Вторая ошибка бога

Глава 1

Макс Мах

Вторая ошибка бога

"Женщина была второй ошибкой Бога"

Фридрих Ницше

Глава 1

1.1

Первое, о чем она подумала, очнувшись, это то, что ее похоронили заживо. Датчане были способны на многое, могли и закопать, если нашли раненой и беспомощной. Мало она их резала. Надо было больше, но что она могла? Конунг сказал, нет, значит, нет. «У нас мир, и хватит размахивать секирой!» Однако, ей этот мир был в тягость, прежде всего, потому что ей совершенно не хотелось выходить замуж за это ничтожество, принца Датского Амледа[1]. Впрочем, все это эмоции. Маргот знала, что такое долг, и, если для благополучия Рода потребуется лечь под этого датчанина, она ляжет, раздвинет ноги и будет думать о родине. Однако, свадьбы не случилось. Ее пророчество исполнилось, - зря ей не верил отец, - и датчане высадились у Гетеборга. Так началась эта клятая война, и Маргот хорошо помнила все ее перипетии. Как помнила и то, чем все закончилось. А закончилось все скверно. Их предали свои же родичи, не близкие, разумеется, а седьмая вода на киселе, но они находились внутри крепостных стен и однажды ночью открыли ворота врагам. Кого-то из них Маргот убила тогда прямо в замковом дворе, но им, - ей и людям ее отца, — это помочь уже не могло. Враги ворвались в замок, и дальнейшее осталось в ее памяти, как кровавый хаос. Гёты[2] дорого продали свои жизни, и датчане хорошо умылись кровью, но вот конец сражения, она отчего-то не помнила. Что тогда произошло? Чем все закончилось? Наверное, получила удар по голове и отключилась. Потеряла сознание и беспомощной попала в плен? Возможно, поскольку очнулась она в каменном гробу. Камень был везде: снизу, сверху и по бокам, и это наводило на мрачные мысли.

«Замуровали?»

Такое тоже могло случиться. У победителей в таких войнах, как эта, иногда окончательно сносит крышу.

«Могли изнасиловать… - мельком подумала Маргот, - но, наверное, на меня и смотреть-то было противно, не то, что мечтать о моем божественном теле».

Маргот неплохо представляла себе, как она должна была выглядеть после двух часов боя, а вернее, кровавой резни в коридорах и залах замка. Посеченная броня, разорванная и опаленная огнем одежда, ожоги на голове и лице, и кровь. Много своей и чужой крови, которой она была покрыта с головы до пят. Вот, собственно, эта последняя мысль и заставила ее задуматься по-настоящему. Маргот вдруг осознала, что кожа ее чиста, на теле нет ни ожогов, ни ран, да и крови на ней тоже нет.

«О! – сообразила Маргот, аккуратно ощупав себя во всех доступных ее рукам местах. – Так меня похоронили, а не замуровали. Я в саркофаге!»

В истории, насколько она знала, было несколько подобных случаев. Мертвый сон[3] потому так и называется, что похож на смерть. Человек почти не дышит. Сердце бьется редко и слабо. Температура падает. И для того, чтобы понять, что человек скорее жив, чем мертв, за ним надо наблюдать, но, что, если в тот день ни у кого на это не было ни сил, ни времени? А, может быть, и желания…

Она уперлась руками в свод своей могилы, но каменная плита оказалась для нее слишком тяжелой, и тогда настало время магии. Не задумываясь, Маргот направила свою темную силу в руки и, легко сдвинув крышку саркофага в сторону, вылезла наружу. Ну, что тут скажешь? Это, и в самом деле, была Княжеская крипта – усыпальница конунгов Гёталанда[4].

«Странно! – удивилась Маргот. – Почему они похоронили меня рядом с конунгами? Я же женщина и конунгом быть не могу!»

Сейчас, оглядевшись в крипте, - ночное зрение позволяло это сделать даже при полном отсутствии света, - Маргот поняла, что ее похоронили в саркофаге, приготовленном для ее отца Альгаута. И не просто похоронили, а уложили в гробницу в полном воинском уборе, как мужчину, а не в платье, как подобает женщине. Ей даже секиру оставили. Правда, не ту, с которой она билась на подступах к донжону, но тоже неплохую, ухватистую и увесистую, то есть, такую, какой она могла «фехтовать» в полную силу, лишь пустив в руки Черную Мглу[5].

«Похоронили, как воина… среди конунгов и с оружием в руках… Что бы это значило?»

Все было странно, и чем дольше, а значит, и подробнее, Маргот исследовала Княжескую крипту, тем больше у нее появлялось вопросов. Вдоль стен усыпальницы и в нишах, образованных полуколоннами, поддерживающими арки свода, стояли сундуки, полные золота и серебра в монете и различных изделиях, чашах и кубках, блюдах и братинах, жирандолях и других красивых и ценных вещах. Впрочем, золотая монета наполняла также три небольших «винных» бочонка, а в больших ларцах лежали семейные драгоценности, включая корону конунга и его украшенный рубинами и кроваво-красными алмазами меч. Получалось, что кто-то не только упокоил здесь саму Маргот, но и снес в усыпальницу всю сокровищницу Дёглингов.

«А заодно и оружейную…»

Мечи, секиры и копья, кинжалы и стилеты, щиты и рыцарские доспехи – все это было аккуратно сложено в задней части крипты, там, где находилось всего лишь несколько саркофагов, в которых покоились останки основателей Рода. Впрочем, для Маргот важнее оказалось другое. Поскольку главный вход в усыпальницу был, как выяснилось, полностью замурован, выбраться из нее теперь можно было только через потайной лаз, находившийся как раз в задней части крипты. К счастью, Маргот помнила, где тут на что надо нажать, чтобы открылся тайный проход. Знала она и то, что из этого узкого подземного коридора можно попасть в несколько разных, но одинаково важных помещений замка. Отец посвятил ее в эти тайны, поскольку, как ни крути, она в свои пятнадцать лет была самым сильным боевым магом Рода. Братья могли наследовать отцу, но зато уступали ей в бою. А все дело в том, что их родила обычная женщина, - титул здесь ни при чем, - а ее родила конунгу черная вёльва[6] – урожденная фрайхеррина[7] Эбба Йерне. Отец это понимал и, если бы мог, назначил наследницей свою любимую дочь, но женщины в их стране не правят. Поэтому, - после разрыва помолвки с принцем Датским, - сошлись на том, что она будет помогать отцу, как советник, вёльва и старший офицер, а он за это предоставляет ей полную свободу жить так, как ей хочется. С одним условием. Она должна выйти замуж не позднее своего двадцать третьего дня рождения, но мужа может выбрать сама. Вообще-то, для их королевства, - да и для других известных ей царств-государств, — это был щедрый подарок, открывавший перед ней замечательные перспективы. Будучи сильной и к тому же обученной вёльвой, она хоть сейчас могла начать спать с мужчинами без страха забеременеть, и если не афишировать свои похождения, то к нужному возрасту можно будет найти какого-нибудь слабохарактерного аристократа и, окончательно сломав его волю, заставить забыть о том, что жена досталась ему не девственницей и что она злостно не выполняет брачные обеты. А родить всегда можно от годного любовника – мага и воина с хорошей родословной. Впрочем, воспользоваться этим своим правом Маргот не успела. Ей было двенадцать, когда она ушла с конунгом на свою первую войну, и почти шестнадцать, когда по всей видимости она должна была умереть. Но не умерла! Знать бы еще, как ей это удалось! Впрочем...

«Все тайны узнаются в свой срок», - напомнила она себе, продолжая исследовать «подземные тропы».

Ход, ведший к подземельям под паласом[8] Гаута[9], оказался замурован. И три других лаза, выводивших к другим важным пунктам, оказались либо разрушены и завалены камнем, либо замурованы. Внутри замка в ее распоряжении оказался только проход в казематы под цитаделью. Другой не разрушенный лаз вел наружу. Через него можно было попасть в неприметный грот в скале, на которой стоял замок. Однако, прежде чем куда-нибудь пойти, Маргот тщательно изучила доступные ей пространства и себя любимую. Сама она была цела и невредима и одета в облегченный воинский убор. Поддоспешник был, как новенький, кожаные штаны с теплым подбоем тоже. Все новое, свежее и высшего качества. Да и в крипте все обстояло точно так же: ни пыли, ни затхлости, ни запаха плесени и смерти, и Маргот отлично знала, чья это магия. Тем более ее озадачил толстый слой пыли, покрывавший все горизонтальные поверхности в остальных помещениях. Если верить своим ощущениям, а не верить им не было причины, вне стен крипты прошло много времени. Может быть десятки лет, но могло статься, что и сотни. Однако узнать, так ли это на самом деле, можно было лишь наведавшись в город, потому что в замке, кроме нее не было ни одной живой души. Так что, оставался только город, лежавший у подножия замкового холма. Впрочем, по первым впечатлениям с городом дела обстояли отнюдь не так просто, как хотелось бы.

Если судить по положению луны, Маргот выбралась наружу в самом начале третьей стражи[10].

«Середина месяца… Скорее всего, поздняя весна или начало лета… - оценила она свои ощущения. - И вот это все!»

«Этим всем» было разноцветное марево, в которое был погружен город, лежащий у ее ног. И это не был ни живой огонь, ни колдовской. Свет явно исходил от каких-то артефактов неизвестного происхождения, но их было так много, что возникало подозрение – здесь порезвились все ведьмы и колдуны Скандинавии, да и то Маргот сомневалась, что этого будет достаточно.

