Всё, во что мы верим

6

Ника смотрела сквозь пальцы на то, что мирные люди продолжают вести себя так, будто ничего не происходит.

Она-то как раз понимала, что это, скорее всего, защита от зла, окружающего их плотной стеной. От всего гораздо более худшего, что могло быть.

В доме она уже не спала без заряженного оружия.

Около леса плохо ловил интернет, поэтому приходилось ходить на горку, где распластался густой малинник, поедать ягоды и отправлять отчеты о проделанной работе.

Никита скинул информацию о «фальсификационных сооружениях» и просьбу найти Бударина и деда, который уплыл в сторону райцентра. Ника ездила, искала, наводила справки.

На самом деле работы было много. Вершину оставили в Апасово, он переоделся в мирного и вернулся в библиотеку. Это было плохим знаком.

Ника часто выезжала в район, каталась по всем спорным местам, опрашивала о системах оповещения, где и у кого работает радио.

Своих односельчан и хуторских она просила запастись бензином – у кого есть генераторы, батарейками – у кого есть приемники, и слушать внимательно.

Участились прилеты дронов.

Один Ника сбила из ружья с грецкого ореха, сидела там специально, долго.

Дрон упал и взорвался, повредив ноги соседской козе. Приехал из полиции Артем.

Ника постаралась договориться с ним, чтобы он не отбирал незарегистрированное ружье.

– Вообще-то страшновато тут без оружия, – сказала Ника. – Его не изымать должны, а раздавать.

Артем засмеялся от души.

– Ну, крестная, тут же у нас нет теробороны… Да и опасно народу выдавать оружие, они ж будут стрелять! Покрошат же всех.

Ника про себя знала это хорошо. Только местная привычка к долготерпению спасает всех негодяев, которые тут и живые сраму не имут.

– Под рубищем увидишь грех любой… А бархат мантий покрывает все, – любила повторять Ника, когда снова и снова ей устраивали выволочку за чрезмерное участие в жизни окружающих.

Кто-то писал ей из Москвы, что она слишком смело себя ведет. А чего она могла бояться? Семьи и рычагов давления у Ники не было. А вот самое неприятное – к Олегу одну ее не пускали. На КПП она могла ему что-то передать, посмотреть, как он повзрослел, как стали его серые глаза остры, а лицо загорело и потеряло юношескую свежесть.

Ника подрезала гортензии в палисаднике, разросшиеся до того, что их впору было бы уже вырубать.

Вершина оставил машину за поворотом дороги, где обычно парковались военные, приезжающие в лес, на заставу.

К колонке подкатил «Урал», ребята-срочники набирали воду, меняясь, и лежали в кузове на ящиках, радуясь тени и покою. Ника вынесла им райцентровских пряников и подала в кузов банку ледяного молока.

– Спасибо, теть! – радостно поблагодарил ее солдатик у колонки.

– Да не за что…

Ника с ножницами за шлейкой фартука и в широкой соломенной шляпе выглядела как обычная дачница.

– «Тетя»… Что скажете по поводу текущей ситуации? – улыбнулась она и поправила волосы, исполосованные седыми прядями.

– Если что – мы предупредим… – сказал солдатик у колонки. – Но пока, говорят, в Судже там немного шумнее стало.

– Немного или много?

Парень неопределенно помахал рукой, из чего Ника предположила, что им много болтать нельзя.

Вернувшись к цветам, Ника не сразу заметила Вершину, облокотившегося на штакетник. Он был в гражданском.

– Вечер в хату, мадам!

Ника вздрогнула.

– О… Николя… Все-таки ты приехал?

– Сказали, что ты слишком ценный кадр, чтобы тебя можно было тут оставить.

– А что, ожидаем?

– Судя по тому, что глава района начала потихоньку вывозить свое добрецо, что-то ждем, да.

– Я так и знала почему-то. И, наверное, на стриптизятне написано «инвентаризация» и висит амбарный замок?

Вершина с веселыми глазами, которые отражали весь полдень, с теплом смотрел на Нику.

Когда она подошла ближе, он сразу же сгреб ее и прижал к себе, ощущая как что-то свое, близкое и давно желанное.

– Раздавишь.

– Хрусть! Что это у тебя, ножницы? Серп?

– Вершина, у меня волына в кармашке…

– Виноват, виноват… Забыл.

Вершина притащил из своего камуфлированного «уазика» сумку с едой и сладостями.

– Где Никита? Он не говорит. Ты тоже. Скажите хоть кто-нибудь, – попросила Ника, наливая почти кипящий чай.

Вершина потупился. То ли от того, что ждал этот вопрос, то ли от обиды.

– Он сам разве не сказал?

– Нет.

– Значит, хорошо, что не сказал.

Вершина откашлялся. После прошлогоднего ранения в грудь он еще часто кашлял. Но Ника про его ранение не спросила, хотя ей Никита об этом рассказал еще зимой.

Сейчас Вершина сидел на гнутом стуле и гладил чуть отросшие каштановые волосы от досады. И не хотел показать, что ему обидно и больно. Но не смог это утаить.

– Он на ЛБС[4]… под Херсоном сейчас.

Ника побелела, как клеенка, упала Вершине на плечо и разрыдалась. К счастью, он скоро ее успокоил.

Вершина плохо спал после ранения, снились курящиеся догорающие развалины. Живым казался смрад лесополос, где весной оттаивали и наши, и чужие, будто во время прошлой большой войны враги, убитые вместе.

В подразделении инженерной разведки личный состав таял на глазах, но Вершина радовался, что его не забросили в спокойное место.

