сразу сориентировалась, поехала к главе района и спросила:

– Че, с мусоркой как быть? Надо убирать, а то приедут наблюдатели, а у вас воняет.

– Да я поняла, поняла… Подумаю, шо не як, – ответила глава.

И вечером после учений, когда народ тащился с райцентра по домам, мусорка загорелась.

– Ууу! – замычал народ. – Поглазили нас, контрнаступление-то точно началось! Надо тикать!

Все побежали по домам, а особенно быстро – те, у кого уже по огородным сухим будыльям шел с мусорки пал.

За ними мчались пожарные, другие пожарные уже забирали с речки воду.

До хат оставалось метров пятьдесят.

Навечере едва спасли улицу от пожара.

Зато мусорки больше не осталось.

Прошлогоднее событие, когда в Апасово поймали негра-наркомана с Украины с украденным ребенком в багажнике «шестерки», окончательно померкло перед этим.

Ника, лежа на старом диване рядом с Вершиной и пуская сигаретный дым в низенький потолок, под которым были привязаны сухие травы, читала местный чат с возмутительными тирадами местных жителей по поводу грубого обращения с ними военных и похихикивала.

– Размародерят… Кому нужны ваши тряпки! – возмущалась Ника.

– Замечу о себе. Как я отношусь к мародерству среди военных? Когда заходишь в населённик пожить, хозяйство хозяина сразу становится твоим хозяйством. Но отбитые бывают… Нормальный социум уже не для них.

Вершина гладил серебряную прядку на лбу Ники и улыбался как дурак.

Ника чувствовала себя счастливо, но тревожно, думая, что в любой момент приедет Никита и может прямо здесь начать какое-нибудь кровопролитие. Она бы, будь ее воля, и оставила Вершину дольше, тем более что он сходил за водой, начистил картошки и даже хотел напечь блинчиков из забытого в холодильнике молока.

Пока с Никитой все было шатко, Ника не могла подставлять Вершину. Поэтому она решила его выкурить. Откинув телефон, Ника поднялась, оделась и вышла, правда, поглядывая в сторону дороги, чтоб не пропустить Никиту, если он все-таки придет или приедет… Вершина тоже застегнул камуфло и грустно вздыхал у порожка.

– Если ты думаешь тут квартироваться, то не надо начинать, – сказала Ника, подходя к куче дров, которую военные вывалили у нее во дворе.

В одной дровине торчал колун, и со всей этой кучей Нике предстояло разделаться, что совсем ее не радовало. Но, чтобы показать свою самостоятельность перед Вершиной, она ногой стукнула по ручке колуна и лихо подобрала его с земли.

– Да нет… расположение тут у нас недалеко. В усадьбе. Да ты знаешь даже в какой.

– Знаю… Не знала, что тик-ток-войска ее так подставят. Один удар «химарями» – и нет памятника архитектуры.

– А, ты и это знаешь… Даже в каких я войсках?

– Ну, я внимательная. Нашивки читать умею.

Вершина улыбнулся, кивнув на колун.

– Я служу нормально.

– А ранение? – спросила Ника.

Она уже заметила шрам на вершининской груди.

– Фигня! Живой же!

– Мне говорили, что тебя пронесло над самыми адскими угольями.

– Было такое, – вздохнул Вершина. – Никита вот опять в командировке.

– Где? – спросила Ника как можно более спокойно, ударяя колуном в сухое дерево.

Вершина пожал плечами.

– Сюда он точно не приедет, не боись.

– Я не боюсь. Я переживаю, что Олега он живьем не увидит.

– А отчего такая спешность?

– Спешность… Ты сам знаешь. Ты же был у Олега?

Скажи, зачем он здесь?

Вершина молча подошел и взял у Ники топор.

– Олег… тут. Я бы не хотел тебе говорить, но это не Никита его сюда перевел. Хотя запрос был через него.

Нике внезапно стало не по себе. Она отошла к крылечку и села на порог.

– Спалил сарай, пали и хату…

– Олег сюда просился из-за своей невесты.

– Что?

– И Никита от меня это узнал.

– Какой, на хрен, невесты?

– Из-за Нади.

Ника обхватила голову руками. Ей казалось, что сейчас этот двор уедет куда-то от нее.

– Стоп, но я же мать! Как бы дико это ни звучало…

Вершина ударил по дровине, и она разлетелась натрое сухими брусочками.

– Она тоже медик же. Они с Луганска вместе. Ее вот зачем-то отправили сюда… И его следом.

Ника так бы и сидела молча, слышать такое ей было невозможно.