«Ансгар[11] заступник, что же это такое?!»

Приглядевшись, Маргот заметила, что большинство домов, расположенных ближе к холму, те же самые, что она видела обычно с вершины Сторожевой или Надвратной башни. Те же, да не те. Прежде всего свет. Несмотря на ночное время, в некоторых окнах горел яркий свет, и это не был огонь. В смысле, этот свет давали не свечи и не лампадки, не факелы и не камины. Освещены были, - и при этом хорошо освещены, - и улицы. Пустые улицы, по которым время от времени проходили припозднившиеся прохожие и проезжали «волшебные» экипажи. Ни лошадей, ни других животных впряжено в них не было, но они двигались, и двигались очень быстро. Однако, и «волшебными» Маргот назвала их только потому, что не было у нее другого подходящего слова. А магии в этих повозках, на самом деле, не было вовсе. Магический фон города был явно ниже, чем в прежние времена, не сильно, но все-таки, и все необычное, что видела сейчас Маргот, было невозможно объяснить ссылками на колдовство.

«Ну, допустим, - рассудила Маргот, - что за прошедшее время механика и алхимия развились до небывалых высот. Механика, оптика и алхимия… Но сколько же прошло времени?»

Предположение о развитии наук казалось логичным, но Маргот неплохо знала историю и понимала, что быстро только кошки родятся. Герон Александрийский изобрел свой эолипил[12] почти за полторы тысячи лет до ее рождения, но никаких других телодвижений в эту сторону так и не произошло. Хотя развитие механики было налицо. Часы, осадные машины, книгопечатание… Однако сколько столетий должно было пройти, чтобы появились такие вот механизмы, как эти «самодвижущиеся» экипажи, и такие удивительные дома? Высокие многоэтажные дома, построенные из стекла, камня и стали, вызывали и восхищение, и удивление. Как, ну, как такое можно построить?!

«Хотя…»

Паломники, посещавшие Рим, рассказывали, что там до сих пор стоят огромные здания, построенные больше тысячи лет назад. Сейчас, то есть, в ее время, строительство купола во Флорентийском соборе заняло чуть ли не сто лет[13], а римляне построили такой же купол еще тогда, когда германцы и франки жили где-то на востоке.

«Н-да… И, вроде бы, надо определиться и что-то решить с едой… но как-то боязно…»

Поймав себя на этой мысли, Маргот прямо-таки разозлилась на свою нерешительность. Отринув опасения, - она же вёльва и воин, а не просто так погулять вышла, - Маргот накинула на плечи плащ, спасибо еще, что сообразила захватить его с собой, спрятала лицо под капюшоном и бестрепетно двинулась по едва угадываемой тропе. Тропа была та же самая, по которой она ходила с отцом и братьями, когда они изучали замок и окрестности. Никто ее за прошедшее время не расширил, не выравнял, но и не разрушил. Так что вскоре Маргот уже спустилась к подошве холма и вышла на окраину города. Когда-то здесь росли деревья. Небольшой сосновый бор, но, кажется, он сгорел еще тогда, во время осады. Теперь же здесь было огромное плоское пространство, на котором стояли рядами те самые повозки, которые она уже видела на улицах города. Они были сделаны из металла и каких-то других, не определяемых ее чутьем материалов, но магии в них действительно не было ни на гран. И создавались они, судя по всему, тоже без помощи магии. Как обычные для ее времени повозки, телеги и кареты.

«Любопытно…»

Когда-то эта улица называлась Замковой, но, как вскоре выяснилось, называлась так и сейчас. На это указывала табличка с названием улицы, прикрепленная на первом из домов.

«Неглупо придумано, но… шрифт какой-то не такой», - отметила Маргот и пошла вдоль пустынной в этот час улицы.

Как и в ее время, это была торговая улица. Слева и справа располагались лавки, но выглядели они сейчас иначе, чем ей помнилось. Теперь у каждой из них имелось огромное окно, а то и несколько таких застекленных окон. Правда, ощущения от стекла были несколько иными, чем ей помнилось по ее времени, но это несомненно было стекло. Другое дело, что она не понимала, как без помощи магии можно было сотворить настолько большое стеклянное полотно. Такое большое, такое тонкое и такое прочное. Маргот для проверки попробовала проникнуть сквозь это прозрачное препятствие. Целиком проходить не стала. Просунула руку, но даже так вполне оценила прочность материала.

«Да уж…» - покачала она головой и пошла дальше.

За «окнами», которые не окна, были выставлены различные товары. Некоторые вещи были ей знакомы, хотя и выглядели необычно, другие – оставляли простор для воображения или вовсе ставили в тупик. Одежда изменилась настолько, что Маргот даже не сразу поняла, что это именно одежда, а не что-нибудь другое. Похоже, люди и, в особенности, женщины отбросили все и всяческие нормы приличия и стыдливости, а о скромности можно было даже не вспоминать. И это не домыслы, потому что, как это все носить, демонстрировалось с помощью болванов или, лучше сказать, статуй, одетых в эти странные, а порой просто срамные наряды. Еще в «окнах» имелись картины, большие и гладкие, так что даже не понять, какой техникой пользовались создавшие их художники. На одной из таких картин несколько практически голых девушек и парней играли в мяч. Что тут скажешь! Они все были красавцы, но изображения, на взгляд Маргот, были слишком реалистичны. Одно дело, когда художник изображает сцену из греческого мифа или что-нибудь из римской жизни. Там даже полностью обнаженные тела – это всего лишь образы искусства. Но здесь изображение было слишком реалистичным. Оно было похоже на то, что делали некоторые маги, останавливая время. Типа «остановись мгновение». И Маргот отчего-то была уверена, что эти картины — это не фантазия художника, а реальные люди в реальных ситуациях, и такое, например, непотребство на берегу моря, по-видимому, никого не удивляет и не шокирует. Ее эта «картинка» попросту ошеломила, но, вспомнив кое-что из того, что рассказывал ее брату придворный звездочет Мейобий, она решила, что ничего необычного в этом нет. Вернее, необычной была лишь массовость явления. Римские императоры, - тот же Калигула или Клавдий, - устраивали в своих дворцах оргии, в которых порой участвовали сотни обнаженных юношей и девушек. Здесь же, по-видимому, это стало нормой.

«Юноши прекрасны, - признала Маргот, рассмотрев их длинные мускулистые ноги, крепкие задницы и атлетические тела, - и девушки… тоже ничего».

Ей было трудно представить себя, появившуюся на людях в таком «обнаженном» наряде, прикрывающем лишь лоно и соски, но сравнить себя и этих красавиц она могла. И, чего уж там, она не уступала ни одной из них, а, возможно, и превосходила их своей красотой. Ведь ее тело создавали не только боги и природа, но и магия, которая не ведала границ. И уж, если магия выбирала любимчика, она никогда не скупилась. Все сильные маги отличались красотой, отменным здоровьем и завидным долголетием, и Маргот не исключение. Сейчас она увидела свое отражение в огромном зеркале, выставленном сразу за стеклянной стеной. О фигуре ничего, разумеется, сказать было нельзя. Она вся была укутана в плащ. Но лицо… Надо же, она словно впервые увидела себя именно такой – молодой и прекрасной. Черные, как вороново крыло, волосы и черные, - а на самом деле индиговые, - глаза. Кожа белая и гладкая, как виницийский атлас[14]. Четко прорисованные черты лица, полные губы, высокие скулы, прямой нос и высокий лоб.

«Красивая…»

И фигура у нее, к слову сказать, была тоже под стать лицу. Маргот была высокой, едва ли не как мужчина, но при этом сложена, как богиня. Длинные ноги, в меру широкие бедра, полная упругая грудь и тонкая талия. Мать и тетки называли ее валькирией и, наверное неспроста… Она еще немного полюбовалась своим отражением, улыбнулась, вспомнив, как смотрели на нее другие воины, и пошла дальше.

А в следующей лавке как раз продавалось съестное. За стеклянной преградой лежали на полках сыры и колбасы, висели подвешенные к потолку окорока и копченые свиные грудины, стояли и лежали бутылки с вином и было выставлено много другой снеди. Честно говоря, это сбивало с толку. Зачем в одной лавке торгуют и вином, и мясом, копченой и соленой рыбой, пирогами и караваями разных хлебов? В ее время каждый занимался своим делом: мясник и молочник, рыбарь и торговец вином. Но надо сказать, зрелище, представшее перед ее взором, впечатляло. И, едва Маргот увидела все это великолепие, как ее рот сразу же наполнился слюной, а желудок выдал неприличную трель. Она была голодна, и это была проблема, с решением которой не стоило тянуть. Еще час, два, и наступит утро, и на улицах появятся люди, встречаться с которыми ей пока, по-видимому, не стоит. Поэтому, если что-нибудь предпринимать, то с этим следовало поспешить.

«Я заплачу…» - Маргот прошла сквозь стеклянную стену и, оказавшись в лавке, принялась за дело.