Иногда ему казалось, что его послали сюда за смертью. И тогда он сожалел, что не успел жениться, что у него нет даже матери. Ему бы кому принести пользу. Некому оставить свои кресты и плашечки медалей, которые он все чаще видел в подсознании на бархатной подушке.

Особенно когда накрывало, снаряды взрывали грязь – и приходилось вжиматься как можно сильнее в любую доступную природную ложбинку земли или крыситься в подвалах вчерашнего мирняка.

Жестко мечтал Вершина о том, что скоро кончится эта вялотекущая, но часто очень опасная операция – и его ротируют, но всех, кто мечтал о подобном, всех почти вынесли отсюда, из застройки, кого вперед ногами, а кого просто тем, что осталось.

Оставалось же при такой «птичьей» и артиллерийской активности иногда немного.

В декабре Вершине повезло получить осколком в грудь и уехать с ЛБС «трехсотым».

Его подчиненные и сами видели, что он специально лез в самую злостную гущу из-за того, что скорее хотел покончить с печальным бытием.

А ведь было то, за что его сюда кинули. Много говорил. А никто не любил разговорчивых. Вот и работай, чтоб доказать, что стал вполне лояльным и сугубо ориентированным выполнять приказы командования.

Вершина все-таки решил выдержать и не сдохнуть раньше времени. Никита тоже уже научился с болью в сердце подавлять себя и стараться говорить на несправедливость, что это фейк.

Он несколько месяцев также находился в командировке, а несколько месяцев работал в городе. И у умного были шансы пережить быстрого.

Вспоминая и сопоставляя все, что у него произошло с Никой, Вершина никак не мог успокоиться. Ему просто не верилось, что он может быть отвергнут ею. Все карты в руки. Никита занят. Не бабами, так войной. У него семья. Но и Вершина начал терять связь с реальной жизнью к концу контракта.

Он дико устал. Вымотался морально и физически. Отдых приносили только его отъезды по сопроводиловке «двухсотых» героев. Так Вершина ездил дважды в мир – на две недели.

Но нет, если его принимал военком в каком-нибудь городишке и давал день-два отоспаться, то физически он еще успевал отдохнуть. А если не было возможности даже постирать форму и спать приходилось черт-те где, тогда Вершина очень грустил и писал Нике в телегу интеллигентные письма.

Но, увы, она отвечала только смайликами и «я работаю, отлезь» или «вернешься – поговорим».

Как ей можно было рассказать, что его, в общем-то, заткнули на ЛБС, чтоб он там сдох?

После недолгого нахождения в госпитале Вершина вернулся, но уже сюда, на Курщину.

Приехав в Суджу и разболтавшись на заставе, Вершина познакомился с медиками, заявив, что сам почти отсюда родом, и вот уже его осматривает молодой человек…

– А я из Луганского госпиталя. Но теперь меня перевели сюда, – сказал он Вершине.

– Из Луганского? – переспросил Вершина, уже слышавший эту историю от Ники. – А Олега Цуканова ты знаешь?

– Да я и есть Олег.

Вершина взглянул на собеседника.

– А ты знаешь, кто тебя перевел?

– Знаю… – махнул тонкими хирургическими пальцами Олег. – Полкан какой-то из ГШ[5]. Он сказал, что тут пока нормально… Нет угара. А у вас что?

– Эс 27.1. Гемоторакс… – сказал Вершина нехотя. – Лечили хорошо, но большая кровопотеря была.

– Приезжайте, я вас буду слушать, я хорошо слушаю…

Вершина только плечом передернул. Непонятно, зачем Никита послал своего сына сюда. Ведь должен был знать, что как раз тут очень скоро станет неспокойно. Именно тут готовят прорыв. Но он и об этом аккуратно спросил Олега.

– Мать ты уже видел?

– Видел.

– Приезжала она к тебе?

– Да… – с горьким вздохом ответил Олег. – Но я не мамкин сын!

– Я не сомневаюсь, что папкин…

– Отца у меня нет. Он нас бросил, – как бы невзначай ответил Олег.

Вершина вздохнул еще задумчивее.

Май в этом году был совершенно лучезарным, и тем страшнее складывались обстоятельства. Вершина связался с начальством и объяснил ситуацию в обход Никиты, которому было, наверное, выгодно держать Олега здесь. Вершина и Никите не забыл позвонить. И тут всплыла история с девушкой. Потому что Никита не мог сдержать своих эмоций.

– Цуканов… Вы там совсем чокнулись в вашем министерстве? У нас тут собралась целая Курская дуга, а ты сына под это все отправил.

– Ничего там не собралось. Прорыв будет под Белгородом. Да и то вряд ли.

Вершина взбеленился.

– Но ты же знаешь, что хохлы могут взять их вместе или по одному, и что будет?

– Мне проще будет их забрать оттуда, если что-то случится…

Вершина улыбнулся.

– А ты не успеешь их забрать.

– Да не гони ты уже, Николай, это тебя плющит.

И Никита бросил телефон – и задумался над кипой документов.

Именно тогда Вершина решил поехать в Суджу и рассказать Олегу кое-что еще.

Анжела не уставала выносить Никите мозг на почве ревности, и, пользуясь хорошей погодой, он даже ложился спать на балконе, постелив там солдатское одеяло и кинув под голову тактический рюкзак.

Он убедился в правоте Вершины только в июне, пнув «зуб Суровикина» ногой на другой стороне речки…

Закордонную тьму было уже видно вооруженным глазом. И Никита понимал, что тоже видит это все даже через расстояние. Но в самом начале июля командировка забросила его на Херсонское направление.