– Вот только не надо мне! Не надо мне рассказывать… Николя… Про моей бабушки кошки троюродную сестру. – И Ника, перебросив волосы на грудь принялась быстро плести тугую косичку. – Все очевидно. Олег совсем вырос, а я не сепарировала его! Не знала я его!

– А меня уже просветила своим рентгеном? – усмехнулся Вершина.

– Давно! Иди. Иди, а то тут начнется бой. Думаешь, у этих заборов нет глаз? Нас уже все приметили, как мы тут только ночью появились. И баг твой дурацкий на просеке! Народ за спичками побежал…

– Зачем?

– Свечки держать!

– А… Понял, ну. Хорошо. Я поехал. И когда мы встретимся?

– Когда? Я хочу передохнуть.

Вершина покорно опустил плечи. Он так странно смотрелся, большой, с красиво остриженной треугольничком бородкой, с добрыми печальными глазами: медведь ручной.

– Иди! – сказала Ника, давясь внезапными слезами, и побежала в хату.

Вершина глянул на часы.

– Вероника Алексеевна, пообещайте, что я разберусь с вашими дровами.

– Идите к черту! – донеслось из хаты.

Вершина еще постоял тихонько у калитки, ожидая, что Ника выйдет.

– Я вечером приду! – крикнул он. – Нам вместе работать, наверное, скоро придется… Надо обсудить это все.

Ника весь день до вечера прорыдала в подушку.

А к ночи ближе, с тяжелой головой и красными опухшими глазами, встала выпить снотворное и набралась наглости позвонить Никите на защищенный аккаунт.

Тот сразу взял. Уже было темно.

– Ну что? – не очень по-доброму ответил он.

Ника оскорбилась его тоном.

– Просто ты пропал. А я хотела спросить у тебя про Олега…

– И что?

– Никита… У тебя ворота были нараспашку, учения были…

– И это все, что ты мне хотела сказать?

– Нет… Не все… – пролепетала Ника.

– Тогда говори!

– Что говорить? – В ноги Нике кинулась внезапная слабость.

– Где этот урод? У тебя? «Ахматовец» хренов.

Ника совсем не удивилась этому вопросу.

– Я свободный человек! Ты пьяный?

– Нет, блин, как трезвышко! Что ты хочешь? Ну что? Я занят. Я не могу говорить!

Ника бросила телефон куда-то в угол и вскочила с постели, оглянувшись на нее с чувством вины. Одевалась она неспешно, крутя свои мысли и так и этак. Нет, нет… Она ведет себя не так. Ника взяла телефон и написала смс: «Я тебя не прощу!»

И действительно, отключив телефон, она легла спать, выпив для верности снотворную таблетку.

Сон накрыл ее сразу. Она даже не слышала, как пришел Вершина, тихонько открыл замок на двери и сел за ее стол играть в преферанс на телефоне, по-хитрому улыбаясь, а где-то в ночи он, уже зевая, измазал спящую без задних ног Нику зубной пастой, нарисовав на одной щеке букву Z, а на другой – V, забрал у Ники из-под подушки «макарова» и тихонько, без скрипа уехал в расположение.

Утро у Ники было бурным. Она прямо с утра услышала крики неподалеку и, вскочив, ударилась головой о полочку над кроватью.

Уснула она прямо одетая, в шортах и футболке, поэтому выскочила из дома поглядеть, отчего шум.

По улице бежали Гарик, тетя Жанна и Лариска с Носовым.

В руках у Носова, дядьки с вечно помятым лицом и вислыми усами, были вилы.

Ника окликнула последнего бегущего:

– Тетя Жанна! Что такое?

– Що?! Хохлы! – приостановившись, выдохнула запыхавшаяся Жанна.

– Диверсанты?

– Як их там! Двое чи трое…

– С оружием? – оживилась Ника.

Внезапно тетя Жанна засмеялась, показав пальцем на Нику.

– А ты что это такая раскрашенная?

Ника схватилась за лицо и почувствовала запах зубной пасты «Жемчуг».

Ника, бросив диверсантов и местных жителей, побежала во двор к умывальнику, где было присобачено на проволочку маленькое зеркальце.

Действительно, на щеках хорошо были видны жирные Z и V.

Ника нырнула в хату, к кровати, откинула подушку. «макаров» исчез.

– Вот скотина! – крикнула она и побежала умываться, чтобы нанести Вершине визит возмездия.

Пока она смывала засохшую пасту с лица, хохлов-недотеп поймали у интерната, одного напугав вилами, а второго загнав по шею в речку.

Оказалось, что не все диверсанты умеют плавать.