На прилавке и в самом окне были выставлены для красоты корзины, со сложенной в них разнообразной провизией. Но все это лишь выглядело красиво, а на поверку оказалось- ненастоящим. Поэтому Маргот освободила одну из корзин и быстро сложила в нее все, что показалось ей вкусным: кусок окорока, круг-другой разных колбас, половинку головки желтого сыра, небольшой каравай белого хлеба и несколько бутылок красного вина. А перед тем, как уйти, положила на прилавок серебряный гульденгрош[15], который с лихвой покрывал цену припасов, взятых из лавки. Она все-таки дочь конунга, а не мелкая воровка, и привыкла за все платить или сталью, или золотом. На худой конец, серебром. И, возвращаясь в замок той же дорогой, какой и пришла, Маргот с удовлетворением вспомнила, что, покидая крипту, взяла с собой, - на всякий случай, - несколько золотых крон и серебряных талеров.

«Вот и пригодились…»

Интерлюдия

Утром, когда Бертиль, как всегда в будние дни, пришел, чтобы открыть свой магазин деликатесов, он обнаружил, что некто проник ночью в его лавку и позаимствовал одну из корзин, выставленных в витрине, сколько-то там колбас и сыров и несколько бутылок вина. При этом «вор» не оставил никаких следов, - и было совершенно непонятно, как он попал в торговый зал и как из него вышел, - но зато этот некто расплатился за взятое, оставив на прилавке старинную серебряную монету. Бертиль не помнил точно, как называется эта большая монета, но был уверен, что стоит она во много раз дороже, чем тот сыр или окорок, которые позаимствовал неизвестный. Впрочем, был способ узнать, кто бы это мог быть. Камера видеонаблюдения вела запись всю ночь, так что вскоре Бертиль нашел тот отрезок записи, где фигура, закутанная в плащ, проходит прямо сквозь витринное стекло, собирает себе в корзинку поздний ужин или ранний завтрак, расплачивается, оставив на прилавке монету стоимостью в несколько тысяч евро, и так же нечувствительно, как вошла, покидает его магазин.

Покрутив запись несколько раз туда и обратно, Бертиль увидел, наконец, что незнакомец вооружен. Его плащ недвусмысленно оттопыривался на боку, открыто указывая на длинный меч, и в то же время Бертиля не оставляло ощущение, что перед ним не мужчина, а женщина. Причем молодая и наверняка красивая, в чем он убедился в самом конце просмотра, когда камера запечатлела на мгновение появившееся в поле зрения лицо незнакомки.

«Этого не может быть! – Сказать, что Бертиль был удивлен, значит ничего не сказать. – Сбылось пророчество вёльвы Гунхильды? Но этого не может быть, ведь, если это правда…»

Если это правда, то ему современному человеку, получившему, между прочим, степень бакалавра общественных наук в Уппсальском университете[16], придется признать, что Старые Боги викингов существуют на самом деле, и темная вёльва Гунхильда из Бирки[17] знала, о чем говорит, предсказывая возвращение принцессы Маргрет Дёглинг. Из Валгаллы. Из славного посмертия. По воле Одина, Тора и Тюра[18].

«Да, нет! – потряс он головой. – Не может быть! Прошло пятьсот лет!»

«Просто похожая на принцессу девушка…» - попробовал он успокоить сам себя, но выходило это у него плохо.

Бертиль снова просмотрел запись с начала и до конца. Могло показаться, что в его магазин проникло привидение или неупокоенный дух, но ни привидения, ни духи не едят колбасы и не пьют вино. Это факт.

«Возможно, волшебница?»

Однако волшебникам нет причины скрываться. Их мало, и все они уважаемые и хорошо оплачиваемые специалисты. В конце концов, если бы к нему в магазин зашла ведьма, он сам бы предложил ей взять все, что она пожелает. Из уважения и немного из-за страха. Но уж точно не стал бы ожидать от нее платы. Впрочем, скорее всего, ведьма не стала бы просто так пользоваться его гостеприимством. Она расплатилась бы, подарив ему «крупицу счастья» или «гран здоровья». А эта незнакомка мало что расплатилась деньгами, она переплатила втридорога. Да еще и такой редкой в наше время коллекционной серебряной монетой.

С этого дня перед тем, как запереть вечером дверь магазина, Бертиль стал оставлять на прилавке записку, прижатую к столешнице все тем же серебряным гульденгрошем.

1.2

«Вы ничего мне не должны, - прочла Маргот, - тем более что монета, которую вы оставили, стоит очень дорого. Если вам что-нибудь нужно, кроме того, что есть в моей лавке, напишите, и я вам это оставлю. Было бы интересно с вами познакомиться, но, если у вас есть причина скрывать свою личность, я не настаиваю. Бертиль Сван».

Она зашла в эту лавку второй раз за четыре дня. Решила, что, как говорил Уильям из Оккама[19], «не следует множить сущее без необходимости». Здесь, в этой лавке, она уже бывала и даже заплатила за присвоенные съестные припасы, хотя вот ведь, какой порядочный человек этот лавочник! Монету вернул и предложил помощь. Записка лежала на прилавке, прижатая ее же собственным гульденгрошем.

«Любопытно! – Она чуть напряглась, привычно «прозревая» ближайшие пространство и время. – Даже так? Тем более, хорошо!»

Судя по всему, человек, написавший ей записку, жил в этом же доме, - только на втором этаже, - и каким-то образом, но без помощи магии, знал о ее присутствии. Видел ее и слышал. Это удивляло Маргот. Удивляло и настораживало. Вокруг было слишком много тайн и чудес, большинство из которых заставляло ее нервничать, поскольку она не могла их объяснить.

Маргот пока так и не выяснила, сколько времени прошло с того последнего в ее жизни сражения. Во всяком случае, тогда она считала, что этот бой уже не переживет. И сейчас ей было совершенно непонятно, как она выжила, и как оказалась в саркофаге, предназначенном ее отцу. Исследования, проведенные ею в последние несколько дней, укрепили ее во мнении, что, скорее всего, «похоронили» ее ниссе[20]. Они же притащили в крипту всю сокровищницу Дёглингов, а затем завалили и замуровали проходы и скрыли усыпальницу конунгов под «Пологом Полуночи». Сами они, возможно, уже умерли, но, может быть, всего лишь уснули, и проведенный накануне ритуал позволит Маргот их разбудить. В любом случае, собеседник ей бы не помешал. И, кроме того, надо было думать над тем, что ей теперь делать. Не жить же, как крысе, в подземельях замка. Но для того, чтобы выйти на дневной свет, прежде всего следовало понять, «где она во времени» и каковы здесь ее возможности.

- Я здесь, - сказала она вслух. – Приходите. Поговорим.

Мужчина появился буквально через несколько минут. Молодой, приятной наружности и чрезвычайно вежливый. Но с этикетом он был явно незнаком. Впрочем, чего и ждать от лавочника?

- Представьтесь! – приказала она, откидывая капюшон за спину.

- Бертиль Сван, - довольно низко поклонился мужчина. – Рад знакомству, миледи!

- Знаете, кто я? – Нахмурилась Маргот, уловившая в его формальном обращении некий подтекст.

- Предполагаю, но не уверен, - осторожно улыбнулся ей мастер Сван.

- Я бы послушала, пожалуй, - разговор становился интересным.

- Могу я прежде задать вам вопрос, миледи?

- Задавайте! – милостиво разрешила Маргот.

- Вам что-нибудь говорит имя Яна ван Схореля[21]?

Ван Схорель? Она знала такого человека. Это был художник, написавший несколько ее портретов. Последний раз они встречались незадолго до того самого штурма. Тогда он сделал несколько эскизов свинцовым карандашом. Непонятно только, откуда его знает этот молодой лавочник.

- Схорель – художник, - ответила она коротко. – Хороший художник. Кажется, он еще и архитектор, но в этом я не уверена.

- Он написал ваш портрет, миледи, - с какой-то странной интонацией произнес мужчина. – Знаменитый «Портрет Маргот Дёглинг, ушедшей в Валгаллу».

«Ушедшая в Валгаллу? Серьезно?» - Такого портрета она не помнила.

Возможно, Схорель написал его уже после того, как она очутилась в саркофаге отца.

- Так похожа? – спросила первое, что пришло на ум.

- Трудно не узнать…

- Где вы видели этот портрет? – Спросить о главном она все еще боялась. Вернее, боялась услышать ответ на свой вопрос.

- Ваш портрет, миледи, выставлен в Национальной галерее…

«Национальная галерея? А это что еще за зверь?»

- Сколько лет? – наконец, спросила она о главном.

Удивительно, но мужчина ее понял.

- Четыреста семьдесят три…

«Почти пять веков… Пять. Веков. Пятьсот Лет!»

- И вы меня сразу узнали? – Какой-то глупый вопрос, но ей трудно было молчать. Думать и говорить тоже трудно, но молчать еще хуже.

- Если живешь у подножия замкового холма, на котором разыгралась одна из самых известных трагедий XVI века, волей-неволей заинтересуешься его историей.

- Расскажете? – прозвучало, как вопрос, но Маргот знала, Бертиль ее понял правильно. Это не вопрос и не просьба, это приказ.

- Могу я пригласить вас, миледи, в мою скромную квартиру? – спросил между тем мужчина. - Там я мог бы угостить вас кофе или вином и показать тот самый портрет.

«У него дома хранится полотно Схореля? А как же тогда Национальная галерея?»

- Звучит соблазнительно, - усмехнулась она, старательно скрывая свое удивление и недоумение.

Это, и в самом деле, показалось ей хорошей идеей. Поговорить не на ходу, а за столом, чего-нибудь выпить…

- Что такое кофе? – спросила она, направляясь за мужчиной к лестнице, ведущей наверх.

- Совсем забыл! – оглянулся на нее Бертиль. Лицо его выглядело озабоченным. – В ваше время еще не было ни кофе, ни шоколада, ни чая. Чая у меня нет, но кофе и шоколад сможете попробовать прямо сейчас.

Разумеется, дегустация неизвестных ей напитков не входила в число первоочередных вопросов, которые ее занимали, но Марго, ошеломленная открытием, что ее мир безвозвратно утрачен, канув в пучину прошлого, пыталась не думать о том, что с ней произошло, и цеплялась за любую возможность не думать о главном. О том, что она осталась одна. Ни семьи, ни подданых, ни ее собственных бойцов… Никого.

Между тем, поднявшись по лестнице, они оказались в небольшой комнате, которую Маргот могла бы назвать гостиной, если бы не странная непривычная обстановка и наличие вызывающих оторопь предметов, назначение которых ей было совершенно непонятно. Тем не менее, диван, кресла и маленький столик между ними были узнаваемыми, хотя и выглядели совсем не так, как следовало. Слишком хлипкие на вид, но, кажется, крепкие и удобные.

- Позволите принять ваш плащ, миледи? – Было очевидно, Бертиль не привык к куртуазной манере речи, но очень старается.

- Будьте проще, мастер Бертиль, - кивнула Маргот мужчине и плавным движением плеч сбросила плащ ему на руки.

Выражение лица лавочника, когда она осталась без плаща, дорогого стоило, и даже чуть-чуть подняло ей настроение. Похоже, мастер Бертиль никогда не видел женщину боевого мага. Но, как оказалось, дело было в другом.

- Присаживайтесь, миледи! – предложил лавочник, а сам повесив ее плащ на спинку дивана, поспешил к книжным полкам.

Сейчас Маргот увидела, что дома у лавочника довольно много книг. Да, они не были похожи на привычные ей инкунабулы[22] и рукописные фолианты, но, тем не менее, это были именно книги. И одну из них, как раз формата ин-фолио[23], - только непривычно тонкую, - мужчина достал с полки и принес Маргот.

— Вот, - сказал он, подходя к ней и открывая книгу, - смотрите сами, миледи.

Схорель изобразил Маргот практически в той же кольчуге и в том же нагруднике с выгравированной на нем мантикорой, в которых она была сейчас. Наверное, запомнил, как она выглядела при их последней встрече. Она была изображена стоящей у основания уходящей ввысь лестницы, на самом верху которой в клубящихся облаках смутно виднелись золотые врата Валгаллы. Сама она была без шлема, с обнаженным мечом в правой руке и с левой рукой, зажимающей рану на груди. Из раны сквозь пальцы лилась кровь. А слева и справа от нее стояли протянувшие к ней руки крылатые валькирии. Символизм был настолько примитивен, что и ребенок догадается, о чем идет речь.

- Маргот Дёглинг, ушедшая в Валгаллу… - сказала она вслух.

- Вас трудно не узнать, миледи, - подтвердил ее слова мастер Бертиль, - и, похоже, предсказание Гунхильды сбылось в полной мере.

- Гунхильда? – переспросила Маргот, услышав знакомое имя. – Вы имеете в виду темную вёльву Гунхильду из Бирки?

- Да, миледи, - подтвердил мужчина.

- Что же она предсказала?

Гунхильда была пророчицей из тех, кто был способен прозревать Истинную Тьму. Только такие колдуны и колдуньи могли видеть сквозь Смерть и Посмертие.

- Она сказала, что вы вернетесь.

- И все?

- Сказала, «Сон не вечен. Она вернется», - процитировал мужчина. – Это дословно.

- То есть, про Валгаллу она ничего не говорила? – уточнила Маргот, сообразившая, о чем, на самом деле, говорила старуха Гунхильда. Вёльва не предсказывала, она просто знала откуда-то о Мертвом Сне.

- Нет, не говорила, - подтвердил молодой лавочник. – Про Валгаллу говорили другие. Тела-то принцессы так и не нашли…

1.3

Мастер Сван деликатно не спросил ее, где она живет. А она, разумеется, не стала его посвящать в тайны своей личной жизни. Жила же она в казематах под цитаделью. Там было пыльно, но это не беда. Маргот еще не забыла выученные когда-то в детстве бытовые заклинания. Тогда она считала это не обязательным для дочери конунга, но, как оказалось, никакое знание не бывает лишним. Она очистила подземные помещения от пыли и спертого воздуха, подсушила их, и соорудила себе из нескольких меховых плащей, нашедшихся в одном из сундуков, отличное спальное ложе. Из второго похода в город, - а она предприняла его на следующую ночь после посещения лавки Сванов, - Маргот притащила в свое логово деревянный складной стул и такой же стол. Конструкция оказалась ясна, как божий день. Так что ей было теперь, где спать, и где есть и читать книги. Вода нашлась там, где ей и следует быть, то есть, в колодце, и силы Маргот вполне хватало, чтобы сначала опустить вниз, а затем поднять вверх, но уже до краев наполненную водой огромную серебряную братину. Одного раза оказалось достаточно, чтобы, как минимум, обеспечить себя водой на пол дня. Умыться, разбавить водой вино… И все, собственно. Ну еще кое-что, о чем приличные девушки не говорят вслух. Впрочем, убрать с кожи пот и лишние жидкости, - кровь, мочу и женские выделения, появляющиеся между ног, - можно было и с помощью магии. Она же уничтожала неприятные запахи, возникавшие, когда она посещала отхожее место, а сортиром для Маргот служил один из каменных мешков, находившихся на тюремном уровне. То есть, устроилась она совсем неплохо, если учесть, что речь идет не об избалованной принцессе-недотроге, а о боевом маге, старшем офицере в армии ее отца. Поэтому после разговора с мастером Сваном, она снова вернулась в свое тайное убежище. На этот раз, однако, она принесла с собой не только еду и питье, но также несколько книг, которые дал ей молодой лавочник. Они были явно отпечатаны в типографии, как и инкунабулы в их замковой библиотеке, но качество печати было лучше, а бумага тоньше. Впрочем, выглядели они отвратительно, но теперь, как поняла Маргот из объяснений лавочника, книги перестали быть произведением искусства. Да и, вообще, их время заканчивалось, потому что на смену бумаге приходило нечто, называемое «интернет», но что это такое, Маргот так и не поняла. Зато она начала понимать кое-что другое. Пять веков – это пять веков. Мир изменился, изменились люди и вещи. Даже язык, на котором говорил Бертиль и на котором были написаны книги, изменился настолько сильно, что ей приходилось прилагать немалые усилия, чтобы его понять. И дело было не только в произношении или незнакомом шрифте, хотя и в них тоже. Так, например, в речи мастера Свана звучало слишком много незнакомых слов и непривычных оборотов, а некоторые слова и поговорки явно изменили свой смысл. Это впечатление только усилилось по мере того, как Марго читала принесенные с собой в убежище книги. Впрочем, даже того, что она поняла, оказалось достаточно, чтобы осознать, что это, и в самом деле, другой, незнакомый, а местами просто непонятный ей мир, и тому есть причины. Книги, которыми снабдил ее мастер Сван, были чем-то вроде беллетризированных хроник или опусов в стиле древнеримских историков. Из них она узнала, - пусть пока и в самом общем виде, - что происходило в Северных Землях и в мире, в целом, в прошедшие пять столетий. Мир расширился, охватив как известные, так и неизвестные в ее время территории. Возникли новые государства и ушли в небытие многие из тех, что были на слуху в ее время. Изменился расклад сил, появились новые центры власти и законодатели мод, невиданные прежде возможности и абсолютно непонятные Маргот императивы[24], законы и жизненные ценности. Изменилась даже мораль, чего уж говорить обо всем остальном.

Дни проходили за днями. Маргот тщательно исследовала замок и нашла, что он разрушен в гораздо меньшей степени, чем ей показалось той первой ночью. Сохранилось несколько башен, часть крепостной стены, основание донжона и фундамент Великого Чертога, но, увы, жить там было нельзя, потому что руины замка считались национальным достоянием шведских ленов в той же мере, в какой княгиня Маргот Дёглинг являлась национальной героиней. В руинах замка теперь располагался музей, использовавший все сохранившиеся помещения древней твердыни. Так что жить приходилось в казематах под цитаделью, и никаких других вариантов пока не предвиделось.

В отдаленной перспективе, когда и если, она научится говорить и вести себя сообразно времени и месту, можно было бы попробовать навестить кого-нибудь из представителей древних и все еще не пресекшихся родов, но для этого надо было для начала превратить золото в деньги, - поскольку ни золотом, ни серебром теперь не расплачивались, - научиться носить современную одежду, которую еще предстояло купить, и понять, как, не привлекая к себе внимания, добраться без лошадей до Кальмара, Висбю или Эребру. Мастер Сван мог ей в этом помочь. Он брался отвезти ее на своем автомобиле, - так назывались современные самодвижущиеся повозки, - практически в любое место в Скандинавии. Он же предлагал ей и деньги, поскольку продавать сразу много золота было опасно. Одну-две золотые монеты и еще пару-другую серебряных, еще куда ни шло. Мало ли, нашел клад или сохранились в семье с давних времен, но, если попробовать продать десятки или сотни монет, этим могут заинтересоваться власти, с которыми Маргот пока не желала иметь дела, и, что еще хуже, криминальные элементы, то есть разбойники и тати. Впрочем, на первый случай, - купить подходящую одежду, заплатить за номер в приличной гостинице и несколько раз пообедать в трактире, - двух-трех старинных серебрушек, а ее монеты все теперь считались старинными, должно было хватить с лихвой.

В течение следующих трех недель она четырежды посещала лавку мастера Свана и еще два раза он оставлял для нее в условленном месте «скромные посылки» с провизией и книгами. А потом к ней вернулись ниссе, и жизнь сделала очередной крутой поворот. К сожалению, вернулись на руины замка не все ниссе, служившие когда-то Дёглингам, а только трое, да и то двое, Бели и Диса, саму Маргот практически не помнили. На ее призыв откликнулся один лишь Барди, поселившийся в доме ее предков еще в седьмом веке, а двоих других он попросту увлек за собой «силой авторитета». Проблема ниссе заключается в том, что они не живые разумные существа, как те же дворфы. Они всего лишь духи, способные принимать материальную форму. И чем дольше ниссе служат людям, живя в одном или поочередно в нескольких, максимум, в двух-трех домах, принадлежащих одной и той же семье, тем легче им дается воссоздание своей физической формы. В этом, собственно, и кроется проблема. Ниссе, «получившие тела», живут с людьми и рядом с ними. Бестелесные же духи живут «где-то там»: в астрале, в тонком мире или еще где. И вот, что важно, ниссе-домашние духи ведут себя, в принципе, как люди, а у эфемеров[25], - то есть, духов, не имеющих плоти, - очень плохая память, и, судя по всему, там, где они обитают в своей бестелесной форме, они то ли вовсе не обмениваются между собой важной информацией, то ли просто не могут надолго сохранять ее в памяти. И, наоборот, память ниссе, век за веком, живущих вместе с людьми, сохраняет, порой, такие подробности событий, случившихся много столетий назад, какие не «помнит» ни одна самая подробная хроника. Но пять веков – это огромный срок, и остатки личности к «возвращению» Маргот сохранил только Барди. Однако он смог найти где-то там в тонком мире всего лишь двух из трех десятков эфемеров, живших когда-то в замках семьи Дёглинг. Их он смог «уговорить» пойти вместе с ним, сами же Бели и Диса Дёглингов помнили совсем плохо, а юную Маргот не помнили вовсе.

Появление ниссе ознаменовало новый этап в этом странном посмертии, являвшемся на поверку второй или, проще сказать, новой жизнью Маргот Дёглинг. «Домашние мужички» споро привели сводчатые помещения казематов на первом и втором подземных уровнях в некое подобие настоящего жилища. Камня вокруг было много, а древесину, кожу и ткани, ковры и посуду с прочей домашней утварью они притащили из города. Что-что, а воровать ниссе умеют просто виртуозно, в особенности, если это нужно не им самим, потому что самим им, кроме любви и благодарности хозяина и возможности о нем заботиться, ничего не нужно. Сейчас же они должны были разрешить бытовые проблемы Маргот, и они это сделали, тем более что никаких других волшебников и ниссе в округе не было. Это раньше, когда в каждой уважающей себя лавке и в каждом нормальном доме было полно оберегов, а ниссе жили не только в замках дворян, но и в домах богатых купцов, взять что-нибудь без спроса или компенсации было чревато. А теперь, когда мир изменился, и обереги остались только там, где про них попросту забыли, а маги за отсутствием интереса давным-давно ушли из этого города, брать можно было что хочешь и где хочешь. Но Маргот все-таки попросила Барди не наглеть и не привлекать к себе особого внимания. Тем не менее, жить ей стало проще, жить стало веселее. И ей больше не нужна была помощь мастера Свана. Где взять книги, она знала, - в городе было полно книжных лавок, - и снедь можно было позаимствовать во многих и многих местах, значительно расширив при этом ассортимент потребляемой провизии. Однако готовили для нее теперь ниссе, - Диса оказалась отличной поварихой, - так что и продукты для приготовления всех этих кулинарных шедевров приносили тоже они. Простые ингредиенты, - типа гороха, капусты и свинины, - для приготовления любимых Маргот традиционных шведских блюд, того, что называется хусманскост[26], и значительно более редкие продукты, используемые во французской или итальянской кухне. Но вот за книгами Маргот ходила сама.

И вот в один из таких визитов в ночной город, она вдруг поняла, что старайся-не старайся, а ей не закрыть ту огромную брешь в знаниях и понимании мира, которая образовалась за пять веков ее волшебного сна. К слову сказать, она теперь знала, кто отдал приказ положить тело последней Дёглинг в саркофаг, предназначенный ее отцу. Это был граф Рутгер фон Ашеберг, принявший командование армией после гибели ее отца Альгаута Дёглинга. Он приказал ниссе скрыть Маргот, и они это сделали. Кто распорядился перенести в крипту сокровища их рода и все драгоценное оружие, остававшееся в оружейной, ниссе не знали. Они лишь «похоронили» женщину-конунга, как того требовал обычай, и запечатали все входы и выходы, к тому же скрыв усыпальницу конунгов под Пологом Полуночи. Не знали ниссе и того, как вышло, что она не умерла и выглядела так, словно в саркофаг ее положили только вчера, и не израненную и обожженную чужой магией, а целую и невредимую, лишь погруженную в Мертвый Сон. Впрочем, об этом она себе думать запретила, как и о том, что осталась в целом мире одна. Потеряв свой мир, она лишилась и всех своих родных и близких, друзей, подруг и побратимов, с которыми прошла через огонь и кровь. Но прошлое осталось в прошлом, а с настоящим, от которого зависело ее будущее, еще нужно было разобраться. И в ту ночь, когда к ней пришло осознание размеров той пропасти, что пролегла между нею и этим новым дивным миром, Марго вспомнила на удачу, что она не только боевой маг, но и потомственная темная вёльва.

На ее счастье, способ решить, как минимум, часть возникших у Маргот проблем существовал и был ей к тому же известен. Темное колдовство, темнее некуда, но зато более, чем эффективное. В особенности, в ее случае. Поэтому теперь Маргот выходила в город каждую ночь. Набрасывала на себя Туманную Вуаль, скрывавшую ее от случайных взглядов, и бесшумно, тенью или привидением, скользила по ночным улицам, заглядывая в кабаки и притоны, внимательно присматриваясь к случайным прохожим и пытаясь оценить их потенциал и годность для своих «особенных» целей. Поиски продолжались довольно долго, но оно того стоило, потому что однажды ей все-таки улыбнулась удача.

Этот опиумный притон она заприметила довольно давно, еще две недели назад. Его выдал запах, знакомый Марго с раннего детства. В замке, а затем и в армии кое-кто баловался гашишем и опиумом. Не маги, разумеется, потому что колдуны и ведьмы отлично знали, что это за гадость, и чем кончается привыкание к «сладкой смерти». Но, по ее мнению, искать в этом вертепе подходящего человека, тем более, женщину, было бессмысленно. Те, кто пристрастился к опиуму, конченные люди. Но, как оказалось, это было ошибочное мнение, поскольку даже в куче дерьма может неожиданно найтись жемчужина. И она нашлась: немолодая хорошо одетая женщина, носившая к тому же красивые серьги и колье с бриллиантами и пару-другую золотых колец с камушками на своих длинных тонких пальцах. Про одежду Марго поняла, потому что прочла книгу о современной моде. Правда, Бертиль утверждал, что эта мода устарела еще лет двадцать назад, но этого Марго как раз и не поняла. Сама она, если и надевала платья, то это были наряды из гардероба ее бабушки княжны Захарьиной, которая привезла их из Гардарики. И ничего. Всем нравилось. Даже франкам, которые те еще привереды, что в еде, что в нарядах. Впрочем, не суть. Ее знаний хватило оценить наряд женщины и ее украшения. Дальше больше. Сначала женщина хотела ехать на своем самодвижущемся экипаже, - а Маргот уже знала, что такие экипажи, как этот стоят много денег, - но затем решила, видно, пройтись, и это была еще одна удача. Фортуна явно благоволила Марго в эту ночь.

Проследив за женщиной до ее дома, Марго узнала две вещи. Незнакомка жила одна, и дом у нее был большой и красивый. Не замок, конечно, но в ее время, в таком доме мог бы жить даже ярл или херсир[27], разве что его надо было бы обнести стеной или тыном, да поставить надвратную башню. В общем, сразу стало понятно, что женщина не из простых, а, когда, проникнув в ее дом, Маргот увидела, сколько в нем книг, картин и фарфоровых китайских ваз, она поняла, что ее привела сюда рука Судьбы. Ведь все совпало одно к одному. Одинокая богатая и, по-видимому, образованная немолодая женщина, к тому же накурившаяся опиума, и пустой дом с большим подвалом, в котором так удобно провести ритуал Кровь Квасира[28]. Христиане считали этот ритуал чистым злом, хотя большинство из тех, кто его восхвалял или проклинал, не знали толком, о чем идет речь, и, тем более, не умели его проводить. Но мать Маргот была темной вёльвой из рода темных вёльв, и она научила дочь многому из того, о чем забыли в других магических семьях. И вот ведь, как все сложилось. Считалось, что она боевой маг, и все эти ведьминские штучки ей не нужны, но, когда прижало, сразу же выяснилось, что лишних знаний не бывает, да и зарекаться ни в чем никогда нельзя.

Маргот мимолетно подумала об этом, заставив женщину уснуть, и, отбросив ненужные ей здесь и сейчас мысли, принялась за дело. Она прошлась по дому, запирая двери и задергивая на окнах шторы, затем обследовала подвал, поскольку ритуалы, подобные Крови Квасира, всегда проводят ниже уровня земли. И чем глубже заберешься, тем легче получится. Подвал в этом доме был просторным, но не так, чтобы уж очень глубоким. Впрочем, каменный пол находился все-таки скорее под поверхностью, чем вровень с ней. Затем, обследовав кухню, Маргот нашла подходящую для ее целей чашу, наполнила ее красным вином и сцедила туда где-то по пол пинты[29] своей крови и крови хозяйки дома. Смешала, попробовала и, удовлетворенно кивнув, пошла рисовать на каменном полу подвала классическую пентаграмму, вписанную в похожий на круг правильный[30] тринадцатиугольник, и сигилы[31] чертовой дюжины, расположенные на каждой из тринадцати сторон многоугольника и в его центре. Но центральная печать – сигил «Начала и Конца», - была дополнительно заключена в Щит Давида[32].

Тщательно проверив все линии и печати, Марго начала вписывать в узловые точки конструкта руны старшего футарка. Знак за знаком, символ за символом, так что, когда она почти закончила создавать ритуальный круг, он уже начал светиться, накачивая себя магией, растворенной в воздухе. Сначала голубоватое сияние было слабым, но чем ближе Марго подходила к завершению ритуального круга, тем сильнее был источаемый им свет, постепенно превратившийся из голубого в кроваво-красный. Это означало, что все сделано правильно, и можно приступать к самому ритуалу.

«Пора!»

Марго разделась сама и раздела незнакомку, сначала уложив в круг ее, а затем заняв место подле, она сплела пальцы своей правой руки с пальцами глубоко ушедшей в сон женщины, и запела сакральный[33] речитатив на древнегерманском языке. По мере того, как она произносила эти опасные слова, напряжение в окружавшем ее магическом поле росло, а на последнем слове третьего, завершающего катрена перед ее взором вспыхнул ослепительный свет, и Маргот потеряла сознание.

1.4

В себя она пришла довольно быстро. За окнами едва рассвело, и, несмотря на спутанность сознания[34], напоминающего перманентный грогги[35], Маргот решила вернуться в замок. Оставаться в чужом доме рядом с трупом его хозяйки было бы не лучшим решением, это она понимала даже в том состоянии, в котором сейчас находилась. Впрочем, что значит хорошая подготовка! Перед тем, как уйти, она все-таки вытащила тело женщины из подвала и уложила в постель, да еще и «огненным веником» прошлась по полу подвала, напрочь стирая все следы ритуала. И все это, находясь практически на грани, готовая в любой момент отрубиться, упасть и пролежать, где упала, сутки-другие, не приходя в сознание. Как добралась до замка, не запомнила, вообще. Шла на автопилоте, но при том пыталась отслеживать чужие взгляды и неуместное внимание. К счастью, Туманная Вуаль с нее так и не слетела, так что, скорее всего, никто ее дефиле не заметил, и на то, как она проникла в замок внимания не обратил. И слава богам, что так, потому что сейчас она была никакая, и, едва добравшись до своих подземных апартаментов, упала, не раздеваясь, в постель и в следующий раз проснулась только через три дня, но зато уже совершенно новым человеком. Донора, как выяснилось, Марго выбрала по-настоящему удачно. Пусть выбирала интуитивно и действовала спонтанно, наугад, но по факту все прошло более, чем хорошо. Женщина, имени которой Маргот так и не узнала, поскольку Кровь Квасира не копирует личность «источника», знала и умела массу всяких вещей. Языки, - английский, немецкий и шведский, - быт и нравы, культура и техника, и огромный свод знаний по истории искусства, тянущий за собой общую историю Европы и несколько специальных ее разделов, типа археологии и палеографии[36]. Но, главное, что с этим всем, - с автомобилями, компьютерами и ориентацией в женском нижнем белье, - Маргот уже могла без страха выйти в окружавший ее здесь и сейчас мир. Так что еще через два дня, она вчерне разработала план действий, и, не откладывая их в долгий ящик, еще через сутки приступила к реализации своего плана. Для начала, раз уж все равно дело было в субботу вечером, она попросила своего единственного на данный момент знакомца, Бертиля Свана отвезти ее в Стокгольм. Одежду, - белье, джинсы, трикотажный свитерок, толстовку и кроссовки, - она позаимствовала в одном из больших городских универмагов, и там же разжилась большой кожаной сумкой, в которую уложила килограммов пять золотых монет и полкило драгоценностей с крупными камнями. Из оружия взяла с собой только свой опробованный в боях скрамасакс[37] с рукоятью в форме головы ворона, а из украшений взяла лишь «герцогский» коллар[38] и перстень конунга, но на виду оставила только боярский перстень своей бабушки по линии отца. Анастасия (Аннстис) Захарьина была Гардарикской боярыней, и ее перстня должно было хватить, чтобы обратиться в Северный банк, и в то же время это не должно было привлечь к Маргот лишнего внимания. Суть же проблемы состояла в том, что у нее не было ни денег, ни документов, и взять их было неоткуда. Разве что украсть. Но, как выяснилось, - спасибо памяти донора, - для старого дворянства существовала немереная по крутости льгота, за которую многие богатые простолюдины готовы были этих самых дворян удавить. В Европе существовало три банка, еще триста лет назад получивших право принимать у старого дворянства золото и драгоценности при предъявлении родового перстня. Перстни эти были магическими, и, если кто-то приходил в банк, - Имперский, Северный или Кантональный, - имея на пальце такое украшение, он априори считался представителем именно этого рода, потому что человек, не имеющий в своей крови достаточного количества родовых признаков, надеть перстень просто не мог. У Маргот было три таких перстня, но боярский был не таким пафосным. Тонкость же обращения в правильный банк заключалась в том, что банк по предъявлении перстня не только конвертировал древнее золото в современные деньги, но и, не задавая лишних вопросов, выдавал набор необходимых документов на то имя, которое указывал потребовавший этой услуги человек. Делалось это потому, что старому дворянству не всегда жилось легко и просто, так что случалось, что кому-то срочно требовалось сменить имя, а затем по прошествии времени вернуть себе подлинное. Делалось это, разумеется, не бесплатно, зато документы выдавались подлинные. Как это проворачивалось, совсем другой вопрос, и Маргот он был неинтересен. Ей просто нужны были деньги и документы, а ближайшее отделение Северного банка находилось в Стокгольме.

Дав своим ниссе поручение продолжать работать над ее подземными апартаментами и пообещав им вызвать их туда, где она поселится на более или менее постоянной основе, Маргот уехала в Стокгольм, и уже через трое суток оказалась счастливой обладательницей документов на имя Марины Захарьиной и небольшого, но достаточного в ее обстоятельствах банковского счета.

Распрощавшись с Бертилем Сваном, Марго решила пожить немного в Стокгольме, но тут же выяснилась одна довольно-таки неприятная вещь. Это для мастера Свана и Северного банка она была самодостаточной фигурой. Для властей Северного Альянса она была шестнадцатилетней девушкой, которой невозможно было, в силу своего возраста ни дом купить, ни машину напрокат взять, ни жить одной. Вернее, жить одной было можно, но только под приглядом социальных служб, которые для таких вот сирот, как она, выполняли роль опекуна. Впрочем, оставалась возможность обратиться за помощью в Дворянское собрание или в Объединённый Ковен Северного Альянса, но и там, и там ей тоже попытаются навязать опекуна и наставника. Однако, если уж без этого никак, то вариант с «дворянами» и «колдунами» казался ей предпочтительнее службы государственного призрения. Поэтому, находясь уже под временной опекой городской социальной службы, Марго отправилась прямиком в Ковен, так как там любое обращение выходцев из среды старого дворянства сразу же дублировалось сообщением в Дворянское Собрание.

Приняли ее в Ковене вполне приветливо, лишних вопросов не задавали, никаких попыток подчинить или «поставить на место» не предпринимали, но и Маргот не нарывалась. Она теперь вполне ориентировалась в этом мире и в этом обществе, чтобы ничему не удивляться и, более или менее, понимать все телодвижения окружающих ее людей. Поэтому представилась сиротой из провинции, не имеющей на этом свете ни одного родного человека, но желающей поселиться в Стокгольме, благо что финансовые возможности позволяют. Никто не возражал. Хочешь жить в столице, на здоровье. Можешь оплатить съемное жилье, тем более. Сможешь позаботиться о еде и о прочих надобностях, молодец. Но ты обязана учиться в школе, и это не обсуждается.

- Я могу сдать экзамены экстерном? – спросила она чиновника.

Оказалось, что может, но не сразу, потому что экзаменационная комиссия собирается один раз в триместр, и до следующей сессии осталось еще больше месяца. Делать нечего, пришлось снять в цивилизованном районе приличную квартиру, заселиться и, обложившись учебниками, попытаться понять, насколько хорошо она «помнит» школьный курс. Вообще-то, это было странно и непривычно, поскольку сейчас Маргот существовала, словно бы, одна в двух лицах. С одной стороны, она все еще оставалась той, кем пришла в этот мир: пятнадцатилетней, - почти шестнадцатилетней, - дочерью конунга Гёталанда и его форингом[39], боевым магом и серьезным бойцом. Эта Маргот так и осталась жить в шестнадцатом веке, переместившись физически в двадцать первый. Однако раздвоения личности, к счастью, не произошло, потому что, благодаря ритуалу, на свет появилась новая Маргот. Девушка, для которой, автомобили и компьютеры были не волшебной сказкой, а обыденностью, как, впрочем, и все остальное, что окружало ее в этом месте и в этом времени. Она теперь легко ориентировалась в современном городе, носила облегающие джинсы, что называется, не оставлявшие простора для воображения, пила так понравившийся ей кофе, ходила в кино и бродила по просторам интернета. Все это было ей доступно, но родным пока не стало. Во всяком случае, накупив в бутиках на Дроттнинггатан[40] массу красивого белья и несколько весьма эффектных купальников, она довольно долго не была уверена, что сможет показаться в таком виде перед другими людьми, даже если это будут одни лишь женщины. Две Маргот, прежняя и нынешняя, все еще не смогли договориться между собой на тему, «что такое хорошо, и что такое плохо». Но это был скорее рабочий, чем сколько-нибудь принципиальный вопрос, и он должен был разрешиться со временем сам собой, что на самом деле и происходило незаметно даже для нее самой в течение всего этого времени.

Итак, она жила в Стокгольме, готовилась к экзаменам на аттестат зрелости, ходила в зал боевых единоборств, где ввела всех местных бойцов в шок, показав, как на самом деле дерутся на шестах. Еще она посещала бассейн. Первая Маргот плавать не умела, а вот новая она умела плавать разными стилями и нашла плавание хорошей заменой обычным ее тренировкам с мечом, секирой и копьем. Другое дело, что пришлось все-таки пойти на компромисс с самой собой и одеть закрытый купальник, в котором, несмотря на его «закрытость», Маргот чувствовала себя совершенно голой. Однако решить вопрос с верховой ездой и магией ей пока не удалось. Просто покататься на лошади – невеликое удовольствие, а скакать по лесам и лугам ей никто бы не разрешил. Где-нибудь в сельской местности – пожалуйста, а в большом городе в ее распоряжении были только выездка и конкур, и на этом все. Но, в целом, все складывалось довольно хорошо, хоть и непросто, потому что она пока не знала, где и как устроить свою жизнь. Без семьи, без клана, без своего хирда[41], одна в новом для нее мире, она должна была придумать себе правильную судьбу, а это, по любому, требовало времени и усилий. Время у нее было, а трудностей бояться она просто не привыкла.

Так в трудах и заботах прошло три недели. А потом в ее съемной квартире зазвонил телефон, и жизнь снова сделала некий поворот. Крутой или нет, так сразу и не скажешь, но это по всем признакам был весьма неожиданный вариант развития событий.

- Здравствуйте, - ответил по-русски на ее шведское «алло» незнакомый и по всей видимости сильно немолодой мужчина. – Могу я говорить с Мариной Захарьиной?

Современного русского Марго не знала, а тот, на котором говорила и читала, был языком шестнадцатого века, и разница между этими двумя вариантами одного и того же языка была никак не меньше, чем между форнсвенска[42] и свенска, то есть, древним и современным шведским языком.

— У аппарата, - ответила Маргот все на том же ново-шведском. – Но я не говорю по-русски. Английский? Немецкий?

- Английский, - выбрал мужчина.

- Слушаю вас, - ей уже стало любопытно, что за деятель, говорящий на чужом языке, заинтересовался боярыней Захарьиной.

- То есть, вы и есть госпожа Захарьина? – спросил тогда мужчина. Английским он владел совсем недурно, но не настолько хорошо, как безымянная донор Маргот.

- Я-то Захарьина, - усмехнулась она насторожившись. – А кто вы, сэр?

- Прошу прощения, - чуть сдал назад напористый незнакомец. – Разрешите представиться, посадник Михаил Фёдорович Борецкий.

- Приятно познакомиться, - не выказав ни малейшего удивления, откликнулась Марго. – Или нет?

- Надеюсь, что да, - предположил посадник.

«Оптимист! – мимолетно подумала она. – Вопрос, что тебе от меня нужно, человече?»

- Итак, - сказала она вслух, предлагая Борецкому не тянуть кота за хвост и высказаться наконец по существу вопроса.

- Скажите, Марина, - перешел собеседник к делу, - кто вы по отчеству?

- У нас в Швеции патронимы[43] не используются, - отрезала Маргот, которой совершенно не хотелось вдаваться в такого рода подробности.

Ну, не говорить же этому неизвестному ей Борецкому, что, на самом деле, она Маргрет дочь Альгаута и не Захарьина, а Дёглинг.

- Понимаю, - тяжело вздохнул мужчина. – Мы с вами, Марина, незнакомы, а я задаю вопросы о вашей семье. Но дело в том, что, если вы Захарьина, то мы с вами, пусть и дальние, но все-таки родичи.

«Вот как? Но даже если и родственники, то очень дальние, - кивнула Маргот мысленно. – Можно сказать, отдаленные…»

- Набиваетесь в опекуны? – спросила она вслух.

- А разве вам не нужен опекун? – Закономерный вопрос, но опекунство – это предложение с подвохом, разве нет?

- У меня нечем поживиться, - резко расставила Маргот все точки над «i». – У меня нет ни дома, ни земель, ни банковских вкладов!

Разумеется, у нее имелся свой собственный банковский счет, но он был анонимным, и добраться до него было не проще, чем до крипты конунгов Гёталанда, где была спрятана сокровищница Дёглингов.

- О! – явно опешил Борецкий. – Но мне ничего из этого не нужно. У меня своего девать некуда!

И так он это сказал, что Маргот сразу же поняла, этому посаднику действительно не нужны ее деньги. Все обстоит с точностью до наоборот.

- Вам нужна наследница? – удивилась она.

- Да, но…

- Но это право нужно заслужить, - хмыкнула Маргот.

- Вы опять меня неправильно поняли, - возразил собеседник. – Мне нужен достойный наследник. Допускается даже наследница, но есть два непременных условия. Наследник должен быть моей крови и обладать магией.

- Но вы же Борецкий, а не Захарьин! – напомнила Маргот.

- Захарьины с Борецкими в близком родстве, - объяснил посадник. – В принципе, они слились с Борецкими еще полтора века назад. Род Захарьиных считается пресекшимся, оттого и мое удивление. Вы в самом деле носите перстень бояр Захарьиных?

- Женский перстень, - уточнила Маргот. – Но да, я Захарьина по крови, и я колдунья. У нас в Швеции таких, как я, называют вёльвами.

- Тогда нам надо встретиться и поговорить, сидя лицом к лицу, - предложил Борецкий. - Как вам такая перспектива?

«Звучит заманчиво, - решила Маргот, обдумав предложение. – Почему бы не попробовать?»

В конце концов, ей в любом случае надо было легализоваться, и стать приемной дочерью этого посадника из Гардарики было бы не худшим вариантом.

- Хорошо, - сказала она вслух. – Давайте встретимся. Когда вы сможете прибыть в Стокгольм?

Понятное дело, что ехать куда-либо, чтобы встретиться с этим предполагаемым опекуном, она не собиралась. Ему надо, вот пусть и едет.

- Завтра? – предложил мужчина.

«Быка за рога? – покачала она мысленно головой. – Торопится? Может быть, возраст подпирает? Ладно, пусть будет завтра».

- Хорошо, давайте встретимся завтра, - согласилась она вслух. – Где, когда?

- Как вы относитесь к средиземноморской кухне?

- Никак, - честно ответила Маргот, которая знала, о чем идет речь, но не «помнила», нравится ей эта кухня или нет.

- Тогда, давайте пообедаем в ресторане «Корвина Энотека». – Перешел Борецкий на деловой тон. – Ресторан расположен на Kornhamnstorg. Найдете?

- Не потеряюсь, - усмехнулась Маргот, еще не подозревая, что согласием встретиться с неизвестным ей стариком начинает новую главу своей жизни.

[1] Принц Амлед - персонаж средневековых скандинавских легенд, прототип принца Гамлета — героя трагедии Уильяма Шекспира «Гамлет, принц Датский». Выведен в «Деяниях данов» Саксона Грамматика, написанных в начале XIII века, и в «Хронике конунгов из Лейре». Амлед — сын Хорвендила, короля ютов, и Геруды, который мстит своему дяде за отца.

[2] Гёты — древнегерманское племя, в период с II в. до н. э по рубеж I и II тысячелетия населяли южную часть Скандинавии, в районе озёр Венерн и Веттерн. Вместе со свеями сформировали шведскую нацию.

[3] По-видимому, некий аналог комы.

[4] Гёталанд — один из исторических регионов Швеции, состоящий из 10 провинций. Географически находится в южной Швеции, на севере граничит с землёй Свеаланд, с глухими лесами Тиведен, Тюлоскуг и Кольморден, которые создают границу между двумя землями.

[5] Черная Мгла – разновидность темной силы.

[6] Вёльва или Спакуна — провидица в дохристианской Скандинавии. Вёльвы владели шаманическими практиками сейд и спа, позволявшими предсказывать будущее и вероятно даже моделировать грядущие события. Также вёльвы предположительно наравне с мужчинами использовали гальдр, это «голосовая» заклинательная методика, специфическая для скандинавского шаманизма.

[7] Фрайхеррина — жена или дочь фрайхерра. Скандинавский аналог титула «баронесса». В Швеции, как правило, фрайхерра именуют «бароном», но его жену при этом — фрайхерриной.

[8] Палас (замковая архитектура) — жилой дом во дворе большого замка, со всеми удобствами для проживания в условиях отсутствия осады замка (в условиях осады семья лорда переселялась в цитадель замка).

[9] Гаут или Гапт — в германской мифологии — мифический предок или бог в мифе о происхождении геатов.

[10] Вигилия (лат. vigilia — бдение) — время ночного караула. В легионах Древнего Рима время ночного караула подразделялось на четыре стражи — вигилии. Две вигилии — от заката до полуночи, и ещё две от полуночи до восхода: prima vigilia — первая стража; secunda vigilia — вторая стража; tertia vigilia — третья стража; qvarta vigilia — четвёртая стража.

[11] Ансгар (IX век) — святой как Римско-католической (день памяти 3 февраля), так и православной церкви (местночтимый святой Берлинской и Германской епархии, день памяти 16 февраля) — первый епископ Гамбурга, епископ Бремена, названный «Апостолом севера» за заслуги по распространению христианства в Северной Германии, Дании и Швеции.

[12] Геронов шар (aeolipile, эолипил, геронова турбина) — прототип паровой турбины, созданный в I веке Героном Александрийским и описанный им в трактате «Пневматика» под названием эолипил, что в переводе с греческого означает «шар бога ветров Эола».

[13] На самом деле не более сорока лет.

В 1420—1436 годах по проекту Брунеллески над средокрестием собора Санта-Мария-дель-Фьоре (Св. Марии с цветком) возвели огромный восьмигранный купол диаметром 42,2 м (купол древнеримского Пантеона имеет диаметр 43,2 м). Идея восьмигранного стрельчатого свода была уже намечена строителем собора Арнольфо ди Камбио в 1296 году. Его кирпичная модель высотой 4,6 метра и длиной 9,2 метра стояла в боковом проходе недостроенного здания.

[14] В Московском государстве так называли атласный шелк, который привозили из Венеции.

[15]Первым в Европе чеканку крупной серебряной монеты весом в унцию начал эрцгерцог Тироля Сигизмунд. Вначале в 1484 году им была выпущена монета из высокопробного серебра массой около 15,5 г.

В 1486 году он выпустил вдвое большую монету массой 31,83 г. Она содержала 29,23 г чистого серебра и была приравнена к 60 крейцерам — то есть соответствовала гольдгульдену (золотому гульдену), поэтому её назвали гульденгрош или гульдинер.

[16] Уппсальский (Упсальский) университет (Университет Упсалы) — старейший университет Швеции и всей Скандинавии, основан в 1477 году, находится в шведском городе Уппсала.

[17] Бирка (швед. Birka) — крупнейший торговый центр шведских викингов в 800—975 гг., который упоминается в житии «северного апостола» св. Ансгара и в сочинениях Адама Бременского. С XIX века отождествляется с небольшим островком Бьёркё на озере Меларен, которое в эпоху викингов было заливом Балтийского моря.

[18] Тюр — бог войны, хранитель воинских традиций, покровитель военных собраний и поединков, сын Одина; у него только левая рука, ибо правую он пожертвовал чтобы сковать волка Фенрира.

[19] Бритва Оккама (иногда лезвие Оккама) — методологический принцип, в кратком виде гласящий: «Не следует множить сущее без необходимости» (либо «Не следует привлекать новые сущности без крайней на то необходимости»).

[20] Ниссе – скандинавский аналог домовых.

[21] Ян ван Скорел, Ян ван Скорель, Схорель) (1495–1562) — голландский рисовальщик, живописец, архитектор и гуманист эпохи Северного Возрождения. Яркий представитель романизма в культуре Северной Европы.

[22] Инкунабула — книги, изданные в Европе от начала книгопечатания и до 1 января 1501 года. Издания этого периода очень редки, так как их тиражи составляли 100—300 экземпляров.

[23] Ин-фолио (in folio, 2°, Fo) — один перегиб, лист книги равен половине печатного листа, 4 страницы на печатном листе.

[24] Императив — требование, приказ, закон. С появлением кантовской «Критики практического разума» императив — это общезначимое предписание, в противоположность личному принципу (максиме); правило, выражающее долженствование (объективное принуждение поступать так, а не иначе).

[25] Образовано от слова «эфемерный», то есть, непрочный, мимолётный или мнимый, воображаемый, призрачный.

[26] Хусманскост означает традиционные шведские блюда из местных ингредиентов, классическую повседневную шведскую кухню. Название происходит от слова "xусман" (husman), «владелец/хозяин дома» (без прилегающей земли), и этот термин первоначально использовался для большинства видов простой еды в сельской местности. Подлинный шведский хусманскост использует преимущественно местные ингредиенты, такие как свинина во всех видах, рыба, крупы, молоко, картофель, корнеплоды, капуста, лук, яблоки, ягоды и т. д.; говядина и баранина используются реже. Помимо ягод, яблоки являются наиболее используемыми традиционными фруктами, которые едят в свежем виде или подают как ингредиент яблочного пирога, яблочного соуса.

[27] Херсир – барон.

[28] Квасир — в германо-скандинавской мифологии существо, возникшее из слюны асов и ванов, которые совершили обрядовое смешение слюны в чаше при заключении мира. Квасир был столь мудр, что мог отвечать на любой вопрос. Помирив асов и ванов, он отправился учить людей мудрости, но те мало прислушивались к словам маленького мудреца. Тогда Квасир отправился в Свартальфахейм. Там он встретил двух братьев-двергов — Фьялара и Галара. Они убили Квасира, а из его крови приготовили напиток. Каждый, кто хотя бы раз его пробовал, становился искусным поэтом, за что напиток был прозван «мёд поэзии».

[29] Около 250 миллилитров (стакан).

[30] Правильный многоугольник — выпуклый многоугольник, у которого равны все стороны и все углы между смежными сторонами.

[31] Сигил (от лат. sigillum, «печать») — символ (или комбинация нескольких конкретных символов или геометрических фигур), обладающий магической силой. Сигилы широко использовались магами, алхимиками и прочими «учёными средневековья» для вызова и управления духа или демона. Таким образом, сигил наряду с именем и формулой вызова играл немаловажную роль в гримуаре. Самые известные сигилы представлены в средневековых магических и алхимических книгах (в основном по демонологии): «Малый Ключ царя Соломона», «Печати 6-й и 7-й Книги Моисея», «Сигилы Чёрной и Белой магии» и других.

[32] Звезда Давида (ивр. — «Щит Давида») — древний символ, эмблема в форме шестиконечной звезды (гексаграммы), в которой два одинаковых равносторонних треугольника (один развёрнут вершиной вверх, другой — вершиной вниз) наложены друг на друга, образуя структуру из шести одинаковых углов, присоединённых к сторонам правильного шестиугольника.

[33] Сакральность (от англ. sacral и лат. sacrum — священное, посвящённое Богу) — свойство вещей, понятий и явлений, обозначающее их отношение к божественному, религиозному, небесному, потустороннему, иррациональному, мистическому и отличающее от обыденных аналогов.

[34] Сумеречное помрачение сознания (син. сумеречное расстройство сознания) — синдром помрачения сознания, возникающий внезапно и проявляющийся глубокой дезориентировкой в окружающем пространстве с сохранностью привычных автоматизированных действий.

[35] Грогги (от англ. groggy — пьяный, непрочный) — одномоментное ухудшение состояния находящегося на ногах боксёра или бойца ММА после получения им удара в подбородок. Происходит из-за сотрясения ушного лабиринта.

[36] Палеография — вспомогательная историческая дисциплина (специальная историко-филологическая дисциплина), изучающая историю письма, закономерности развития его графических форм, а также памятники древней письменности в целях их прочтения, определения автора, времени и места создания.

[37] Скрамасакс ("Большой сакс") — толстый боевой нож или короткий меч германских народов, широко применявшийся викингами в качестве запасного оружия. Представляет из себя удлинённую и утолщённую версию ножа сакс, длина клинка может доходить до 55 см, шириной не более 3 см, но весьма толстым в обухе, около 1 см. Клинок однолезвийный, с заметным скосом от острия к обуху.

[38] Коллар (collar — «ошейник») — историческое мужское ожерелье, известное в Европе со времён Средневековья. Как правило, имеет вид массивной золотой цепи с подвесками. Символизировало власть и статус владельца, например, его титул и звание.

[39] Форинг — правая рука конунга в походе, выполнял командные функции.

[40] Дроттнинггатан — главная торговая улица Стокгольма. Начинается в районе Норрмальм от моста Риксбрун и проходит на север до Обсерватории в районе Васастан. Название со шведского переводится как улица Королевы. Дроттнинггатан была проложена в первой половине XVII века и получила название в честь королевы Кристин.

[41] Хирд — боевая дружина в Скандинавии эпохи викингов, имевшая возможность сражаться группами от всего состава до пар воинов. Хирд подчинялся конунгу, ярлу или херсиру. Как правило, дружинники-хирдманны полностью повиновались вождю, представляя собой подобие семьи.

[42] Древнешведский язык (швед. fornsvenska) — период в истории шведского языка, традиционно разделяемый на рунический шведский (ок. 800—1225 гг.), классический древнешведский (ок. 1225—1375 гг.) и поздний древнешведский (ок. 1375—1526 гг.). Древнешведский язык развился из восточноскандинавских диалектов древнескандинавского языка.

[43] Отчество (в специализированной литературе также патроним) — часть родового имени, которая присваивается ребёнку по имени отца. Вариации патронимических имён могут связывать их носителей и с более дальними предками — дедами, прадедами и т. д.

Вообще-то, Маргот лукавит. Норманы тоже использовали отчества в форме fils de Gérald («сын Джеральда»).